Обрывки драгоценных воспоминаний

Хуже походов за продуктами были только походы за ингредиентами — настроение портилось только от одной мысли, что он от кого-то зависел. Будто самобичевания было мало, внезапно подвели ноги, напомнив о славных путешествиях по Тамриэлю. Эх, какое же было время… Горацио вздохнул. В Фолкрите его с удовольствием отправили бы на кладбище, но не на лечение. Совнгард ждал, а не здравницы, где отдыхали бы пожилые норды, да и не особо охотно перенимали местные жители новшества цивилизованных соседей. Решение было довольно очевидным. Собрав оставшиеся септимы, Горацио заплатил извозчику за путь до Вайтрана, а там прямиком направился в храм Кинарет, проклиная про себя тех нордов, что отделили приют для калечных сотней ступеней. Возможно, так они тоже сокращали путь до Совнгарда, но Горацио этот вариант не интересовал — пришлось подниматься, шипя от боли. Миленькая жрица тут же взяла его в оборот и помогла сесть на ближайшую скамью. — Что же вы раньше не пришли, а? — наверное, этот вопрос она задавала каждому, кто заходил в храм, держась за стены. Горацио поморщился, и жрица покачала головой. — Куда же вашу гордость-то деть, на что разменять? Стоило оно того? — закончив с типичной лекцией для пожилых, она предложила ему лечь и предупредила о возможных неприятных ощущениях. Горацио лишь фыркнул, но сжал клыки покрепче, когда сияние сотканного заклинания окутало тело. Другие больные громко вздыхали и вертелись; он же смирно лежал, не проронив ни звука. Храм был прекрасен, хоть древо перед ним и засохло. За неимением других дел Горацио покрутил головой, чтобы рассмотреть потолок, алтари и витражи с ликом Кинарет. Суровая богиня штормов на них представала заботливой наседкой, утешительницей больных и слабых, будто Мары им было мало — экая двуличность! Словом, бухтеть Горацио не переставал и на койке в храме. — Хорошо, теперь встаньте, — сказала жрица, и он переместил вес тела на ноги. Ещё чувствовалось что-то неприятное, вроде слабости, но терпимо. Жрица удалилась, чтобы записать рецепт какого-то отвара, но одиночество было недолгим: один из стонущих посетителей — данмер, одетый в поношенный кафтан — повернул к нему голову и тут же воскликнул: — Это ты! Некоторое время Горацио не мог понять, к нему ли обращались, но когда стонущий довольно прытко вскочил с койки, решил присмотреться повнимательнее. Его лицо не вызвало в памяти никакого отклика. — Точно ты! — вместо объяснений данмер пустил в ход кулак, но попал по клыкам и тут же согнулся, баюкая руку. Между пальцев сочилась кровь. Горацио потёр ушибленную челюсть и невозмутимо спросил: — Где мы пересекались? — Давно, но я твоё лицо на всю жизнь запомнил, как и дружков твоих. Вот, погляди, — он оттянул ворот рубашки, продемонстрировав широкий шрам, уходящий от правого уха вниз, под одежду. Горацио знал, что достаёт он примерно до паха. Значит, перед ним — сбежавший подопытный. Немного их было. — Выживаю с половиной органов. Горацио выдернул из рук побледневшей жрицы листок с рецептом и направился к выходу, не оборачиваясь на крики. Подозрительно вышло, что отзвуки прошлого так удачно совпали с болезнью. Кинарет с витража глядела хитро, будто знала все его секреты. Горацио же с прошлым давно смирился, всякого насмотрелся — и научился жить, не оглядываясь на ошибки.