Колыбель на Хребтах Безумия

      В какой-то момент Азула решила заснуть, рассудив, что и так сможет прогревать кучу одеял, а если нет — дикарь ее разбудит. Тем более, только во сне можно было мириться с его тесными объятиями, хотя потом вынуждена была признать, что и его жилистое тело ощутимо согревало в ответ. Ей казалось, что они лежали сутки напролет, а на деле, наверное, прошло от силы часов двенадцать. Потому она тут же оживилась и напрягла слух, стоило Сокке высунуть руку наружу.       — Холодно, но не так, как до этого. Кажется, закончился.       Они решили опять вернуться туда, где обустроились и ночевали прежде. Если скоро придется уходить, лучше держаться поблизости к выходу. Нога вновь разболелась при малейшем движении, и у Азулы закралась мысль, не заразилась ли она невезучестью Зуко.       Сокка покинул дирижабль, оставив ее наедине со своими ежедневными проблемами. Шмыгать носом и размазывать по лицу слезы, что, казалось, моментально замерзали и щипали кожу, не сотри их сразу. Азула пялилась в черный потолок, совсем не чувствуя тепла и вопрошая духов об одном: «либо облегчите муку, либо дайте потерять сознание».       Труднее всего было справлять нужду. Она старалась пить как можно меньше воды и терпеть до последнего, когда уже совсем было невмоготу. Вставать с места, выползать в снега, находить укромный уголок, возвращаться обратно… Столь простое, доступное всем действие превратилось в бесконечно унизительный, болезненный процесс. После него нога горела дичайшим огнем и хотелось оторвать ее, лишь бы не чувствовать эту боль.       Сокка сделал нечто наподобие костыля, с чем она иногда справлялась, а иногда отшвыривала в гневе в сторону. Можно было гордиться тем, что она не рыдала и не скулила, но гордости в этом не было никакой. Азула бы давно кричала, если б не цеплялась за свой охрипший голос, как в то немногое, что еще подчинялось ей.       Вскоре Сокка вернулся и спросил, готова ли она. Он перенес ее в сани, положил рядом с ней запасы еды и все полезные вещи, добытые из-под завалов дирижабля.       Она кивнула, не в силах выдавить даже слово. Осмотрела мельком сани, убедившись, что все в порядке, и провалилась в мир беззвучной агонии. Боль, холод и голод источили чувства, заменяя их одними обычными потребностями. Больше ничего не хотелось и ничто не волновало.       Будучи магом огня, Азула всегда знала, что такое ушибы, синяки и ожоги. Последнее особенно сильно напоминало боль, какую она испытывала сейчас. Будто с каждым днем погружаешься все глубже в пучину, пытаясь не дать волнам захлестнуть тебя с головой.       Даже медитация не помогала. Сани не всегда скользили плавно, натыкаясь на кочки и небольшие ямы. Ветер просачивался через одеяла, свистел в ушах и обжигал кожу. Ему не уступал снег. Азула пыталась отвлечься, не думать о боли как о бремени, а придать ей некий образ, позволить картинкам в голове занять ее мысли. Первым образом поломанной кости стала изогнутая ветка, за которой тут же нарисовалось пышное дерево, а за ним — целый лес. Потом в лесу, конечно же, появились птицы и животные. Все налилось красками и жизнью, на благодатной земле не было и щепотки снега. Там вообще не было зимы — одно лишь лето, а не это белое мерзкое вокруг… Проклятое воображение!       Однако это позволяло хоть немного забыть о хребтах, которые звали ее столь настойчиво, что уже выводили из себя. Выслушав ее версию, Сокка подумал, что с ней говорит вулкан, но Азула чувствовала: это делала сама горная цепь. «Или что-то внутри нее».       Разозлившись на сумбур в голове, она легко стукнула носком сапога по поврежденной ноге, и боль вспыхнула с новой силой, заглушая ненужные мысли.       Невозможно было сказать, сколько времени прошло в пути. Небо всегда выглядело одинаково, а солнце медленно ползло на запад, да и сани постепенно замедляли ход… Сначала Азула думала, будто ей только мерещится, но потом они окончательно затормозили.       Сокка подошел к ней, долго мучился со снегоступами, снимая, а после спрятал их под сидением. Повозился с остатками ткани из дирижабля, сооружая из нее импровизированный навес над санями. Затем забрался в них и… просто лег на нее сверху, не придавливая ноги.       — Что ты делаешь? — прошипела она, напрягаясь всем телом. Голова Сокки уткнулась в плечо, а саму Азулу сжали, как какую-то неодушевленную подушку. Вот же..!       — Ложусь спать. Я устал. Надо греться.       Ей хотелось пошевелиться, откатиться в сторону, сделать что угодно, но, разумеется, подобной роскоши в столь узких санях не было. Азула прикрыла глаза, пытаясь игнорировать его близость и делать хоть что-то полезное: согревать их обоих. Пока энергия перекатывалась по телу и уходила за слои одеял, почему-то казалось, что на месте поломанной ноги образовалась холодная дыра, которую ничем не заполнить.       Она пыталась не дремать, опасаясь вновь оказаться во сне в хребтах, но надолго ее не хватило. На этот раз оказалась глубоко под землей, едва не плавясь от жара, такого живительного и неизбывного, что хотелось лечь на первое попавшееся место и нежиться в тепле. Ритмичный звук горы напоминал скользящие шорохи камня; он был слаженным и в нем слышалась связная речь.       Затем появилась мать в виде далекого пятнышка на востоке, но Азула видела ее так же ясно, как если бы она была вблизи. Мать стояла с таким видом и позой, будто замерла над чьим-то надгробием. Она уже начала отворачиваться, когда Азула закричала ей вслед.       Она так и не поняла, что именно прокричала, но чувство было такое, словно с нее сняли бремя. Опустив взгляд, принцесса заметила, что стоит на ногах, а те слушаются ее. Азула опять посмотрела на хребты, понимая, что нечто, находящееся там, гнало ее мать прочь. Странное чувство, словно она уже где-то его испытывала…       Азула проснулась от непонятного скольжения на губах. Как будто их приоткрывали и проникали языком внутрь.       Она распахнула глаза, сонно моргая и вздрагивая, только для того, чтобы увидеть перед собой такое же сонное смуглое лицо Сокки. Услышала «Суюки» и почувствовала, как он опять пытается поцеловать ее. Азула выпростала руку из одеял и шлепнула его по щеке — он дернулся, тряхнув головой. Сначала в глазах мелькнуло непонимание, а после он поморщился, стоило ему разглядеть ее в сумерках и окончательно проснуться.       — Сладкие сны?       — Невообразимо, — буркнул Сокка, слезая с нее, стаскивая навес и сворачивая его рулоном. Он надел снегоступы не с первой попытки и закрепил их на ногах. Через какое-то время сани опять пришли в движение, и Азула с беспокойством поглядывала на небо, все больше напоминающее штормовое. Ей показалось, что вскоре опять разыграется свинцовая вьюга. Она отвернулась, вновь глядя вперед, не в состоянии уже ни раздражаться чему-то, ни тревожиться.       Когда-нибудь же это закончится?