Обрывки драгоценных воспоминаний

Только неопытные некроманты разглагольствовали о смерти и наполняли её каким-то сакральным смыслом. Горацио был стар, на его глазах погибли многие, но ни один — особенно или красиво. Угасание физической оболочки — дело естественное, грязное, но неизбежное. Совсем другое — пустота внутри, пока дышишь; когда живёшь, но ничего не чувствуешь. Горацио было знакомо именно это чувство, перед которым смерть выглядела истинным избавлением. — Ты мне ещё должна, не забывай! — Да ты никогда не забудешь мне этого, верно? Что же, прости, что выжила. Знала бы, как всё повернётся, осталась бы дома. Её глаза — холодная чёрная бездна, в которой водятся чудовища; слова острыми кинжалами бьют в сердце, но он ещё держится. Странно, но держится — после того, что узнал. Остыв, со временем он признал, что крики и угрозы увести её силой проблему бы в любом случае не решили, но… до чего же трудно удержаться! Санион смотрит с издёвкой — насмехается ещё, жёлтомордый болван! Он совсем не похож на того вечно ноющего альтмера, которого Горацио проводил до Морфала, и это было неестественно. Никто не должен так нагло обманывать смерть. Чем Горацио никогда не блистал, так это безразличием, особенно к тем, кого любил или мало-мальски уважал. Он всегда знал, что добро оборачивается лишними проблемами, легче было промолчать и уйти, но он ничего не мог с собой поделать и с готовностью шагал в гущу событий — озвучивать свою правоту. Это он спас Нимфанет от безумного бога, это он научил её всему, что она сейчас знает — тогда почему она так смотрит на Саниона, на этого старого дурака, которому в пару можно дать разве что одинокую могилу? Рассказы о Намире, новом начале — всё чушь собачья, на которую может купиться только кто-то безумный… или отчаявшийся. Видимо, в Нимфанет он ошибся: она так и не вернулась из Валенвуда. А он — просто старый и, очевидно, слепой дурак, который по непонятным причинам решил, что сможет изменить её жизнь к лучшему. Он даже не спрашивал, желала ли она сама получить ещё один шанс. Вопросы, сомнения, ярость — всё уже было неважно. Он вынес мудрость из ошибок и разработал меры для будущей защиты: ушёл в леса и поселился в одинокой хибаре, подальше от людей, где его жизненный опыт и решения будут к месту. А смерть… Что смерть? Как ни крути, смертные принимают неизбежное всегда в одиночестве — этого не изменить, не перекроить, даже если вмешается даэдра.