Я всё соврал

      Проходит еще несколько недель, в течение которых Гена выпускает какой-то стафф, а Слава ему респектует и совершенно невзначай (нет, правда, Рики Ф нормально так тащит) скачивает треки на свой плеер, слушая в транспорте по пути в универ и обратно, и дома, пока ждет Гену в онлайне, и еще чуть-чуть (совсем немного) перед сном.              А потом начинается сессия, и Слава уходит с головой в учебу — действительно, вылететь на пятом курсе, за шаг до диплома — перспектива не из приятных, и даже до такого долбоёба, как Слава, это доходит вполне вразумительно. И мало ли, чего хочет он сам — к двадцати трем всё же начинаешь осознавать, что вопреки желанию съебаться куда-нибудь на побережье Атлантического океана и жить на маяке, каждый день встречая чарующей красоты рассветы и закаты с бутылочкой пива в одной руке и книгой — в другой, ты просто не можешь сказать родителям что-то вроде "мам, пап, я бросаю универ и кидаю к хуям те бабки, которые вы в меня вложили, чтобы отправиться навстречу приключениям, а вас бросить умирать в нищете и одиночестве потому, что вы меня строили всю жизнь, выращивали как куст и меня заебало". Нет, Слава Карелин, конечно, долбоёб, и крыша у него, пожалуй (совсем немного), съехавшая, но всё же не до такой степени.       Так что непонятное чувство ответственности за свои поступки (до сих пор/уже/еще) удерживает его от навязчивой идеи свинтить в "далекие дали" и заставляет, скрепя сердце и скрипя зубами, по сей день тащить ношу под названием "высшее образование".       С Геной в это время они почти не общаются — лишь изредка перекидываются парочкой сообщений — он тоже куда-то пропадает, и, судя по всему, всё больше занимается музыкой.              А через месяц на вечно молчаливый домашний телефон поступает звонок — и Слава узнает, что тетя, не связанная с его собственным семейством ничем, кроме родства, прожившая всю жизнь Питере и, как оказалось, имевшая там в собственности аж две квартиры, скончалась.       Обе квартиры достались Славе и его сестре.       Такого рода известие, разумеется, не могло не повергнуть в некоторый ступор. Подобные вещи всегда смущали Славу — с одной стороны, и внезапному приобретению порадоваться грех, поскольку "смерть" и "радость" в его системе ценностей как-то не желали подводиться под одну линию, с другой — они никогда толком не общались, да и видел он ее, наверное, от силы пару раз, в далеком детстве, чтобы почувствовать хоть что-то, кроме отстраненного сочувствия.       Более близких родственников у тетушки не было, а о причинах ее замкнутости и одиночества оставалось только догадываться – в конце концов, на дворе не эпоха почтовых голубей, чтобы восемь тысяч километров были непреодолимой преградой.              Слава не скорбит (это было бы лицемерием) — только вздыхает и думает о том, какими люди умудряются быть друг от друга далёкими, находясь в кровном родстве.       Вся эта притворная скорбь «ради приличия» — точно не для него.       Да и как можно скорбеть по человеку, которого ты толком не знал?              Зато он очень ясно понимает, что всё это значит — теперь ему нужно поехать в Питер, похоронить тетушку и разобраться со всеми бумагами и документами.       Причем сделать это, видимо, придется как можно скорее.              Когда он кладет трубку и сообщает матери новость, та только с затравленным видом просит его немедленно заказать билет и лететь ближайшим рейсом.       Слава так и делает — смотрит расписание самолетов в интернете и собирается в авиакассу — вот только сначала всё же пишет Гене решительное: «Я тут, кажется, в Питер приеду на днях. Будет возможность пересечься?»       

***

             Когда Слава пишет о том, что скоро будет в Питере, сердце, кажется, от счастья готово выпрыгнуть.       Он увидит его, своего лучшего друга по переписке!       Гена радуется, конечно, ещё бы ему не радоваться — пусть Слава, возможно, и считает его ребенком (в плане суждений и мыслей — Гена не отрицает). Хотя, по сути, он им и является — просто очень заебанным ребенком на серьёзных щах.              Славе он пишет, что, разумеется, они непременно должны встретиться — да гори всё синим пламенем, если будет не так.              И только после того, как уже отправляет сообщение, задумчиво закусывает губу, думая о возможных последствиях: Светочка, конечно, закатит ему жуткую истерику, если он неожиданно свалит на несколько дней в другой город. Да и декан, старый хрыч, снова начнёт компостировать мозги. Ребята тоже не одобрят, но…       Какая разница?              Хоть раз в жизни стоит позволить себе сделать не то, чего хотят от тебя остальные, а чего хочешь ты сам. Спеть в церкви, убить чиновника, сорваться к неизвестному, знакомому-незнакомому из Хабаровска.              И Гена принимает решение.       На самом деле, Слава стоит всех Светиных истерик, всех выговоров от декана, всего неодобрения от друзей.       На самом деле, Слава стоит намного больше.              Гена кивает сам себе, улыбается и пишет о своем согласии ещё раз — так, чтобы убедиться самому, что действительно решился и позволил, наконец, маленькую слабость и себе.       А на душе сразу становится легко-легко.              Гена заранее отпрашивается на работе.       Чуть ли не бежит в деканат, чтобы отпроситься, не обращая внимания на промокшие кеды и на то, что его чуть не сбивает машина.       Он несется, окрыленный одной только мыслью о том, что совсем скоро будет вдали отсюда — затеряется среди исторических улочек Питера вместе со Славой и хоть раз почувствует себя по-настоящему свободным просто потому что решился — и совсем не смотрит на недовольное лицо декана.       И, наконец, звонит Светочке — и это, пожалуй, оказывается самой сложной частью его побега в другой город — приглашает на встречу.       Они сидят в спокойной кафешке, и Светочка спокойно слушает, как обычно — до конца, а потом меняется в лице.              — Нет, — безапелляционно заявляет она, складывая руки на груди, а все хорошее настроение вмиг улетучивается.       Гена смотрит на неё и неуверенно улыбается, надеясь, что это шутка, но она сверлит его потемневшим от гнева взглядом.       Светочка, самый светлый человечек в этом мире бешено злится — злится из-за одной только мысли Гены о встрече с другом "черт знает откуда".       Гена только прикрывает глаза и сдается.       Ему это надоело.       Всё это.              Каждый поступок, каждый крохотный шажок Гены в этом мире всегда совершался для кого-то.              Наверное, скоро найдется человек, который сможет запретить ему дышать.       Гена постоянно путается в нитях, которые связывают его по рукам и ногам, мешая идти самому. Он запутывается, падая, но эти нити удерживают его. Кто там, сверху дергает за все эти нитки, ему неинтересно. Он просто устал, устал быть тем, кого дергают за ниточки.              Слава ждёт, он обещал Славе. И это самое главное, потому что Гена всегда держит слово.              Он поднимается, ударяя ладонями о стол. Светочка удивленно смотрит на него, а Гена хмурится, цедя:       — Знаешь, что, Светлана, — он закидывает сумку на плечо, собираясь уходить, — я поеду, все равно. Но я, правда, — он говорит совершенно искренне, потому что его действительно волновало мнение его девушки, — правда думал, что ты относишься ко мне лучше. Мы поговорим позже, — он разворачивается и уходит. Света ещё с минуту смотрит ему вслед, а потом фыркает, и уходит тоже.              Гена набирает Коле, думая, что тот точно поддержит его решение.              Коля спрашивает учили ли Гену в детстве, что к незнакомым мужикам в незнакомый (ты был там два раза — на экскурсии и когда мы бухали, Ген) город? Гена отмахивается и огрызается:              — Боишься, что потеряешь такого клёвого чувака, как я?              — Боюсь за твою анальную девственность, — серьёзно сообщает Коля, а Гена выпадает. — Гендос, это хреновая идея, — парень складывает руки на груди, смотря Гене в глаза, пытаясь выискать там хоть что-то, напоминающее здравый смысл (и, как оказывается, зря).              — И ты туда же, — печально констатирует Гена, даже не дослушивая, и выходит из комнаты, не обращая внимания на оклики друга.              «Да пошли вы все!» отчаянно хочется вопить, но Гена просто молча ждёт завтрашнего дня, Гена думает, что ему пора прекратить заморачиваться по мелочам (с каких пор ссора с лучшим другом и любимой девушкой стали для тебя мелочами, Гена?).              Он уже по привычке посылает Славе длинное сообщение, только вскользь упоминая ссору с девушкой, про Колю же молчит вообще.       Но Слава, как и всегда, видит самую суть, осторожно интересуясь, не из-за него ли всё это, а Гена отмахивается и говорит, что все в порядке. Они снова болтают до Гениных трех ночи, и он прощается только потому, что Славе нужно собираться.              Сам Гена снова открывает окно, затягиваясь сигаретой.       Дожить бы.       

***

             Слава не спит всю ночь и всё утро — они вновь общаются с Геной, который наконец-то делится чем-то более личным, так что Слава, конечно же, не может просто так взять и отправиться спать, как планировал изначально.       Иногда бывают такие переписки (такие люди), ради которых стоит не спать ночами.       С Геной, судя по всему, по-другому быть не может.              Но как бы Слава ни старался, всей правды ему вытянуть не удавалось. Гена постоянно отгораживался, как только делал маленький шажок навстречу — будто бы одергивал себя каждый раз, когда это происходило, сетуя за несдержанность.       И всё же что-то Славе не давало оставить всё как есть, и прекратить попытки докопаться до истины.       Гена был самостоятельным мальчиком.       Славе этого, конечно, хотелось, чтобы Гена был самостоятельным — мало ли, что готовит там впереди жизнь.       Но больше всего остального Славе просто хотелось ему помочь.              Часы показывают десять утра, и он обреченно — как и всегда — вздыхает. За всё время их общения Слава почти привык не высыпаться чуть чаще, чем постоянно.              Он решает, что поспит в самолете — лететь около восьми часов, а электронным устройствами там пользоваться всё равно нельзя. Так бы он опять неизбежно провел это время за перепиской с Геной — можно даже не сомневаться.              Слава хмыкает своим мыслям и начинает собирать вещи — рейс всего через два часа.              И что же, всё-таки, он такого нашел в интернет-общении с, по сути, абсолютно незнакомым человеком, которого ни разу в жизни не видел?       Слава не знает, но надеется, что не будет разочарован.              Через тридцать минут он заказывает такси и едет в аэропорт.       Еще через час — уже пристегивает ремень безопасности и задумчиво глядит в иллюминатор, благо, он сидит около окна, так что соседей хотя бы по одной из сторон у него нет.       Все это так странно, что Славе даже не верится.              Подушечками пальцев он мягко надавливает на собственные губы, локтем упираясь в подлокотник сиденья — давняя привычка, жест отрешенности — и полностью уходит в свои мысли, откидываясь в кресле и прикрывая глаза.              Интересно, какой будет их первая встреча? И будет ли вообще?       Всё ведь может сорваться как назло в последний момент.              Слава успевает прокрутить в голове, наверное, с сотню возможных вариантов, пока, наконец, не проваливается в сон.