My own worst enemy

Дисклеймер (да, читать обязательно). Да, эта часть – полное дерьмо. Соплей вагон и маленькая тележка, экшна по минимуму, да ещё и напиано всё через одно место. Я предупредила. Саунды: Zella Day (Male Pitched) – Shadow Preachers Within Temptation – A Demon’s Fate Within Temptation – Our Solemn Hour Within Temptation – See Who I Am WT шикарны *_*

***

We both unsettled nighttime creachers Shadow preachers Nighttime creacher You make me wanna love, hate, cry take every part of you You make me wanna scream, burn, touch, learn every part of you You wanna break, you break alone You wanna leave, you're on your own Zella day – Shadow Preachers

Настроение большинства людей зависит от погоды. Если на улице дождь, погода промозглая и туманная, а небо заволокли свинцовые тучи, даже самый убеждённый оптимист может загрустить. Но любая непогода не вечна, и после обязательно взойдёт солнце, освещая залитый водой город, переливаясь бликами в лужах. Даже самый сильный ливень когда-нибудь закончится, уступая пока что слабым, пробивающимся сквозь плотную завесу серых облаков лучам. Но если внутри ты чернее тучи, а восхода солнца даже не предвидится, остаётся лишь молча сидеть и рефлексировать, не реагируя ни на что. Если проблем выше крыше, а решение даже близко не маячит – налейся чаем по самые уши. По крайней мере, именно так поступил Шерлок, когда его стошнило после того, как он на пробу выпил стакан коллекционного коньяка, бессовестно свистнутого у Майкрофта. Хотя тот даже если бы и заметил, не особенно расстроился – ему чего только не тащат в попытках задобрить. Куда страннее было то, что организм, привыкший к самым разным видам наркотиков, внезапно оказался таким чувствительным к алкоголю. В любом случае, пришлось перейти на чай. Со стороны выглядело как дрянной фильм про Англию, режиссёр которого её и в глаза не видел, а просто вдохновился такими же дерьмовыми кинолентами и понёсся снимать с криками «Яжтворец!». Самое идиотское клише, которое только может быть – британец, пьющий чай такими темпами и в таких объёмах, будто от количества выпитого зависит его жизнь. Не хватало только русского в шапке-ушанке, на медведе, с водкой в одной руке, балалайкой в другой, матрёшкой в третьей… в кармане и необъятных размеров американца, увешанного пакетами из макдональдса в обнимку с дядей Сэмом. Так или иначе, это была уже пятнадцатая чашка за последние два часа. Периодически Шерлоку думалось, что ещё немного – и чай польётся у него из ушей. Но, тем не менее, он продолжал. Джон подозрительно косился на друга, но не слишком старался его разговорить. Хотя, кажется, уже строчил смс Британскому Правительству с прискорбной новостью – его брат окончательно сошел с ума. Джону временами казалось, что он способен ужиться с кем угодно. Даже если бы его соседом оказался человек, которому нравилось изображать Джеки Чана, и который в минуты особенного возбуждения скидывал с себя одежду и принимался с пронзительным воинственным «Кийа-а-а!» носиться по комнате, время от времени делая резкие выпады ногой в сторону своего зеркального отражения. Скромная же роль самого Джона заключалась бы в том, чтобы молчаливо восхищаться его пластичностью (А что поделать? Не вступать же с ним в поединок!). Ватсон бы и ухом не повёл. Но Шерлок был совершенно невыносим. Детектив зачем-то притащил домой лилии (на которые у Джона была аллергия) и засыпал ими всю гостиную, заявив, что это сюрприз для миссис Хадсон. Хотя доктор точно знал, что домовладелица уехала в Белфаст навестить какую-то свою старую подругу, и минимум неделю в Лондоне не появится. А затем Шерлок вообще ушёл в глухую несознанку, упёр к себе в спальню один из чайных сервизов и ни на что не реагировал. Правда, время от времени выходил в гостиную, садился в кресло и продолжал молчать. Ватсон подозрительно косился на друга, когда тот, уйдя в чертоги разума, бормотал что-то подозрительно похожее на «Мориарти», но благоразумно молчал, понимая, что говорить что-либо бесполезно. Лишь однажды не выдержал, переспросил, что именно говорит детектив. Но тот, слегка удивлённо взглянув на доктора, словно отгородился глухой стеной. Зато бормотать перестал, равно как и вообще говорить. Через неделю напряжённого молчания Ватсон не выдержал, позвонил Майкрофту, жалуясь на поведение друга. Тот лишь бесцельно покружил вокруг застывшего (хотя правильнее было бы сказать «зависшего») детектива, прежде чем сказать нечто вроде «легче застрелить, чем лечить» и умотал в закат. Как ни странно, визит старшего брата подействовал на Шерлока – тот наконец вышел из "полузависшего" состояния, начал кое-как общаться, есть, и даже взялся раскрыть пару дел, которые Скотланд-ярду оказались не под силу. Правда вёл себя ещё более странно – просто молча осматривал место преступления, периодически застывая на месте и глядя в одну точку, затем словно выходил из транса, сообщал инспектору, кого и почему следует задержать, и так же молча уходил, ни на кого не оглядываясь и ни с кем не общаясь.

***

Ещё никогда в жизни Шерлок не чувствовал себя настолько паршиво. Внутри что-то взрывалось, раздирая измученную душу на тысячи осколков и не позволяя ей срастись. Все эти годы именно та ненормальная, глупая надежда удерживала его от падения. И теперь, стоило лишь шансу, что что-то может стать реальным, что что-то может вернуться, появиться, он испугался. Ему оставалось лишь кусать в бессильной злобе губы и скрежетать зубами, покрываясь липким потом от сжигающего его желания упасть наконец, и от ещё более мучительной невозможности сделать это… Уничтожить. Выжечь. Два коротких, рваных слова, яркой вспышкой промелькнувших в мозгу, в которых чувств и эмоций заключалось больше, чем в самом откровенном крике. Он скучал. Казалось, это иррациональное, не поддающееся логическому объяснению чувство должно было исчезнуть ещё давно… Но стало лишь хуже. С момента смерти Мориарти не было совершено ни одного преступления, дотягивающего хотя бы до отметки «выше ожидаемого», не говоря уж об уровне преступлений, созданных криминальным гением. Раскрывая очередное дело, убого замаскированное под несчастный случай, суицид, или, что уж совсем смешно, проделки приведений, Шерлок всё чаще ловил себя на мысли, что скучает по временам Большой Игры, по едва не выворачивающим мозг ребусам, и по самому Джиму. О последнем вообще думать не хотелось, но воспоминания о криминальном гении давали о себе знать всё чаще, и вскоре накрепко засели в голове, подобно большой занозе. Тогда всё было по-другому. Сложные ребусы, заставляющие гениальный мозг хорошенько поработать, изощрённейшие загадки и гениальные преступления, не дающие и на секунду усомниться в их авторе. Это было действительно невероятно – во всех смыслах. И теперь он этого лишён. Парадокс – пока криминальный консультант ходил по грешной земле, Шерлок спал и видел, как однажды сможет распутать его накрывшую полмира паутину, добраться до удобно расположившегося в центре паука, и убрать его. Не важно, куда, лишь бы Мориарти получил, что заслуживает. А теперь, когда консультирующий преступник представился, вдруг оказалось, что без него и делать-то особо нечего. Ну скажите на милость, кому может быть интересно расследовать бытовое убийство, или убийство на почве вопиющих расхождений во взглядах с оппонентом, или убийство… Всё это было нудно, тупо и совершенно неинтересно. Разум словно истончился, стал изменчивым. Порой Шерлоку казалось, что он попал в лабиринт и теперь до конца жизни обречён блуждать в потёмках, шарахаясь от одного миража к другому, пытаясь отделить реальность от вымысла, а луковицы правды от ненужной шелухи. И всё чаще Шерлоку думалось, что своей смертью Мориарти отомстил ему. За долгое игнорирование, за своё одиночество. За всё. Слова эхом отдавались в висках, когда перед глазами встаёт мёртвое лицо криминального гения. И если бы не кошмарный серый цвет лица, отпечаток, мгновенно оставленный смертью, можно было бы подумать, что Джим просто притворяется, берёт его на испуг. Что ещё секунда – и чужие ресницы дрогнут, и на Шерлока вновь насмешливо взглянут тёмные глаза. Живые. А память продолжала услужливо подкидывать всё новые кадры. Кадры, от которых и так призрачная теперь ткань реальности рвалась, окончательно оставляя один на один с безумием. Шерлок всегда был сдержанным, порой живущим чужими, наигранными эмоциями – когда те требовались. Хороший актёр. Детектив легко мог изобразить радость, страх, удивление – да всё, что угодно, не показывая то, что он чувствовал по-настоящему. Но сейчас он больше походил на усталого, уже безразличного ко всему человека. И, тем не менее, нуждался в чьём-то присутствии. Без интересных дел, без эмоций. Без драйва. Единственное, что у него было, так это постоянная, когда-то давно затеянная борьба с Мориарти, пусть и король преступного мира всегда был на шаг впереди. Сейчас Шерлок не имел и этого. У него не было ничего. Теперь внутри всё разрывалось, будто от потери чего-то близкого, едва ли не родного. Казалось, он потерял часть своего прошлого, часть самого себя… и сейчас она вопила, умоляя помочь вернуться назад. А он был бессилен. Он не мог ничего сделать, кроме как просто знать. Вина… Боль. Осознание собственной никчёмности. Борьба с самим собой не проходила просто так, оставляя где-то глубоко внутри глубокие, сочащиеся кровью шрамы. Он сражался; он изо всех сил старался сражаться. Только не поражение, нет. Нельзя позволить этому захлестнуть себя, нельзя выходить из равновесия. Нельзя сдаваться. Жить наперегонки со временем, чтобы не оказаться в плену агрессивно атакующих воспоминаний, бороться. Наивно полагая, что сможет что-то изменить. И чувствовать, как внутри тяжело, тяжелее, чем было прежде. Поражение с оглушительным грохотом, давя на барабанные перепонки, разрывая голову, подступало всё ближе. Всё, что осталось позади, теперь стало иллюзией. Ничтожная и жалкая, словно обрывок сна, которому никогда не стать реальностью, она исчезала в пустоте, похожая на тонкую ленту паутины, свитой меж ветвей и безжалостно уничтоженной чьей-то грубой рукой. Все талантливые люди, осознав свою уникальность, становятся тщеславны и требуют подтверждения своему гению, одерживая одну победу за другой. Не важно, какой ценой. Не важно, над кем. Для них осязаем, наполнен жизнью и кровью только их талант. Он такой же разумный, такой же тщеславный и коварный, как настоящий живой человек, он так же умеет желать и так же умеет добиваться желаемого. Он нашёптывает в уши невероятные соблазны, он обнимает за плечи ласковыми мягкими руками, заманивает насмешливым взглядом тёмных глаз, рассыпает роскошные смоляные волосы, отгораживающие от всего остального мира, касается шеи влажными губами, его вкрадчивый коварный голос сладкой музыкой льётся в разум, и устоять так сложно, так невероятно трудно устоять перед той песней, что поёт этот неземной голос. А боль служит отрезвляющим фактором. Боль приземляет. Она сжигает всю мишуру и ничтожную шелуху, вычленяя то единственное, что действительно важно. И, какого бы ты ни был высокого мнения о себе, с первым же действительно серьёзным её прикосновением хочется отбросить прочь все игры, и найти выход, решить загадку, чтобы боль отступила. Кто-то справляется и находит в себе силы продолжить свой путь, кто-то не выдерживает, ломается и падает далеко-далеко вниз. А кто-то топчется на перепутье, никак не решаясь принять решение. У каждого человека в этой жизни есть две дороги, и в начале каждой из них его поджидает проводник. Они терпеливо стоят и ждут, кому наконец протянут руку. И тогда это рукопожатие вряд ли когда-нибудь разомкнётся. Беда в том, что внешне проводники очень похожи, и спутать их крайне легко. У любого, даже самого гениального человека есть боязнь выбрать не того спутника, шагнуть не туда. Шерлок никогда ранее не ощущал её полностью – лишь самые тонкие, самые слабые отголоски, едва ли не мягкие адреналиновые уколы. А когда почувствовал в полной мере… Ему этот страх показался похожим на липкие паучьи сети, опутавшие пространство так густо, так плотно, что походили на почти ощутимый тонкий ковёр. Как символично… И в центре этого живого, дышащего, ранящего болью страха, был он сам. Боль и страх всегда идут рука об руку. Они ехидно перехихикиваются, плетя свои ловушки, потирают лапки, предчувствуя ещё одного идиота, ещё одну глупую жертву. Стоит лишь оступиться – и их цепи больше никогда не отпустят, ни за что не дадут уйти. Слишком высока ставка. Ещё боль и страх являются катализаторами, замечательным подспорьем для следующего хищника – ненависти. Её едкая волна отвратительной дрожью взбирается вверх по позвоночнику и ударяет в мозг кровавой вспышкой, лютой, горькой судорогой. Окончательно порабощает, полностью захватывает власть. Ненависть хорошо притворяется. Она умело мимикрирует, превращаясь во что угодно другое – от любви до желания поесть. И зачастую в таком виде и застывает, остаётся навсегда. Ненависть – хитрый зверь, один из самых коварных хищников, но и с ней можно справиться, стоит лишь найти способ выплеснуть накопленное, распознать и сдёрнуть новую её шкуру. Вот только когда ей становится любовь… Ненависть и любовь – гремучий коктейль, способный отпугнуть самого жуткого монстра, бросая тень на всё, что было вокруг. Свет привлекает всех. А ты попробуй найти того, кто полюбит твою тьму. Твои тщательно скрываемые слабости, становясь ещё одной, новым звеном. Ту личность, что остаётся, когда летят к чертям тысячи масок. Кто примет твоих демонов, твоих маньяков, эгоистов, подлецов, негодяев и трусов. Жутковатое зрелище, правда? Попробуй найти того, кто без страха посмотрит на твоё настоящее лицо, кто прочтёт правду в твоём сердце. И останется рядом, не смотря ни на что. В этой паутине лжи, в полном мраке. Без надежды на то, что однажды вы оба сможете выбраться из чернильных ледяных вод темноты и отчаяния и глотнуть свежего воздуха счастья и покоя. Он будет видеть твои уловки, сможет нанести удар изнутри, но… никогда не сделает этого. И – оставшись навсегда под кожей, растекаясь по венам – не сломает тебя. Будет сгорать от желания сделать это, утянуть в убийственное пламя – но не сделает этого. Поделится своим огнём, тёплым, согревающим. Будет рядом не за что-то, а вопреки всему. Станет самой ненавистной слабостью и невероятной силой одновременно. Закрой свои глаза и ты почувствуешь себя хорошо. Нет больше лжи и нет больше сказок**. Мир останавливался и замирал, и наступал покой, такой хрустящий и ломкий, словно он уже взошёл на свою вершину, добившись своей цели, и, стоя на вершине мира, вдыхал обжигающий воздух такой желанной свободы. Но это была лишь иллюзия. Он никогда не будет свободен. Каждый миг его бытия был словно пропитан несвободой и осознанием того, что он обречён жить с этим до конца жизни. Потому что прекратить это уже давно нет возможности. Или всё же?... Всё перевернулось, полностью сменяя вектор мыслей и чувств. Вокруг витало что-то подозрительно знакомое, что-то, принадлежавшее прошлой жизни, которая, казалось, навсегда сгорела в огне. Все жизни кончаются, все сердца разбиваются. Любовь – это порочный мотиватор. Но ведь это не любовь; просто не может быть ею. Это безумная одержимость, зависимость, ненависть за то, что криминальному гению непостижимо удалось стать очередной слабостью великого детектива. Очередной и – вот ирония – самой сильной. Но не любовь. Ведь так? Чёртов Мориарти пролез в самое его сердце, в самые глубокие тайны разума и повсюду теперь горит выжженное им клеймо. Оно не отмоется, не зарубцуется и не затянется. Никогда. Душа, отмеченная этим ожогом, мертва. Джим выжег её, выпил, уничтожил. Убил. Самая страшная пытка на свете – сидеть и думать, как всё могло бы сложиться, поведи ты себя иначе. Это убивает, занимая твои мысли каждую секунду. С этим невозможно бороться, это невозможно прогнать. Как самый страшный яд, иллюзорные картинки проникают в голову, рисуя изображение альтернативной реальности, сея смятение и страх. Ведь можно, можно было не пытаться, чем теперь снова и снова думать, как бы всё могло сложиться, будь он чуточку посмелее!... Чувствовать это – всё равно, что удерживать в кулаке цунами, таить в груди смерч, сметающий всё на своём пути. Мёртвая душа будет дальше существовать с этой болью. День за днём, час за часом. Эта боль не ослабеет и не забудется. Она вплетена в клеймящее её пятно. Любовь… Любовь. Почему опять всё сводится к ней? Почему вся его жизнь - одна сплошная ошибка, связанная с этим проклятым чувством? Почему именно то, к чему у него не было вакцины, не было иммунитета, сыграло всю роковую роль? Жизнь будто бы вновь предъявляла свои счета, снова и снова подсовывая то, чем он никогда не сможет обладать при всём желании. Но даже, если… Как бы не хотелось, он просто не может позволить себе поддаться на эту уловку. Этого нельзя допускать, нельзя… Иначе он точно и навсегда станет наркоманом этого горького, глупого и безрассудного чувства. И когда… если наркотик станет доступен, то… То это можно будет назвать полноценным концом великого Шерлока Холмса.

***

Шерлок никогда не делал то, что ему говорят, особенно если в роли советчика выступал старший брат. Это было прямо-таки своеобразным развлечением – послушать, что скажет Майкрофт, и сделать ровно наоборот, даже если никакой видимой (невидимой, впрочем, тоже) пользы это не принесёт. Похож на придурочного котёнка – его за уши тащишь к миске с молоком, а он упирается. Результат, как говорится, налицо, причём частично даже в прямом смысле. Детектив постепенно начинал походить на ожившего мертвеца – бледное лицо, ещё больше заострившиеся скулы, да ещё и бессмысленное молчаливое шатание по дому в комплекте. А глаза словно два пустых аквариума – вода красивая, прозрачно-голубая, и декоративные камушки живописно разложены на дне, только вот все рыбки давно передохли. Майкрофт, похоже, окончательно забил на брата, предоставляя его вернувшейся от подруги миссис Хадсон и Джону. Они попеременно (а иногда и сразу вместе) принимались приставать к младшему Холмсу, стоило тому сделать шаг за пределы комнаты. Шерлок, ты чего такой мрачный, Шерлок, ты почему ничего не ешь, Шерлок, приходил Лестрейд, просил помочь с очередной ерундой. Вся гоп-компания Шерлоку порядком поднадоела – они были похожи на хор из греческой трагедии, появляющийся всегда некстати и к концу сюжета начинающий неумолимо раздражать. Решение посетить Шерринфорд пришло спонтанно – Шерлок бы и сам толком не объяснил, чего ожидает от визита к сестре. Вряд ли бы она могла порекомендовать что-то дельное – откуда ей знать об этом маленьком филиале ада, в который постепенно и неумолимо превращается жизнь младшего брата? И всё же необъяснимое желание никак не хотело оставлять детектива, так что, ещё немного для приличия подумав, он позвонил Майкрофту. Тот спорить не стал (а то мало ли, что ещё Шерлоку в голову взбредёт), да и незачем было. Лишь сказал, что у него нет ни времени, ни желания сопровождать его, и попросил ничего не натворить. Так что теперь детектив мялся перед дверью, почему-то не решаясь войти. Словно Эвр могла сказать ему что-то очень неприятное. Вроде того, что миссис Хадсон торгует кокаином, устраивает бои без правил и переправляет нищих молдаванок в турецкие бордели. Хотя Шерлок бы не удивился. Да ну, ерунда какая. Ещё не хватало, чтобы он начал доверять каким-то глупым чувствам. Как показывает практика, полагаться на эмоции – самое идиотское, что он когда-либо мог сделать. − О, Шерлок, − Эвр, казалось, была совсем не удивлена, когда к ней заявился младший брат. – Я думала, ты придёшь несколько раньше. − В смысле? – поинтересовался Шерлок, подходя ближе. Стекло, вообще-то, слышимости не мешало, но топтаться у двери было бы просо глупо. − Тут Майк был, −пояснила она. – рассказал о твоей… драме. Вот как? И что же он тут делал, интересно? Неужели решил посоветоваться, как найти управу на поехавшего младшего. Вообще, что-то явно было не так. Детектив не мог объяснить, что именно ему не нравилось, и всё же… Стекло на месте, пол на месте, Эвр на месте, скрипка на месте… Да вот же, точно! И скрипка, и смычок, лежащие рядом, были покрыты слоем пыли. Не толстым, словно к ней годы никто не прикасался, даже почти незаметным, если не приглядываться. И всё же, раньше такого не было. С чего бы Эвр бросать играть? Странно это. − Никогда не понимала, почему тебя назвали Шерлоком, − внезапно заявила Эвр. Шерлок удивлённо поднял брови. − Почему же? − Шерлок означает «светлые волосы». Чем наши родители думали, когда давали тебе имя? − Может, они имели ввиду «светлая голова»? – пожал плечами детектив. − Да нет, это вряд ли, − хмыкнула Эвр. – Ты дурак дураком. Младший Холмс недоуменно посмотрел на сестру – знает, что ли? Хотя нет, откуда? Даже Майкрофт был не в курсе истинных причин его теперешнего состояния, иначе бы уже давно всех на уши поднял в поисках очередной угрозы. Вряд ли бы он решил, что это опять сделала Эвр, да и ни к чему ей это. Игра давно закончена. Секунды текли медленно, сливаясь в целую вечность, наполненную тяжелым ожиданием. Сердце болезненно сжалось, словно предчувствуя пламя далёкой беды, и тут же ускорилось, заставляя кровь шуметь в ушах. − Посмертное дело… − протянула Эвр, прищуриваясь. – Посмертная игра. Интересно. Почему ты был так уверен, что он подумал о тебе перед своим уходом? – теперь она слегка ехидно улыбалась, впрыскивая по капле яда в каждое слово, но, не услышав ответа, с усмешкой добавила. – Почему решил, что он позаботится о том, чтобы развеять твою скуку хоть немного? Может, потому, что сам поступил бы так же? Слова ударили по лицу мокрой тряпкой, заставляя едва заметно вздрогнуть, вслушиваясь в каждый осколок тишины, размышляя. Внутри что-то на мгновение полыхнуло, словно огромный костёр, созданный из первозданного пламени, сжигающий дотла каждый новый вариант ответа. Эвр видит его насквозь, замечая даже то, что скрыто за семью замками – так что пытаться соврать не имеет смысла. И, словно в противовес всем размышлениям, губы сложились в: − Я бы не стал… − Да стал бы, можешь не пытаться, − перебила детектива Эвр, заставляя его вздрогнуть, пробивая маску безразличия. – Только вот не все мимолётные прихоти исполняются. − То есть… Очередное мгновение растянулось на вечность, пока Эвр улыбнулась, едва заметно дёрнув уголком губ – не то подтверждая правильность догадки, не то… в предвкушении чего-то. − Ага, – кивнула она, возвращаясь обратно к кровати. – Теперь твоя очередь быть одержимым, как он был одержим тобой. В очередной раз сказанные слова пошли вразрез с голосом разума, повинуясь непонятному, глупому импульсу. Соврать… Что может быть проще и одновременно сложнее? Говорили, что если хочешь кого-то обмануть, твоя ложь должна быть наполовину правдой. Говорили, что ты сам должен поверить в неё до последней интонации и буквы… И только тогда сможешь убедить в ней кого-то ещё. Фраза выскочила сама собой, будто подсказанная кем-то другим, кто всё это время был за плечом, шептал на ухо, контролируя поступки. И Шерлок, понимая, что слова уже не вернуть, лишь сжал пальцы в кулаки, пытаясь взять собственный разум под контроль. − Неправда. Губы сами собой растянулись в грустной, едва заметной ухмылке. В самом деле, не стоило даже и пытаться. Перед Эвр он – лишь маленький мальчик, ребёнок, неумелая ложь которого видна за километр. Он ещё не понимает, что не стоит улыбаться, когда говоришь, что не принёс домой тетрадь из-за того, что школа сгорела, не осознаёт, что выражение лица может сказать куда больше, чем слова, что мама знает его, как облупленного. Глупый, несмышленый ребёнок… И это наивное враньё раскусить проще простого. А сердце всё равно забилось, как сумасшедшее, ожидая ответа, словно не желая признавать очередного проигрыша. Оно соглашалось лишь с одним, самым первым, превращая все остальные – на фоне него ничтожные и незначительные – в пустой звук. Эвр довольно сверкнула глазами – словно такого ответа и ждала. − Бойся своих желаний, Шерлок, − внезапно она понизила голос, так, что детективу пришлось задержать дыхание, чтобы услышать негромкий шёпот, едва не сдуваемый шумом кондиционера; он словно чувствовал, что от того, что сестра скажет сейчас, будет зависеть… пожалуй, всё. – Они могут и сбыться. Им присуще это дурацкое свойство. И, немного помедлив, словно желая помучить, с садизмом закоренелого маньяка ковыряясь во вновь открывшейся ране, добавила: − Игры начинаются там же, где и заканчиваются. Не опаздывай.

***

Чувство опасности. Оно реально, оно осязаемо, оно растекается по венам и артериям словно яд, обжигая и замораживая одновременно, сдирая, отрывая кусками плоть изнутри, оставляя пустую оболочку. И с каждой секундой что-то тёмное и липкое всё плотнее наливало этот кокон чернильными водами, из которых невозможно выплыть. Освещая мир холодным, тусклым светом солнце постепенно заползало за горизонт, свидетельствуя о том, что на мир вновь опускался вечер, который совсем скоро перейдёт в ночь, озаряемую миллионами звёзд. Закат догорал, будто напоминая о неумолимости времени, отсчитывая последние спокойные дни. Стремительно, будто рой разъярённых насекомых, мысли вновь и вновь атаковали, заставляя разрываться на части. И несмотря на это, он не чувствовал ничего, кроме равнодушия – всё вновь куда-то исчезло, будто выжженное огнём опустошённой души. Внутри что-то болезненно оборвалось, сжимая горло стальным обручем. Что-то словно рвалось, натягивая нервы, будто нити струн… Казалось, одно короткое нажатие, и они лопнут, рассыпаясь на обоюдоострые осколки. Сумасшедшие догадки заметались в безумном танце, постепенное выстраиваясь в одну стройную, кристально ясную картину, одновременно лишая любого намёка на спокойствие и принося странное умиротворение. «Желаниям свойственно сбываться». «Игры начинаются там же, где и заканчиваются». Он-то готов, вот только… Вернуть всё обратно… Теперь это почему-то казалось далёким и невозможным, чем-то, что никак нельзя предпринять, что таяло в глубине ночи, сливаясь с серебристыми нитями облаков. Почему в жизни всё приходит так поздно, почему всё случается только тогда, когда ты уже сгорел, оставив за собой дорожку из тлеющих углей? Исключения бывали, но слишком, чересчур редко, по большей части принося за собой лишь разочарование и боль. Но разве можно не чувствовать то, что скрыто внутри тебя? Отгородись хоть миллиардами заслонов – чтобы избавиться от того, что стало её частью, свою душу ты на куски не порубишь. Чёртов Мориарти уже слишком плотно отпечатался внутри, вновь и вновь заставляя терять разум. Будто вихрь, сумасшедший смерч он ворвался в его жизнь, сея там хаос и разрушение, те чувства и эмоции, что Шерлок никогда раньше не испытывал… И это убивало, заставляя терять самого себя. Снова и снова он спрашивал себя, задавая одни и те же вопросы, пропитанные дикой ненавистью. Почему? Почему он не может уйти, отгородиться железным заслоном от этой зависимости? Чего ему не хватает? Что в этом человеке есть такое, чего нет у кого-либо ещё? У него ведь было столько шансов… Джон, Молли, Ирен Адлер… Ни у кого из них не получилось избавить его от этой губительной привязанности, заполнить зияющую в душе рану. Как объяснить тот странный порыв, что сейчас всплывает наружу, ничем не удерживаемый? Когда все твои иллюзии рассыпаются в прах, оставляя за собой полупрозрачный шлейф странного недоумения, тяжело сразу понять, в каком направлении двигаться. Новые и новые волны безумия накатывали, норовя захлестнуть с головой. Нельзя изменить то, чем являешься. Единственный способ избавиться от искушения –поддаться ему. И оно уйдёт, исчезнет, оставляя после себя лишь едва уловимый шлейф воспоминаний. Так может?... Нет, нет. Ни за что. Достаточно безумия за эти дни. Достаточно боли. Лучше продолжить борьбу с собой, ненависть к которой болталась где-то около отметки «абсолютная», чем поддаться, зарабатывая на свой счёт новые неприятности, которые в последнее время сыпались, будто из рога изобилия. Снова нет. Слабак. Трус. Голос, прозвучавший словно наяву, был до боли знаком и вызывал внутри целую бурю эмоций, которые никак не получалось унять и отодвинуть на второй план. Поддавшись искушению, избавиться от него, стать сильнее не выйдет. Оно просто навсегда утянет к себе, заползая под кожу, впиваясь острыми жалами, и уже никогда не отпустит. Вот только… Так ли уж это плохо? Мориарти – его персональный кошмар, сотканный из самых потаённых страхов и заточённый внутри человеческого тела. А кошмарам надо смотреть в лицо. Странно, стоило принять решение, как всё вмиг стало на свои места, уничтожая ту часть, что он по-настоящему считал неправильной и ненужной. Жизнь в одно мгновение стала проще, заставляя почувствовать глубокое облегчение, затрагивающее каждую нервную связь. Четыре года… Четыре чёртовых года, прожитых от ноября до ноября. И теперь оставалось всего каких-то три дня. Семьдесят два часа, четыре тысячи триста двадцать минут, двести пятьдесят девять тысяч двести секунд. Так мало и так невыносимо много одновременно. Время, оставшееся до часа икс, теперь будет тянуться до невозможности долго, превращаясь в вечность. Вечность. Странное и очень размытое понятие. Что бы он стал делать, если бы в запасе имелись бесконечные годы, которые невозможно потратить, в течение которых невозможно умереть? Вот только даже звёзды не вечны, и рано или поздно рассыпаются в прах. Но если… Да, скорее всего, просто бы изнывал от скуки, проклиная изощрённое чувство юмора того, кто даровал ему это бессмертие. И наркотики, и адреналин, и бог знает что ещё в конечном итоге потеряли бы смысл, оставляя один на один с собой и подступающим безумием. И ненавистными воспоминаниями. А теперь воспоминания грозят наконец вновь обрести форму, заходя на новый виток.

***

Джон спустился на кухню и устало вздохнул. Рози уже вторую неделю плохо засыпала, начиная капризничать, стоило ей оказаться в собственной кроватке. Доктор и так чувствовал себя выжатым, как лимон от постоянного недосыпа, и эти капризы только окончательно его выматывали. Да ещё и Шерлок… Тот вообще стоил всех детей Англии вместе взятых. По крайней мере, по поведению уж точно. Игра в молчанку, то не хочу, это не буду… А самым неприятным было то, что он так и не пожелал объяснить, в чём же всё-таки дело. Попытки разговорить детектива тоже ни к чему не привели – равно как и с Майкрофтом. И эта неизвестность начинала настораживать. Из полусонного состояния Джона вывели негромкие шаги на лестнице. «Вспомнишь солнце, вот и лучик», − подумал Ватсон, разглядывая застывшую в дверном проёме фигуру политика. − Прошу прощения за столь поздний визит, − сказал он в ответ на удивление, промелькнувшее в глазах Джона. – Я хотел поинтересоваться местонахождением своего брата. − Думаю, вам не хуже меня известно, что его здесь нет, − многозначительно поднял брови Джон, будто бы говоря, что не только не хуже, но пожалуй ещё и лучше. − Но о его состоянии вы наверняка должны быть осведомлены больше, − отзеркалил его выражение лица Майкрофт. − Как и в тот день, когда вы заезжали, − пожал плечами доктор, рассеянно оглядывая кухню. − Но наркотики он принимать не начал? Джон подозрительно покосился на политика. − Нет, − настороженно ответил он, мгновенно начиная выдумывать разные дикие версии произошедшего. А если он ошибается? Шерлока нет уже больше суток, а до этого он столько времени выходил не больше, чем на пару часов, да и то исключительно в чём-либо обществе. Где гарантия того, что теперь не придётся носиться по всему Лондону, обыскивая каждый притон, где детектив теоретически может быть? − Вам ведь известно, что у моего брата есть две слабости, помимо его друзей, мистер Ватсон? − продолжил Холмс. Джон едва не удержался от того, чтобы не закатить глаза. И что эта информация должна дать? Он буквально ненавидел, когда Холмс – что один, что второй – начинал говорить загадками. Как будто если он начнёт говорить прямо (а желательно ещё и развёрнуто поясняя, о чём всё же идёт речь), то произойдёт, как минимум, конец света. − Наркотики, я в курсе, − кивнул Ватсон. – Но это одна. − Что ж, − выгнул бровь Майкрофт, видя, что Джон не собирается играть в «угадайку». – Второй всегда был – и остаётся, к сожалению – его архивраг. Мориарти, если помните, − всё-таки не удержался от капли ехидства политик. − Вот как, − снова кивнул Джон, борясь с невольно подступившим к горлу комком, вызванным упоминанием криминального гения. – И к чему же он сейчас ближе? − Это не самое важное, − сказал политик, и вдруг улыбнулся. Это был даже скорее намёк на улыбку, короткое движение уголками губ, но от неё – мягкой и грустной – Джону стало не по себе. Она словно была… настоящей? Майкрофт с настоящими эмоциями. Странно, как до сих пор не выскочили люди с криком «Улыбнитесь, вас снимают!». − Не самое, − словно в ответ на какие-то свои мысли, повторил Майкрофт. – Но он в любом случае проиграет, мистер Ватсон. Нет, это точно розыгрыш какой-то. Или сон. Мало ли, что уставший от недосыпа мозг может подсунуть. Хотя говорят, сон – отражение каких-то подсознательных проблем, отражение того, какой бы могла быть реальность, если их решить… Обалденная проблема – слишком серьёзный брат Шерлока. − Почему это? – хмыкнув, поинтересовался доктор, на всякий случай незаметно ущипнув себя за руку. Не помогло. − Шанс встретить достойного соперника очень мал, особенно для такого, как Шерлок, − объяснил Майкрофт, подняв бровь – словно объяснял элементарные вещи пятилетнему ребёнку. – И он хочет этого. Хочет проигрыша. Если бы это сказал кто-то другой, то Джон непременно бы усомнился в его адекватности. Шерлок – проиграть? Да он скорее собственный шарф съест, чем отдаст свою победу кому-то ещё. Но Майкрофт смотрел без тени насмешки, да и, поскольку это всё же не сон, явно не шутил. − Что ж, доброй ночи, мистер Ватсон, − относительно неожиданно решил попрощаться он. − Можете не провожать. − Будто я очень хотел, − пробурчал Джон, когда за политиком захлопнулась дверь, и направился обратно в спальню.

***

«Нам надо расстаться. Не стоит искать со мной встреч». Грегори Лестрейд миллионы раз прокручивал в голове эти две незамысловатые фразы – начиная с того момента, как впервые услышал – и пытался уловить хотя бы намёк на малейшую эмоцию. Он не услышал ни сожаления – пусть даже самого ничтожного его отголоска, ни даже, чего уж там, злорадства – ничего. Детектив-инспектор бы с огромной радостью выбросил бы из головы эти слова, пытаясь прогнать эту ужасную болезненную пустоту, что поселилась внутри, навсегда стирая из памяти, но те словно отпечатались на подкорке, с изощрённой жестокостью, будто желая его помучить. И это окончательно уничтожало, заставляя мозг содрогаться в волнах электрической, будто разряд пучка молний, агонии. Казалось, время загустело, превращаясь в ужасный непонятный кисель, которому не было конца и края, наполняющий каждый клочок сознания. До этого момента Грег и не думал, что воспоминания могут быть настолько болезненными, а заведомо проигранная война с ними – словно раздирающей тупым лезвием на клочки изнутри. Он невольно проводил параллель между тем, что оставило незаживающую рану в его душе, и, казавшимся теперь невероятно далёким расставанием с женой – и не находил даже намёка на схожесть. С Кэролайн они разошлись быстро и безболезненно – любовь прошла, и, по взаимному согласию, они решили не мучить друг друга совместным проживанием. А чёртов Майкрофт Холмс буквально выжег его изнутри, оставляя после себя закопчённое воспоминаниями пепелище, превращая Грега в жалкое подобие человека, безэмоциональную потерянную куклу. Это было невыносимо. Грегори ненавидел политика, эту бездушную машину – на самом деле ненавидел – и продолжал любить, постепенно с каким-то мазохистским удовольствием начиная наблюдать, как эти два абсолютно противоположных чувства каждую секунду сражаются между собой, не давая появившемуся шраму наконец зажить. В такие моменты он думал, что Шерлок всё же был прав, говоря, что эмоции и сантименты лишь мешают. И Лестрейд бы дорого заплатил за возможность вычеркнуть проклятые чувства из своей жизни. Постепенно даже общение с Шерлоком становилось невыносимым. Майкрофт как-то умудрялся присутствовать всё равно, будто и не уходил; впитался под кожу, просочился в вены. И даже в голове детектива Лестрейду чудился политик. Грег был сильно удивлён, когда понял, что если Майкрофт не цедит манерно слова, то звучит удивительно похоже на своего брата. Но теперь такая схожесть скорее играла против него. Детектив-инспектор был бы и рад перестать общаться с Шерлоком – по крайней мере, так часто – да тот бы, похоже, и не особо расстроился, но он чувствовал себя настолько вымотанным и неспособным раскрыть что-то сложнее убийства по пьяни, что буквально заставлял себя идти на Бейкер-стрит. Вот и сейчас, несмотря на то, что уже довольно поздно, он тащился по Мэрилебону***, пытаясь вспомнить, есть ли дома пиво. Поднял взгляд и почувствовал, как сердце болезненно сжалось, прогоняя по телу волну дикой, смешанной с каким-то отвратительным, вновь огромной волной накатившим опустошением, боли. Из квартиры выходила главная английская сволочь, Майкрофт Холмс собственной персоной. И Грега он тоже заметил. На секунду тот застыл, ничего не говоря, силясь справиться с комком в горле, со стальным обручем, удавкой стянувшим горло, просто глядя в чужие глаза… И от этого взгляда где-то внутри зарождалась дрожь. Как чувствовал, что надо было завтра идти. На мгновение они оба встали практически посреди улицы, глядя друг другу в глаза. А затем, ничего не говоря, Майкрофт отвёл взгляд и, до скрежета стиснув зубы, сел в машину. Грег едва ощутимо вздрогнул, будто получив пощёчину. «Он давно забыл», − промелькнула где-то внутри ядовито-острая мысль, вызывая в нём новую порцию боли. От одной этой мысли всё тело будто рвали клещами… А в груди мгновенно возникла пугающая ужасная пустота, которой не было конца и края.

***

Сегодня Джон спал на удивление крепко. Возможно, сказалась усталость последних дней. Это Шерлок может не спать чуть ли не неделями, раскрывая преступления, а он, Ватсон, человек простой, сверхгениальными неутомимыми мозгами не обременённый. Кстати, о всяких гениальных детективах… Джон как раз смотрел очень увлекательный сон, полный странных тётенек, которые на разные лады кричали что-то вроде «курс доллара по отношению к курсу велосипедов падает, забирай кота из банка», когда в его сон ворвался режущий слух звук. Доктор удивлённо моргнул. Похожие на чучело очковой змеи тётеньки рассеялись, а вот противное пиликанье осталось. Мысленно матерясь, Джон спустился вниз, дабы успокоить источник звука. − О, Шерлок, − Джон выглядел слегка удивлённым, как если бы не ожидал увидеть друга здесь. Хотя это было бы по меньшей мере странно – ведь именно его пиликанье (язык не поворачивался назвать это игрой) подняло доктора в относительную рань в его законный выходной. − Выглядишь не очень, − заметил детектив, коротко размахивая смычком, зажатым между двух пальцев. Он уже не выглядел настолько… никаким, как пару дней назад. Напротив, казался бодрым, даже, вроде бы, поспал, а глаза вновь заблестели, понемногу наполняясь жизнью. Хотя будь Джон немного повнимательнее – непременно бы заметил, что это не здоровый блеск, а какой-то нехороший, лихорадоный. − Как всегда вежлив и обходителен, − с лёгкой полуулыбкой парировал Ватсон, раздумывая, куда пойти сначала – к Шерлоку, который снова принялся издеваться над скрипкой, дабы отобрать смычок, или на кухню. – Вчера Грег заходил, − продолжил он, уже копаясь в кухонном ящике – желание выпить кофе победило. – У них опять что-то не получается, хотел, чтобы ты взглянул. Так расстроился, когда узнал, что тебя нет дома. Шерлок задумчиво рассматривал смычок, словно пытаясь от него чего-то добиться, но Джона слушал, и даже нетерпеливо цокнул языком, побуждая друга продолжить. − Что случилось, он так и не сказал, − послушно продолжил Джон, посматривая на готовящийся кофе. – я пытался его спросить, но он пробубнил что-то невнятное и ушёл. На лестнице чуть не споткнулся о миссис Хадсон, да ещё и пистолет у нас забыл, правда, вернулся, потом. – Шерлок поднял голову с отблеском заинтересованности в глазах – ему была интересна точка зрения друга, пусть сам он и давным-давно понял, в чём дело. – он какой-то потерянный стал, не находишь? Ума не приложу, что у него случилось, но в последнее время он ходит сам не свой, расстроенный. Детектив на секунду прикрыл глаза, раздумывая, стоит ли говорить Джону, что на самом деле происходит и, сочтя, что ничего такого в этом нет – в глазах доктора Майкрофт и так давно не был тем самым Ледяным Человеком, идеальной политической машиной, которой хотел казаться – с лёгкой ехидцей в голове ответил: − А мой брат вообще никогда не умел делать людей счастливыми.

***

*Coup de grâce − удар милосердия (фр.), рыцарский термин. Наносился мизекордией (кинжал с узким трёхгранным либо ромбовидным сечением). Удар, при котором смертельно или тяжело раненого и уже не оказывающего сопротивления противника добивали, чтобы прекратить его мучения. ** из песни Your Silence Is Your Song — Steve Winwood ***Мэрилебон — район в Лондоне, где, собственно, Бейкер Стрит и находится