Третья первая любовь

Исправительное заведение выглядело издали, да и вблизи тоже, как самая настоящая тюрьма. Не будь Эви в таком шоке, он бы бился в истерике, едва завидев это мерзкое местечко. Но то, что с ним произошло, было слишком ужасно, и на время его просто оглушило. Ни чувств, ни мыслей, ни желаний. За всё время, пока они ехали в машине, он не произнёс ни слова. Не сказал ничего и тогда, когда его проводили к коменданту заведения – бете Джозефу Мастерсону и тот сказал, что отец подписал письменный отказ от него, поэтому по окончании срока исправления Эви отдадут тому альфе, который пожелает заявить на него свои права. Так же молча он вытерпел врачебный осмотр. Но последние слова врача заставили его вздрогнуть. Врач-бета в несвежем белом халате, заляпанном какими-то подозрительными пятнами, вытащил зонд и сказал: - Этого на оплодотворение записывать не стоит. Он и так с икрой. Внешне Эви остался невозмутимым, но смысл циничных слов врача дошёл до него практически сразу. Он беременный? От Мэтта? Но это же невозможно! В школе им говорили, что после сексуального акта во время первой течки беременность наступить не может, подобные случаи крайне редки, потому что организм ещё не готов к таким нагрузкам. Значит к его «везению» добавилось ещё и это. Что ж, поделом. За собственную глупость и доверчивость надо платить. Эви опустил голову, чувствуя, как по щекам начинают течь слёзы. Но долго горевать ему не дали. Довольно чувствительный тычок в плечо заставил мальчика встрепенуться: - Глухой что ли? – раздражённо спросил врач, - Я спрашиваю, сколько течек было? - Одна, - тихо ответил Эви. - Ты серьёзно? – поинтересовался врач, а когда Эви кивнул, продолжил, - Уникальный случай. Мне такие ещё не встречались. Ладно, понаблюдаю. Одевайся. Пока шёл осмотр, одежду Эви уже куда-то унесли, а взамен появились брюки на резинке, футболка и верхняя рубашка, что-то по типу флиски. Всё не новое, серое, застиранное, пахнущее какой-то дезинфекцией. Эви молча оделся и так же молча последовал за надзирателем по длинному коридору с двумя рядами дверей по обе стороны. В какой-то момент перед мысленным взором мальчика промелькнуло искажённое злобой лицо отца, и Эви вяло подумал, что Джилли заступился за него перед отцом зря. Лучше было бы умереть, тогда, по крайней мере, всё бы закончилось. Больше мыслей никаких не было, к тому же охранник приказал ему остановиться и отпер одну из дверей. - Заходи, располагайся, ты здесь надолго, - хохотнул охранник. Эви перешагнул порог и дверь за спиной захлопнулась. Комната(камера?) была совсем небольшой, но тем не менее в неё были втиснуты две двухэтажных кровати, узкий стол посередине, несколько грубо сколоченных табуретов под столом, раковина в углу и прикрытый полупрозрачной перегородкой унитаз. Яркий свет, голые серые стены, выкрашенные масляной краской. Место казалось настолько убогим, что хотелось завыть. Омег в комнате было трое. Двое лежали на своих койках, отвернувшись и стене, и кажется, дремали. Один сидел за столом, и что-то читал. Книга было толстая и растрёпанная, надпись на обложке говорила что-то о путешествиях. Омега отложил книгу и сказал: - Ты новенький? И беременный, похоже? Меня зовут Олли. - Эви. А ты откуда знаешь, что я… - Шукерт обычно когда кого-то в камеру приводит – такого тычка даёт, что на ногах устоять невозможно. А беременных он не трогает. - Ясно, - кивнул Эви, - Можно я лягу? Где здесь свободно? - Ложись на нижнюю койку. Ты беременный, не стоит тебе наверх карабкаться. - Спасибо, - прошептал Эви и лёг лицом к стене. От того, что хоть кто-то проявил к нему участие, вновь захотелось плакать. Олли присел рядом и прошептал: - Держись. Всё когда-нибудь кончается. Надейся на лучшее. Один из омег раздражённо заворочался на своей койке, а потом рывком сел: - Не пудри парню мозги, Олли. Нет для нас никакого лучшего. Моего ребёнка забрали, меня завтра отдадут неизвестно кому, а ты говоришь – лучшее? Мы просто рабы системы. И чем раньше этот мальчик смирится с этим, тем будет лучше для него. - Ян, не истери. Он и без того напуган. - Правильно напуган, - жёстко сказал Ян, - и чем раньше он поймёт, что надо молчать и подчиняться, тем для него будет лучше. Нам не принадлежит ничто. Ни наши собственные дети, ни даже наше тело. Разве не так? - Перестань, Ян. От твоих слов не будет лучше никому, в том числе и самому тебе, - сказал Олли. Ян ничего не ответил, снова улёгся на койку и отвернулся к стене. - Не сердись на него, Эви, - обратился к нему Олли, - Ян хороший. Просто у него ребёночка забрали – вот он и переживает. Эви неожиданно для себя вдруг почувствовал боль, и у него вырвалось: - А ребёнка… обязательно заберут? - Да, - вздохнул Олли, - прости, но ты не сможешь ничего сделать. Но так хотя бы родишь и сможешь вырваться отсюда. И тебе не будут делать искусственное оплодотворение. - Искусственное…что? – с ужасом прошептал Эви. На этот раз закопошился третий омега. У него был уже заметный животик и звали его Стейси. Стейси сбежал из дома от нежелательного брака, бродяжничал, перебивался мелким воровством. Спасало его только то, что течек ещё не было, и он смог скрываться довольно долго. А потом его арестовали во время начавшейся течки и посадили в участке в камеру к задержанным альфам и бетам. На трое суток. А потом отправили сюда - за побег, неуправляемость и безнравственное поведение. После изнасилования Стейси не забеременел, зато здесь подвергся искусственному оплодотворению. Первая попытка закончилась выкидышем, сейчас была вторая, и Стейси надеялся, что сможет родить и как-то вырваться. Его даже не очень пугало, что его отдадут, он надеялся сбежать и попытаться выжить самостоятельно. Вот с таких кошмарных рассказов и началось пребывание Эви в исправительном заведении. Но он смирился со всем. Смирился, потому что в нём внезапно проснулась любовь к нерождённому ребёнку. В этом случае, как и во многих, омеги были рабами инстинктов, такова была официальная точка зрения. Эви об этом не задумывался. Он просто терпел. Терпел всё – мерзкую пищу, пренебрежение и издевательства охраны, нетяжёлую, но муторную и выматывающую душу работу. При заведении был швейный цех в котором шили военную форму и рабочие комбинезоны. А ещё приходилось терпеть регулярные «развлечения» охранников-бет. Коменданта они, правда, побаивались, он такого не любил и если что – увольнял без разговоров, но когда его на работе не было – частенько заводили кого-нибудь из омег покрасивее в помещение для охраны и по очереди насиловали. Или, если везло – требовали поработать ртом. Эви, на своё несчастье, был всё ещё красив, даже слишком, поэтому за прошедшие несколько месяцев сумел выучить обстановку караульного помещения чуть ли не наизусть. Правда, когда живот стал слишком большим, насиловать его прекратили, но счастье ублажать охранников ртом ему выпадало регулярно. Особенно это любил Шукерт. Жаловаться и искать защиты было бесполезно – комендант всё равно за всеми не уследит, а охранники крепко стояли друг за друга и вполне могли превратить жизнь жалобщика в совсем уж кромешный ад. Так что все молчали. Молчал и Эви, единственное, в чём он попробовал взбрыкнуть – была попытка не подписывать отказ от ребёнка. Но после двух недель, проведённых в холодном карцере, в темноте и почти без пищи, он сломался и подписал всё. Мысль о том, что он сам мучает своего ребёнка, заставила его сделать это. После этого его поспешно перевели в больничную палату, стали лучше кормить и больше не били и не требовали ничего отвратительного. Так что последний месяц своей беременности Эви провёл в относительном комфорте – даже на работу не гоняли. А в одно прекрасное утро он проснулся от ощущения сильной тянущей боли в пояснице. Она то накатывала волнами, то отпускала. И Эви понял, что его малыш решил появиться на свет.