Запад и Восток.

Хандзо хочет быть ещё сильнее, чем раньше. Для этого нужно совсем немного — обуздать свой дух, найти покой, отпустить старые обиды и… Смириться с одиночеством. Последнее даётся ему тяжелее всего. Наследнику клана, с детства окружённому людьми (связанными с мрачными делами, а всё же живыми — до поры, до времени), становится тоскливо в те моменты, когда он осознаёт, что последний раз открывал рот для разговоров три дня назад — возмущённый оклик, когда какой-то осёл толкнул его в толпе. Это не дело. Но таков путь принятия, и Шимада смиряется с этим, устраиваясь в дешевеньком мотеле на полу: кровати кажутся слишком мягкими после привычных футонов, да и внутренние запреты мешают — не заслужил он комфорта. Не сделал ещё ничего такого, чтобы можно было спокойно награждать себя полноценным отдыхом. И уже никогда не сделает, если помнить, с каким позором он покидал семью. И в такие моменты, когда ему становится бесконечно одиноко, настолько, что хочется выть и кидаться с разговорами на всех подряд, он развязывает холщовый мешок и достаёт оттуда то, что помогает ему помнить: да, сейчас он один, сейчас он далеко от того, кто всегда готов его поддержать, но это не значит, что одиночество будет длиться вечно. Небольшая кипа писем в потёртых конвертах, жёлтых и потёртых от того, сколько раз Ханзо их доставал и перечитывал, снова оказывается в его руках. Это лишь малая часть из них — раньше Джесси имел привычку писать ему письма и складывать в стол или высылать каждый раз, когда у него появлялась хорошая или красивая мысль. Новая мысль — новое письмо, короткое и отрывистое. За время путешествия Ханзо их скапливалось не меньше десятка, а так как путешествий в его жизни было много, письма начинали занимать достаточно места, чтобы провести серьёзный разговор и придти к общему решению: пусть лучше это будут длинные письма, которые составляли не один день, но не в таком количестве. С тех пор Джесси пишет меньше. Они, конечно, созваниваются и пересылают друг другу фото и сообщения, потому что ещё не достигли того возраста, когда от технологий спасаются, как от чумы, да и вряд ли в их мире такое может произойти. Но в письмах есть какая-то своя особая магия, которую чувствует даже далёкий от этого восточного мистицизма Маккри. Одно из писем, самое любимое, Ханзо хранит ещё с того времени, которое он обозначил как «век коротких записок». Он перечитывал его десятки, может, даже сотни раз, но это всё ещё вызывает в нём чувства, сильные, как и при первом прочтении. Это — самое искреннее признание. «Прости, что я пахну сигаретами, смотрю на тебя всё время, и смеюсь слишком громко, и за то, что мой голос дрожит, когда ты говоришь мне красивые вещи, которые не предназначены для таких, как я.»