Колыбель на Хребтах Безумия

      Сокка почти никогда не молился и потому чувствовал себя глупо. Не утешал даже тот факт, что он был один: единственный человек в пределах восьмиста миль спал в недрах разрушенного дирижабля. Он сидел на коленях перед темной линией хребтов, пытаясь понять желание Азулы оказаться там.       Солнце за спиной бросало яркие лучи, и снег резал глаза переливающимися искрами. Когда он перестал просить духов о помощи, он попросил, чтобы они не мешали ему, не усложняли путь и не подкидывали новых испытаний. Сокка отвернулся от горной цепи и поднял голову к желтым, почти оранжевым в свете солнца облакам в надежде увидеть Аппу. Пусть хотя бы он будет в безопасности, пусть не потеряется на полюсе и вернется к Аангу. А потом Катара смогла бы спасти его…       «Спасти» всегда растворялось при мысли о том, что Сокка забрал с собой единственную копию отчета Нации Огня. Никто из его команды не знал и не узнает, где и когда проводятся пробные полеты дирижаблей. Может, Аппа доставит их сюда по памяти? Но почему тогда он сам не прилетел за ним? Единственным объяснением могла быть смерть бизона, о чем Сокка и думать не хотел.       «Хватит рассуждать, делай что-нибудь».       Разбившееся судно щедро присыпало снегом и теперь обломки сливались с сугробами по всей округе. Даже сам Сокка не видел их оттуда, где сидел, — что и говорить о тех, кто будет выискивать их с неба? Поначалу он хотел собрать весь ненужный хлам в одну кучу и поджечь ее, чтобы подать сигнальный огонь, пока не понял, что при местных метелях костер не продержится и часа. К тому же, им нужно было держать хоть что-то в запасе для самих себя. Азула не могла греть их постоянно: когда-нибудь и ее силы иссякнут.       Падение температуры пугало Сокку даже больше голода — именно по этой причине он согласился с предложением уйти в другое место. Он знал, что между долгой мучительной смертью и поеданием трупов они бы выбрали последнее, но также знал, что сытые желудки не спасут их от настоящих морозов Южного Полюса. Их не спасут и десятки одеял, если на то пойдет.       Лишь несколько раз в жизни он переживал Черный Холод — время, когда выйти из иглу означало получить серьезные обморожения. Однажды в детстве он улизнул во двор, чтобы повторить то, что услышал от других детей. И ему это удалось: плевок действительно превратился в льдинку, прежде чем успел достигнуть заснеженной земли. Мать тогда накричала на него и, загнав обратно домой, отвесила пару хороших подзатыльников. Взрослые как-то предугадывали этот период и успевали к нему подготовиться, и Сокка гадал, происходило ли сейчас обычное похолодание или что-то опаснее и губительнее него. Он слышал истории о людях, в чьих жилах кровь застывала не в переносном смысле, и не хотел пополнять их список.       Будь Сокка в деревне, он бы оценил ситуацию верно, но он находился на юге полюса, куда не отправлялся ни один здравомыслящий человек. Потому что здесь не было жизни, не было даже условий, при которых можно существовать, не подвергаясь постоянно переохлаждению. Все, что он знал, так это то, что сейчас лето и летом Черный Холод не страшен, когда ты дома, возле очага или в жаркой постели.       — Здесь не место для людей, — повторил он вслух и повернул к дирижаблю.       Внутри судна было немного теплее, чем снаружи, но только потому что не гулял ветер. Теперь у Сокки оставались лишь воспоминания о пожаре при крушении и Азуле, способной прогревать вокруг себя большое пространство. Одними воспоминаниями, понятное дело, не согреешься… Металлические стены их временного жилища насмехались над ними, становясь все холоднее.       Азула спала, но стоило ему приблизиться, она тут же открыла глаза, словно по команде. В свете лампы ее бледное лицо выглядело еще более болезненным, а круги под глазами — чернее. Она закуталась в кучу одеял, которые Сокка откинул в сторону, чтобы взглянуть на ногу.       — Пора поменять повязку, — объяснил он, придвигая лекарскую сумку. В один из дней он нашел еще одну сумку и переложил все содержимое в эту, первую. Пока Сокка разматывал бинты, заметил, что кожа вокруг перелома была горячей, что было плохим знаком. Кровотечения, к счастью, не обнаружилось, зато чувствовалась некоторая припухлость. Он коснулся ее руки, потрогал лоб и убедился, что нога на ощупь была горячее.       — Осторожно, мне больно, — пробормотала она. Голос у Азулы стал хрипловатым и слабым.       — Выглядит лучше, чем я ожидал. Я нанесу больше мази.       Она вздрогнула от первого слоя на коже. Сокка немного расслабился оттого, что кость не сдвинулась и обещала срастись нормально. Принцесса морщилась, когда бинты затягивались особенно сильно, но старалась не шевелиться. И все же не сдержалась под конец и закрыла лицо руками, пока он накладывал шину.       — Я подумал, может быть, нам стоит попробовать, — отложил он в сторону сумку и пояснил. — Добраться до твоих хребтов.       Азула не отвечала долго, пытаясь отдышаться и прогнать беззвучные слезы. Когда она заговорила снова, ее голос был ровным.       — Рада, что ты не упираешься. Дай мне время и я объясню тебе, как соорудить сани.       — Я разбираюсь в подобных вещах и знаю, как это делается. Более того, я практически изобрел эти дирижабли.       — Оно и видно. Недаром так легко развалился.       Он невольно сжал руки в кулаки, отчаянно призывая себя к спокойствию, и направился к выходу. Достав бумеранг, стал счищать с обломков снег в поисках необходимого. Прошло по меньшей мере два часа, пока он перебирал все, что попадалось под руку. Помимо длинных пластин нужна была и оболочка дирижабля, под которой размещался когда-то газ. Эта лакированная ткань весьма бы упростила ход саней. Они скользили бы быстрее, обшей он ею нижнюю поверхность сидения.       Осталось довольно мало оболочки, которая не сгорела и не превратилась в лохмотья. Он взобрался на верх дирижабля, стараясь ни за что не цепляться и не падать. Осторожно отрезал и отрывал куски, закрепленные к металлическому корпусу. За делом все ненужные мысли, злость, досада и сожаление уходили, оставляя лишь стремление достигнуть цель.       Спуск был коварным; Сокка опасался соскользнуть резко и повредить ноги. Добравшись до середины дирижабля, он решил спрыгнуть в ближайший сугроб и погряз в нем по пояс. Выбираясь из него, он впервые осознал, что ему самому потребуются снегоступы или лыжи.       Вторую половину дня — или того, что называлось днем на юге, — он провел, сосредоточено возясь с санями. Собрать раму оказалось нетрудно — сложнее было приладить к ней ткань. Для этого он использовал всю проволоку, что смог найти, обходя дирижабль изнутри и снаружи. Из-за варежек скручивать ее не получалось быстро, а без них пальцы замерзали и переставали слушаться. Остаток ткани он сплел в подобие веревок, одни концы которых привязал к саням, а другие планировал тянуть за собой по пути к хребтам.       Когда Сокка покончил с этим, он подобрал две небольшие пластины, что отложил для снегоступов, и вернулся в их с Азулой укрытие. Она не спала и без интереса наблюдала за мерцающей лампой. Он разложил перед собой пластины, представляя, как придаст им необходимый вид. Очередная задача отвлекала от усталости и урчащего желудка.       — Что ты делаешь? — вскоре услышал он.       — Снегоступы — без них я утону в сугробах. Сани готовы и мы можем уйти, как только я все налажу и немного вздремну.       — Поторопись.       — Я не спешу замерзнуть в снегах по пути к каким-то хребтам, — нахмурился он.       — Говорю же: там тепло. Зачем тогда собираешься уходить, если не до конца уверен? Из нас двоих только ты пока определяешь, что нам делать дальше.       Сокка тяжело вздохнул. Молчаливая сосредоточенность рассеивалась и терпение иссякало.       — Есть несколько причин, по которым мы не можем высиживать здесь, и голод — далеко не самая страшная.       — Столько дней я пыталась внушить тебе это, но ты меня не слушал. Зачем брать в расчет мое мнение и опыт, когда можно торчать здесь и тратить попусту время? — язвительно всплеснула она руками и поморщилась.       — Учитывая, как ты зависишь от меня во всем, почему бы тебе не заткнуться и перестать раздражать меня? — отложил он пластину, обращая на Азулу пытливый взгляд. Ее глаза возмущенно вспыхнули, но она не проронила ни слова. Полулежа в углу, окруженная темнотой в неровных всполохах света, она выглядела, как таинственная птица в каком-нибудь опасном лесу. Азула закрыла на миг глаза, нарушив возникшее впечатление, а когда открыла их вновь, выглядела уже иначе: устало и понуро.       — Я не могу не думать о хребтах. Я вижу их, когда сплю, вижу, когда бодрствую. Слышу и чувствую, как будто они за соседней стенкой. Если ты отказываешься взять меня к ним, я поползу туда сама. Что-то здесь не так.       Сокка предпочел осторожно кивнуть, чем посмеяться над услышанным. Кто знает, может, при крушении дирижабля Азула тронулась умом?       — Ну… — протянул он, пытаясь подобрать правильные слова. Никто бы его не осудил, если б он промолчал, тем самым позволив ей вариться в непонятных чувствах и страдать от неведения. — Однажды с Аангом заговорило болото — возможно, вулкан делает то же самое, пытаясь помочь.       — Я обещаю хребтам, что скоро приближусь к ним, чтобы они перестали наконец изводить меня голосами, и я… — запнулась она, помедлив. — Не бери в голову. Просто поторопись.       Сокка скептически закатил глаза, но опять взялся за работу.       День подошел к концу, раздираемый ветрами, и чувство чего-то неизбежного зазвенело в воздухе с удвоенной силой. Сокка пытался игнорировать его, полагая, что на него подействовали воспоминания о Черном Холоде. «Тебе только кажется, — думал он. — Ничего нет. На дворе лето».       Однако избавиться от беспокойства не удавалось. Возникла справедливая мысль, что слово «лето» здесь ничего не значит. Падение температур было куда серьезней и ощутимей, чем на севере, ближе к его деревне. Он снял варежку, и в кожу моментально впились невидимые иглы. Какой-нибудь старец из Племени Воды возгордился бы его чутью о Черном Холоде, но поблизости не было людей, да и чему тут гордиться? Сокка поднялся на ноги, выскочил наружу, обращая взор на запад… И выругался, заметив плотную завесу метели, что надвигалась прямо на них. Оттащив сани ближе к дирижаблю, он примостил их в неглубокой выбоине и вернулся к Азуле.       — У нас проблема. — Принцессе хватило несколько минут в тишине, чтобы опять заснуть. Пришлось несильно потрясти ее за плечи. — Эй, проснись, у нас проблема.       — Какая? — сонно поморщилась она.       — Будет холодно, по-настоящему холодно.       — Куда еще холоднее? — попыталась она натянуть на голову одеяло, но Сокка опять сдернул его. — Дай мне поспать.       — Нет, приближается Черный Холод. Мы в опасности.       — Что ты хочешь от меня? Моей энергии не хватит, чтобы прогревать это место.       — Я знаю, потому нам нужно уйти вглубь дирижабля. Наш коридор слишком близко к выходу — нужно спрятаться и укрыться чем-то.       — Моя нога этого не выдержит, — буркнула Азула.       — Мы умрем, если останемся здесь. Мы даже можем умереть там, в глубине. Я не шучу.       Она нахмурилась, приподняв рукав чужой униформы и пошевелив пальцами в воздухе. Потом нахмурилась сильнее и сдвинулась с места, позволив поднять себя на руки. Сокка помнил дорогу к развороченным каютам, но все равно шел медленно, лишь бы не споткнуться о хлам. Пару раз он все же приложился с Азулой о что-то твердое, за что она осыпала его проклятиями и тычками. Вскоре он заметил более-менее уцелевший матрас и опустил на него Азулу.       Сокка не назвал бы эту каюту теплой, но она была лучше того прохода, в котором они обосновались. Когда он вернулся за припасами и другими вещами, заметил, что здесь стало гораздо холоднее. «Быстро-то как…» Он схватил то, что мог, и рванул обратно, чувствуя, как воздух остывает уже в глубине дирижабля. Сбросив все на пол, он выдвинул из угла столик и придавил им дверь, которая не захлопывалась плотно.       — Я чувствую, как падает температура, — с волнением отозвалась принцесса, едва не стуча зубами. Сокка накрыл ее всеми одеялами, какие смог приволочь с собой и найти в этой каюте. Затем забрался под ворох следом, расстегнул шубу и прижался к Азуле. Он не знал такого холода прежде, но прежде он и не бывал в здешних краях. Пока он приподнимал одеяла, чтобы накрыться ими с головой, заметил, как Азула закусила губу, борясь с вспыхнувшей в ноге болью.       — Прости, но ты понимаешь, что это было необходимо.       — Надо было уходить к хребтам раньше, — прохрипела она.       — Просто создай как можно больше тепла. Могу дать тебе еды, если нужно.       После того, как она поела, ворох из одеял действительно немного прогрелся. Несколько раз они приспускали с лиц одеяла, чтобы глотнуть свежего воздуха, и каждый раз чувство было такое, будто в легкие проникает ледяное крошево.       — Сколько это длится? — спросила Азула.       — Обычно днями, но…       — Днями? Я не смогу столько поддерживать нас в тепле!       — Будем надеяться, что вскоре холод утихнет.       — Только не делай ничего такого, — вновь заговорила она спустя какое-то время.       — Чего такого? — насторожился Сокка.       — Не знаю. Мало ли что может прийти тебе в голову на пороге смерти.       Он хмыкнул, и, несмотря на ее опасения и попытки успокоиться, прижался вплотную, ощущая жар, растущий в ее теле.       — Расслабься.       Они пролежали несколько часов, не в силах заснуть из-за тревоги и неловкости, возникающей каждый раз, стоило одному из них пошевелиться и прикоснуться к другому. Никто не застанет их в таком виде, повторял себе Сокка, и не мог отделаться от мысли, что никто и не найдет их мертвые тела.