Тьма на тьму

      Её опять стеклянные глаза после припадка следят за ним. У Стаса это вызывает некий отголосок — как ни назови, ни приблизься, всё равно получается не то — слишком пошло, вычурно и напоминает этот взгляд. Но расскажи он Лене — она бы точно помогла.       Её слишком детские замашки вроде имён или, чего хуже, желаний, которые так ничтожны, но ненавистны, всегда помогали — в этом странном бреду суматохи, абсурда жизни и бессмысленных хитросплетений. Правда в отличие от неё, У Стаса они вызывают не агрессию, а вполне обычную привычку, смешанную с чувством, что всё прежне — нет этих новых событий, которые доламывают Лену.       Она и сама не замечает, что делает какие-то движения — рефлексы, приобретённые в другой жизни, но такие привычные для неё. Отчасти это его бесит — слишком непонятны ему спонтанные желания. И слишком навязчивы эти мысли — о том же прошлом, что когда-то он сливал деньги, а не воровал. Сливал на кого-то — Стас и не вспомнит хотя бы одного, однако раньше мусолил целыми вечерами.       Но сколько бы лет с ней ни прошло, всё привычно — и эти её остекленевшие давно глаза, сделанные лишь наполовину с его руки. Что, конечно, Стаса ужасно злит.       Лену не научили прощать — после того, как пользовали и выбрасывали — тем более. Но её научили принимать — со всем, что бы человек ни сделал. Для Лены прощение бессмысленно, ведь ему всё равно придётся это разгребать — следить за направлением взгляда, потому что она сама не осознаёт, берёт ли ножницы. Вряд ли для такой неё будет иметь значение завтра, если всё так продолжится.       Ей не надо следить за своим рассудком — Стас привык, и его уже почти не вымораживают вопросы, эта разговорчивость, которая была и у Лёли — в конце концов, все к ней имеют склонность после стресса. Если бы они ещё были нормальными — такими обычными, простыми.       Но Стас тогда и не проделывал всё это. Потому что запретить ему думать о чём-то вряд ли важном для него может лишь она — не когда в таком состоянии, а вполне понимающая до того нормального уровня, что и нужен для разговора с ним.       Знать бы ему, как всё это продлить. Ожидание Стасу слишком ненавистно — маленькое личное чувство, из-за которого он иногда совершает оплошности. Как пример, прождать семь лет вместо одного года. И она обмолвилась, что самонадеянность — это один из грехов, который действительно убивает. Стас ещё знает, что любая свобода — это тоже грех, который убивает.       Но ему можно — только с ней, только рядом вот тут. Потому что один, без кого-нибудь, он загнётся — Стас это прекрасно понимает. И даже получает удовольствие от её вцепившись рук, когда воздуха перестаёт хватать — есть такая боль от правды, за которой скрыто нечто другое. И он умело этим пользуется — съесть горькое, ощутив потом противоположное. Не приторное — там уже начинается свобода.       У Стаса всегда с детства было ощущение, что он чем-то выделяется — постыдным. И начало оно брало с разговоров об их семье — искажённой правды, потому что было-то всё по-другому. Но его это не коробило, а сейчас вызывает удовольствие — что-то своё всегда приносит положительные эмоции.       Хотя Лена никогда не станет его отражением. Её глаза будут впитывать свет, а не отражать; волосы же наоборот — принимать и блестеть, а не поглощать. И всё-таки есть в этом что-то трудно обозвать именем. Именем нельзя вообще обзывать — это опошлит.       Как например, его мать — ей бы лучше номер дать. Люди не любят цифры — те слишком сухи для восприятия и чего-то особенного для них. И матери это обязательно не понравилось бы — хотя такой прекрасный подарок.       Лену саму это не особо интересует, а вот Стасу в какой-то мере важно — он бы, конечно, обошёлся, но попытался вернуть. Ему нужно это всё полностью — с её нормальным рассудком, а не той оболочкой, что она из себя представляет.       Если Стасу хочется что-то сделать с ней, он сейчас уже не противится. Незачем, а сдерживание — это лишь усугубляет всё. И Стас трясёт её — находящуюся в бреду. Хотя отчасти эти бредни ему нравятся — вызывают что-то. И это как раз-таки то, что ему нужно — здесь можно признаться.       — Чего-то случилось?       Есть одно такое действие, про которое не говорят. Это хочется вообще не видеть. И Стас знает, что однажды сорвётся — ведь единственное, что сдерживает в себе. Хотя оно будет лишним. Она его оценит, а значит, придаст форму — это в любом случае мерзко.       — Закрой глаза лучше.       Конечно Лена понимает всё — она послушна, но только не так, как хотелось бы. И рано или поздно Стасу придётся сделать это кое-что. И последствия, что принесут они, будут ненавистны — в малой части, не здесь. Сейчас прото нужно сохранять ещё и себя — вгонять в очередную усталость.       Однажды Стас сам всё это прекратит. Только вряд ли доживёт вместе с ней. Здесь всё слишком мало — ему не разогнаться. Но ничего не мешает превысить — не на то ли даже сами чувства необъятны? Всего-то опять сделать не так, как принято — как и всю чёртову жизнь.