Люби меня нежно, ненавидь меня сильно

Пустота внутри меня становится всё объемнее. По мере того, как я спускаюсь по ступеням к моргу, она чувствуется всё сильнее, мощнее, болезненнее. Эта пустота вытесняет все прочие мысли, страхи и желания, которыми я жила прежде. Не оставляет ничего. Пустота есть пустота, и я опустошена до предела. — Эмма… — Джеймс, папин брат-близнец, встречает меня у дверей морга и заключает в крепкие объятия. — Девочка, мне так жаль. Я киваю, не в силах сказать ни слова. — Ты можешь войти, — говорит дядя, поправляя полицейский жетон на форме. Он первый из двоих братьев решил посвятить себя работе в полиции, и чин его выше папиного. Именно поэтому здесь он, а не отец. Лишь Джеймс может провести меня внутрь. Вот только я не уверена, что смогу сделать это… — Ты пойдёшь… — я умолкаю. — С тобой? — Джеймс берёт меня за руку. — Конечно, милая. Но я должен предупредить — покрывало лучше не снимать, он очень обезображен, опознать его смогли только по документам. Я содрогаюсь всем телом, представляя своего Нила мёртвым. Не просто мёртвым — с месивом вместо лица. И вдруг… Я ощущаю облегчение. Странное и страшное облегчение. Нил отмучился. И я отмучилась вместе с ним. Моё сердце разбилось в последний раз, и больше не разобьётся. Конец — это не всегда плохо. Конец одного — это начало нового. Моё новое — жизнь вдовы. Жизнь, с хорошими воспоминаниями о Ниле, без мыслей о его предательстве. Последний шаг на этом этапе — проститься. Я вхожу в морг и замираю на месте. Джеймс позади держит меня за плечи. Нил здесь, в паре метров от меня. Безмятежно спит под белой простыней. И пусть на ней следы крови. Нил спит. Вечным сном. Мне вдруг становится легче. Я отпускаю свою любовь, и ощущаю сильное облегчение. И тут звонит Киллиан. Отвечать ему рядом с телом Нила — предательство, но я всё равно беру трубку. — Эмма, — голос Киллиана звучит возбуждённо. — Реджина сказала мне, куда ты поехала. Это не он! Это не Нил! Что? Это шутка такая? Если да, то очень жестокая. — Что ты… — начинаю я. — Нил сегодня утром пришел блокировать кредитные карты к нам в банк. У него украли кошелёк. Эмма, Нил живой. Час назад я виделся с ним лично. — Эмма… — Джеймс беспокоится. — Всё… Нормально… — ещё не очень уверенно говорю я. Киллиан всё ещё на линии, но я опускаю телефон. На негнущихся ногах подхожу к столу, берусь за край простыни. — Милая, ты не должна… Джеймс хватает меня за руку. Я отрицательно качаю головой. Пальцы тянут простыню вниз. Я не боюсь. Обилие крови и рваные раны не пугают меня. Ведь пустота уходит, и ничто не в силах испугать меня посреди наступившей радости. — Это не он, — облегчённо говорю я. — Не Нил. Я поднимаю трубку к уху и шепчу: — Спасибо… Часом позже Киллиан находит меня в баре, где я уже двадцать минут гипнотизирую бутылку с пивом, так и не сделав ни одного глотка. — Ты как? — Джонс садится рядом и забирает у меня пиво. — Нормально, — шепчу я, не глядя на него. Сумасшедшая радость прошла, и теперь я злюсь на Нила. За то, что он, пусть и не умышленно, окунул меня в самое пекло. — Это было кошмарно. Самый ужасный час моей жизни. Киллиан кивает. — Могу представить. Хорошо, что всё кончилось хорошо. Он делает заказ и просит убрать пиво. Мы ещё минут двадцать просто молча пьем какао с корицей, а затем Киллиан отвозит меня домой. — Зайдёшь? — предлагаю я. Настроения всё ещё нет, но с Киллианом как-то спокойнее. — Да, конечно, — соглашается он. Реджина уже дома, хлопочет на кухне, в то время как Генри и Роланд играют на приставке. Перед ними наши тосты с ореховым маслом. — Я дома, — привлекаю я внимание домашних. Мы с Киллианом входим в квартиру, Генри оглядывается на нас, но снова возвращается к игре. — Генри, — зову его я. — Поздороваешься с Киллианом? — Не хочу, — бурчит мой сын и делает звук на приставке погромче. — Генри! — Всё нормально, Свон, — Киллиан берёт меня за запястье. — Я для него кажусь угрозой семейного счастья. — Он хочет, чтобы мы с Нилом были вместе, — признаюсь я, стягивая перчатки. — Можешь взять те тапочки. Джонс медлит. — Извини, красавица, но я лучше пойду. Он хмурится. — Ну чего ты? — я бросаю шарф на вешалку не глядя, сейчас меня больше заботит настроение Киллиана. — Всё нормально, Свон, просто Генри прав. Он хочет быть с отцом, а я сейчас явно лишний. — Не для меня, Киллиан, ты же знаешь… — Киллиан, будете кофе? — вклинивается в наш разговор Реджина. — Благодарю, но я лучше пойду. — Ага, — подаёт голос Генри. Мне за него очень стыдно, и я готова сквозь землю провалиться. — Ладно, — сдаюсь я. — Я провожу. Мы выходим в коридор. В окно льётся неясный свет, но мы скрыты тенями. От Киллиана остаётся один лишь неясный контур, и мне так легче сказать всё то, что я думала. — Когда папа рассказал мне про Нила, я ощутила, что всё ещё люблю его… Но… Киллиан… Я бы солгала, если бы сказала, что ничего не чувствую к тебе. Но ведь Мила… — Мила… Сколько горечи в одном её имени, сорвавшемся с губ Киллиана. А потом он целует меня. Неожиданно… Горячо… Страстно… Нежно… Волнующе… Необыкновенно… И прекрасно… И я люблю это всё: мягкость его губ, жесткое прикосновение щетины, пальцы, блуждающие по моей спине… — Я запутался, Свон, — шепчет Киллиан мне в губы. Я тоже запуталась. Бесконечно запуталась. Но для меня важно счастье любимого человека. Пусть и без меня. — Я выйду замуж за Нила, — говорю я, и ненавижу себя за это. — А ты женишься на Миле… — Но то, что между нами сейчас? — Киллиан держит руку у меня на затылке, и у меня подгибаются коленки, честное слово. — Это было одноразово, — говорю я, и пытаюсь унять дрожь, расползающуюся по всему телу. — Как скажешь… — Киллиан убирает руку. В темноте не видно его лица, но я уверена, что в его взгляде сквозит боль. — Прости… — прошу я, но знаю, что мои слова ничего не значат. — Ты так просто не избавишься от меня, Свон, — говорит он напоследок и уходит.