Ты видишь только то, что хочешь видеть

      Раннее утро. В небе столько цветовых пятен, что сразу и не разберёшь, какой цвет больше преобладает: оранжевый, розоватый, мягко-голубой. Смотря на эту пестроту, невольно хочется улыбнуться, но уже через пару минут краски поменяются, и в свои права вступит нежно-голубой с синим отливом, облака поплывут по небу табуном пушистых барашков. Ветер холодный, забирается в самые укромные места, пробуждая ото сна жителей леса, и парня завернутого в покрывало на крыльце деревянного дома.       Солнечные лучи пробиваются сквозь дымчато-розовые барашковые облака и касаются лица Чонгука золотыми нитями, путаются в ресницах, пробегают по губам и розовым от мороза щекам. Тот недовольно мычит и плечами от холода передергивает, пальцы за ночь замёрзшие под покрывало прячет. Прохлада раннего утра медленно скользит по телу, заставляя напрячься и поджать колени в надежде согреться.       Чонгук нехотя открывает глаза, скидывая себя серебристую пелену сна, расправляет затекшие плечи и шею разминает. Забыв, что заснул на улице, удивляется температуре воздуха и кутается потеплее.       И снова чувствует этот запах, так пахнут домашние пироги, которые печет его мама каждый раз, когда он приезжает к ней. Так пахнет забота и тепло. Чонгук видит перед собой Тэхена, который копошится на кухне: готовит что-то; и выглядит так по домашнему, что тепло становится только от вида фартука в собачках на поясе парня.       Невольно улыбнувшись, Чонгук глаза жмурит и ноги вперед вытягивает потягиваясь. Не рассчитав ширину ступенек вниз скатывается, ударяясь поясницей при каждом новом скачке. Ступеньки деревянные, твердые и лакированные, а Чонгук сонный, не успевает схватиться за перила и приземляется на землю у порога, стонет от боли, потирая ушибленное место. Под нос себе ворчит, потому что все тело от боли ломит, напоминая о вчерашнем происшествии в лесу и ссадинах на животе, оставленных Тэхеном.       А тот появляется как раз вовремя, заставая Чонгука в не лучшем положении: на земле и в покрывале запутанного. Тэхен растрепанный, русые волосы на глаза спадают и от ветра прохладного подымаются. Оттягивает рукава на белом свитере, пряча ладони от утреннего холода под вязаной тканью. Чонгук оглядывает его с ног до головы, подмечая, что гардероб у него своеобразный, но милый, потому что пижамные штаны с крокодильчиками не могут быть не милыми.       Осознав всю нелепость своего положения, Чонгук вскакивает на ноги, чуть не спотыкаясь об покрывало, заботливо принесенное ночью Тэхеном. Ссадины снова дают о себе знать от слишком резких движений, и отдают болью по всему телу. Чонгук скулит как собачонка и хватается за живот. — Это ты во всем виноват, оставил меня на улице побитого… — начинает ворчать Чонгук, но его прерывают: — Я оставил дверь открытой, мог бы и зайти. — Отведи меня к машине, я уеду и никогда не вернусь сюда, — бубнит Чонгук и одаряет парня злобным взглядом. — Сначала приведи себя в порядок.       Тэхен дверь шире отворяет, пропуская замерзшего в дом и улыбается, вызывая новую волну недовольного ворчанья. Отвлекаясь на Тэхена, он делает неудачный шаг и валится на пол. Крепкие руки подхватывают его за живот за мгновенье до встречи с зеленым ковром, напоминающим летнюю травку. Чонгук теряется и не вырывается, когда его спиной прижимают к груди и держат крепко, так осторожно, что даже синяки болью от прикосновений не отдают. Растерянный парень поворачивает голову чуть назад, встречаясь взглядом с Тэхеном, который улыбается квадратно и по-прежнему в руках держит. — Отпусти, — буквально по слогам шипит Чонгук, а Тэхен слушается, отправляет недовольного в ванную и выслушивает новый куплет занудного бурчания.       Чонгук закрывает дверь за собой, и отпрыгивает к стене, потому что на него смотрят два больших зеленых глаза: на двери нарисована огромная лягушка, дольно реалистично. Оглядевшись он понимает, что комната вся буквально усыпана лягушками, жабами и прочими земноводными. Они повсюду: на мыльнице сидит квакша, с высоты большого зеркала на него смотрит тритон, даже на полотенцах вышиты жабы, довольно забавные, как отметил Чонгук.       Услышав звук льющейся воды, Тэхен прокрался в ванную, так тихо, что любая бы мышь позавидовала. Положив одежду на стиральную машину, так чтобы Чонгук, скрытый сейчас от него всего лишь шторкой с головастиками, сразу бы её заметил, выходя из душа. Отчего то почувствовав неловкость, Тэхен поспешно ретировался на кухню, так же бесшумно как и заходил.       Не прошло и десяти минут как из ванной донесся очередной крик Чонгука, полный недовольства. — Ты что издеваешься?       Тэхен заливается задиристым смехом, уверенный в том, что Чонгук услышал его и сейчас снова ворчит, решая надевать предложенную одежду или выйти голым.       Когда Чонгук заходит на кухню, Тэхен расставляет чашки на столе уже до верху забитым едой; начиная с овощного салата и заканчивая внушительной стопкой блинов с клубничным вареньем. И Чонгук даже не представляет как рано тот встал, чтобы успеть приготовить все это. Услышав шаги, Тэ поднимает глаза и умиляется, при виде ворчливого Чонгука в голубых штанах с кроликами и розовом свитере со щенком на груди, а тот смущается под оценивающим взглядом и глаза под темной челкой прячет. — Я выгляжу как мальчик из каталога пижамок. — А этот мальчик случайно не голодный? — пытается шутить Тэхен, но жалеет о сказанном. — Ты не настолько старше меня, чтобы называть меня мальчиком.       Чонгук молча садится за стол, пока Тэхен мысленно ударяется о стену головой. Десять минут спустя, младший уплетает за обе щеки и ест все, до чего дотягиваются руки, а до чего не дотягивается, то заботливо подает Тэхен. — Что ты на меня смотришь как заботливая женушка? — неожиданно для старшего спрашивает Чонгук.       Тэхен дергается как от удара и думает, что выглядит действительно глупо: положив подбородок на ладонь, смотря на Чонгука, поедающего все, что дают.       Сказать, что Чонгуку понравилось ничего не сказать. С тех пор как он живет один, его рацион стал довольно однообразным – лапша на завтрак, обед и ужин. А тут столько всего и совсем не лапша, хотя он уверен, что и надоевшая до смерти лапша получилась бы у Тэхена гораздо лучше, чем у него самого. И Чонгук всерьез задумывается, что надо бы похвалить старания парня, но он слишком противный. — Хоть на что-то ты годишься. А теперь отведи меня к машине, тупица, — как бы в шутку говорит Чонгук, но для Тэхена это оказалось ножом в спину. Только не сейчас, когда он думал , что все налаживается. — Тэхен…? — Чонгук брови хмурит и зовет, надеясь, что с тем все в порядке. — Я ведь тебе не говорил, времени не было, да и надеялся, что ты сам поймешь. Меня всю жизнь называли тупым, — Тэхен прерывисто выдыхает, рукавом вытирая непрошенные слезы, — а знаешь почему? Потому что я добрый, потому что в драконов верю, потому что мне нужен кто-то хороший, словно воздух необходим. В детстве, все смеялись, говорили, что в облаках летаю, да воздушные замки строю. Сейчас мне двадцать один, и я смотрю на мир теми же глазами, надеясь увидеть там теплоту, и попросить кусочек для себя; песчинку, мне бы хватило. Вот только всем плевать на доброту, людям плевать на доброту и тебе в частности плевать на мою доброту… и меня соответственно. Я ничего не прошу взамен на нее, но пожалуйста, не обижай меня. Я все чувствую и не могу так. Я устал. Мне надоело лить слезы по ночам, сжимая до боли в пальцах одеяло; надоело выезжать в город и встречать там людей, которые считают меня глупым и бесполезным; надоело быть таким – тупицей Тэхеном.       Тэхен вздрагивает, слезы глотает, выпускает обиду наружу, что кошкой раздирала его ребра все время. А младший коснуться хочет, попросить прощения, но не может сломать себя. Прячет дрожащие пальцы под крышкой стола, но ничего не делает, не знает, что может исправить все правильными словами.       Обхватив плечи руками, как будто защититься пытается, Тэхен назад пятится, не замечая слез, которые стекают под белый свитер, солью впитываясь в нежную пряжу. Он говорит, и голос с каждым словом все ниже, забивается под плинтус солеными словами. Они расплескиваются по комнате, кипят через край болью, и Чонгук забрать бы хочет часть этого обратно, чтобы не так больно, не иглами под кожу.       Пересилив себя, Чонгук поднимается с места и руку к плечу чужому тянет неуверенно. Но Тэхен загораживается, плачет, руки вперед выставляет и жалобно просит; дрожь в голове унять безуспешно старается: — Не подходи ко мне, не нужно.       Чонгук оборачивается как в замедленном действие, когда слышит топот лапок по деревянному полу. Собака размером с корзинку, что стоит возле двери, заходится громким лаем и кидается ему под ноги. Парень визжит, шарахается назад, потому что неизвестно какие зубы у этой маленькой собачки. — Стой! Не трогай его, Чимин, а то таким же станешь.       Тэхен подходит к окну, опираясь о подоконник, замолкает, всхлипывая, и втягивает воздух со свистом. — Это Чимин. Он отведет тебя до машины, а я больше видеть тебя не могу.       Младший встречается своими глазами с заплаканными Тэхена и снова к нему тянется. А тот руку вперед выставляет и говорит холодно, отвернувшись к окну: — Уходи.       Немного поколебавшись на месте, Чонгук выходит за дверь, шепнув на пороге: — Прости, — первое в его жизни извинение, а Тэхен даже не поворачивается, наблюдая за сгущающимися над лесом тяжелыми тучами, хотя все прекрасно слышал.       Тэхен отлично знает это чувство. Обида. Только раньше обида переносилась легче, а теперь очень больно. Получать столько обидного от человека, к которому привязался гораздо больнее, чем получать тоже самое от неизвестного охотника в лесу.       Чонгук подходит к лесу, следуя за собакой, и в последний раз оборачивается на дом, где на кухонном подоконнике совершенно один сидит Тэхен, вытирая слезы рукавом. В последний раз смотрит на дом, где тепло, но Тэхену отчего-то холодно. На дом, где пахнет вкусными пирогами и цветочным медом. На дом, где делают горячий чай и выносят его ночью на порог обидчикам, потому что по-другому не могут. На дом, куда он вряд ли вернется, потому что здесь такие, как он не нужны.       Снизу послышалось злобное рычание и испугавшись второго нападения Чонгук медленно последовал за псом, что слишком гордо для своих размеров шагал впереди. — Что? — не выдержав спрашивает Чонгук, — я же не знал, что он обидится? И вообще я не должен оправдываться перед собакой.       Чимин в ответ рычит и зубы скалит, а парень снова извиняется, только в этот раз перед собакой. Они практически на месте, и Чонгук откровенно удивляется тому, как такая маленькая собачка сумела найти его машину, при том, что не видела её никогда. Пес останавливается в метре от двери и ждет, пока Чонгук его догонит, а тот не сдержавшись, тянет руку к рыжему бочку пса и поглаживает.       Чонгук уезжает, понимая, что не вернется сюда, потому что охотиться в этом лесу ему точно не дадут, а больше и не зачем, его здесь никто не ждет.       Приближаясь к городу, Чонгук все никак не мог понять, отчего ему стало жалко этого глупого Тэхена, от которого у него одни синяки и проблемы. Зачем он извинялся, за обычные слова, даже если они и вывели Тэ из строя, он же не виноват, что тот такой ранимый.       На улице уже давно стемнело, а по пустому шоссе ехал злой непонятно на кого Чонгук и искал оправдания своим поступкам, словам и действиям.       В городе шумно, впрочем, как обычно, и воздух здесь абсолютно другой – тяжелый и грязный, а на небе звезд не видно из-за вечного смога. В городе все так, Чонгук не понимает, как всего за два дня это место, где он провел всю свою жизнь, стало ему настолько противным.       На дороге впереди он замечет небольшой комок, всего в трех десятках метров от него – щенок, крошечный, хрупкий и глупый, раз выскочил на оживленную проезжую часть, где туда-сюда снуют машины все возможных марок, сопровождая свой путь звуком шин об асфальт и мощных двигателей. Чонгук увеличивает скорость и движется прямо на беззащитного зверька. Скрип шин. Стук. Скулеж...