Красная папка

Давно известно, что люди осознают цену любимой вещи, только потеряв её. Будь то потрёпанная старая закладка, старательно сделанная чадом, или же дорогая вещица, подаренная другом… Вполне возможно, вы убедились в этой нехитрой истине на личном опыте. Гилберт не думал, что когда-нибудь будет так стоять посреди комнаты, курить старые сигареты и ощущать внутри себя тяжкую боль, что стискивала его дрожащее сердце. Он бы засмеялся вам в лицо, сказав ему, что будет жалеть о чем-то в будущем. Однако жизнь зачастую преподносит сюрпризы. И ускользнуть от её усмешки не под силу никому. Он жил совсем недолго в то время, когда встретил его. Тот выглядел суровым, но по-своему печальным мужчиной, с чьего первого взгляда можно безукоризненно сделать вывод о том, что этот человек несчастен, но признаться в этом не позволяет ему гордость и самолюбие. В тот крайне пасмурный день (пасмурный именно в душе Гилберта), мальчик увидел его впервые. И он ему тут же не понравился: тот излишне величественно вышагивал по комнате и глядел чересчур дерзко на всех и вся; то есть так, как обычно смел глядеть Гилберт, который умудрился выйти из себя, когда этот «приятный гость» начал прямо безосновательно говорить о том, что мальчик на самом деле сущая девчонка, — Гил в тот момент не видел ничего: врезал наглому взрослому по заслугам, но, к его удивлению, тот просиял, как цветущий средь роз сорняк. А когда добрая воспитательница известила о том, что этот «милый молодой человек» отныне является полноправным отцом Гилберта, мальчишка чуть не потерял дар речи. Он никогда не мог подумать, что найдёт приют у такого отстранённого и крайне грубого человека, как у Александра Брагинского. А буквально через несколько минут Гилберт узнал, что у него появился и новый брат — его заклятый враг, найденный набожным спутником этого посланника Ада. Но тем не менее, этот человек был до крайности неприятен. А его самомнение и самодозволенность раздражали бывшего детдомовца. Насмешки, подколы, прямым подтекстом высмеивали не только Гилберта, но и его новую семью: Ивана и жену Александра. Однако в конце концов его пыл был усмирён, ведь отец тут же поставил условия, по которым требовал беспрекословной покорности и послушания. Под простыми язвительными замечаниями, Гил расслышал и святую истину, как выражалась его новая мать. Да, его отец был очень странным и резким человеком, но не лишённым достоинств. Во-первых, он — чрезвычайно сильный (не только физически, но и душевно). Во-вторых, у него присутствует явное чувство юмора, но напрочь отсутствует чувство меры, из-за чего в семье не редко могли созревать ужасные скандалы, если б только спутник его жизни не был настолько благоразумен и учтив, избегая малейшей провокации. И Брагинский, хоть и нехотя, всё же постепенно остывал, будучи достаточно холодным человеком; и всё было спокойно, как прежде. А ещё он всегда смеялся последним, умел выходить из разных ситуаций «сухим», при этом сохраняя невредимым своё достоинство. Впрочем, Александр стал идеалом и примером для подражания Гилберта. Особенно, когда начал заниматься воспитанием — сразу же обещал пристроить вечного хулигана в спортивную секцию, чтобы тот выпускал пар на мишенях и добровольцах, чем на окружающих и, конечно, «не получал люлей». Выбор пал на борьбу. И здесь Гил чувствовал себя как рыба в воде: он понимал свою безнаказанность, но всё же обещал быть аккуратнее. Тем более, рвение у него поджигалось с новой силой, стоило заметить одобряющий и скупой взор отца или зашуганный взгляд младшего брата (которого поклялся оберегать любой ценою). Так и началось первое «сближение». Кстати говоря, потом выяснилось, что «мама» на самом деле не совсем мама, а настоящая монашка, но, к удивлению обоих усыновлённых, мужского пола. Но Гилберт только потом узнал, каким образом этот союз сумел выудить разрешение на усыновление — нынче связи превыше всего. Правда, с «мамой» сблизился более Ваня, нежели Гил — тот предпочитал молчаливую компанию отца, чем невинный обет матери. (Часто Гил задавался вопросом «как же эти двое стали настолько близки?..») Шли дни, месяцы; незнамо сколько минут и секунд! И наконец школа да секция были позади. Впереди была взрослая жизнь, которую подростки одновременно жаждут и боятся. Но и тут на Гилберта снизошло благословение отца: тот просто в одно мгновение выгнал его из дома, чтобы тот самостоятельно искал колледж и работу. Но Гил только теперь понимает, что тогда был удостоен титулом «наследника», хотя тогда несомненно злился на «оборзевшего батю». Но и эта ступень была преодолена с косвенным вмешательством родителя (хотя тот никогда в этом не признается). И даже после, когда им с Иваном пришлось уходить из родительского дома, связь с домашними и, пожалуй, родными их не ослабла. Напротив, тяга удвоилась, как и желание её поддерживать. Но, увы, как это обычно бывает, огонь потухает и на смену ему спешит обыденность. Гилберт привык жить с братом, привык быть вне родительского дома, привык жить своей жизнью. И даже не заметил, как упустил тот момент, когда в нём нуждался отец. Вечные жалобы его Гил воспринимал в штыки. А когда спохватился, то было уже поздно. Таблетки от старости пока не существует. Гилберт — эгоист, как и его отец. Но он не лишён поистине высших чувств, как, вполне возможно, старший Брагинский. Связь из-за болезни Александра вновь сплотила семью; «мать» (его вошло называть так в привычку) души не чаял в этих минутах, прибывая в вечных молитвах, неоднократно прося Брагинского исповедоваться. Но тот наотрез говорил «нет». А потом ему стало хуже… Но ехать в больницу этот упрямец не собирался, отличаясь крайней неприязнью к представителям этой профессии. Но благодаря мольбам «матери», Ивана и Гилберта, того удалось перевезти в больницу. Однако…

…поздно уже было бороться за эту жизнь.

И в одну секунду тот, кого так любит и глубоко уважает Гилберт; тот, кто всегда давал дерзкие и раздражённые, но правильные советы; тот, кто до последнего не верил слову «смерть» — встретился с нею лицом к лицу. И принял, бесшумно отправляясь в мир усопших…

…почему мы именно в секунду потери осознаём всю привязанность и необходимость?..

— Гилберт, — мягко шепчет Иван, до этого призрачно появившийся из-за белой двери. Но брат его не слышал; для него существовало это мокрое окно, залившееся слезами осеннего дождя, силуэты бегущих от стихии людей и запах старых, дешёвых сигарет, отдающие знакомым и родным запахом недавно умершего; казалось, будто его дух всё ещё присутствовал здесь… Гилберт глубоко затянулся, как это обычно делал отец, выдохнул на тут же запотевшее стекло облачко дыма — то расплылось в пустоте, словно померещившийся во мраке фантом… Ваня подходит ближе и тоже глядит в окно, где открывалась грустная картина их унылого города — Больница стала молчаливым кладбищем. Брат, сейчас глядящий на дрожащие капли, молча держал себя в руках. Но глаза его были по-прежнему красны. — «Мама» не находит себе места…- шепчет Ваня дрогнувшим голосом; его душили черти.- Молится прямо там… На полу…- опять добавляет он. Но его брат оставался в безмолвии. Слишком опасно говорить что-либо сейчас. Нужно держаться сильным ради отца…- Ты бледный, Гил. И замолкает. Наблюдает, как Гилберт выдыхает очередной клубочек дымки, в свою очередь тайно затягиваясь этим запахом. Его фигура вновь печально поникла. — Это… Это папины? — спросил Иван, поднимая свой взгляд на альбиноса. Тот же осмеливается оторваться от окна… И видит перед собой убитого горем человека, не менее бледного, нежели Смерть. Теперь он не был похож на себя: тьма произошедшего нависла над их семьёй… — Да, папины, — с болью отвечает Гилберт, жадно прижимая чёртову сигарету к губам, хотя курить эту дрянь было несказанно противно… Но внутри нечто жаждало это, а отказать шепоту было подобно смерти… Блестящие влагой очи брата прикрыли светлые ресницы. И Гилберт вновь отворачивается от его лица. Слишком больно сейчас внутри, что описать эту боль невозможно, а понять её сможет лишь тот, кто терял когда-то своего близкого. Альбинос вздрагивает, когда холодные пальцы смыкаются у него на поясе. Ваня уткнулся носом ему в шею и сжал в объятьях, верно, пытаясь успокоить. Гилберт даже чувствовал, как тот дрожал, иногда особенно ощутимо: самообладание грозило взорваться, высказывая наружу всё то, что мечтает вырваться. И эта поддержка наоборот срывала оковы с наигранного льда на лице. Оно часто кривилось и искажалось болью. Гил курил сигареты, глядя в окно и слушая, как в соседней комнате плачут над телом покойного. И Ваня тоже слушал, манно втягивая в свои лёгкие полупрозрачный дым — единственное, что осталось от родного человека, не считая воспоминаний, которые умрут вместе с их хозяевами, будут похоронены с ними же в холодной могиле.