Я всё соврал

      Гена пытался высидеть последнюю пару, отделяющую его от сапсана в славный город Питер, а значит и от Славы.       Аудитория была полупустой, а Гена был обижен.       На телефоне болталась непрочитанная смска от друга: «Мы с Вано договорились не идти сегодня, прости».       Договорились они, а обидно — Гене.       Да, из-за работы он прогуливал большую часть пар, но это же не повод так вот кидать.       Кроме этого, Гена не понимал двух вещей: как связаны философия и математика, и на кой хер ему, если они не связаны, эта самая философия.              «Философия и математика похожи в первую очередь тем, что обе эти науки основаны на теориях», — дребезжит в голове голос преподши по философии, а Гена морщится, как от зубной боли.       Она не любит Гену за то, что тот пытается задавать ей интересующие (неудобные) вопросы, а не молчит и записывает, как остальные.       Старая сука.              Голос преподавателя стихает, как и окружающий его гул.       Парень опускает потяжелевшую голову на сложенные на парте руки и прикрывает глаза.       Вокруг становится тихо, а любые звуки, вроде громкого замечания преподавателя, доходят словно через вату.              Голову будто прошибает невидимая пуля, заполняя мозг мерзким свистом. Гена вскидывает голову, оглядываясь по сторонам в поисках источника шума.       Шум, шум, шум.              Он закрывает уши руками, зарываясь пальцами в волосы и с силой стискивая их, и ударяется лбом об парту, едва сдерживая рвущийся наружу крик.              Шум проникает сквозь пальцы, впиваясь в барабанные перепонки тысячами игл, каждый укол которых наполняет его тело бесконтрольной паникой, заставляя зажмуриваться и прикусывать язык, чтобы не заорать от боли и страха.              Гена бьется лбом об парту, закрыв глаза и чувствуя во рту вкус крови.              Он судорожно вдыхает, вскидывая голову и будто выныривая из-под толщи воды, слезящимися глазами оглядывает опустевшую аудиторию.              Пусто.       Только на доске всё еще остались какие-то формулы с предыдущей пары по математическому анализу.              Немного придя в себя, Гена растирает кулаком глаза, и, переводя взгляд на дурацкие часы, которые подарили ему друзья, тихо матерится.              До поезда — ровно сорок минут.       Он тут же подрывается с места, ударяясь о парты, влетая плечом в косяк двери и, чуть не сбив какую-то преподавательницу, извиняется и стирает кровь с губ тыльной стороной ладони.              Гена заваливается на сиденье, прикрывая глаза и восстанавливая дыхание после безумной скачки по городу.       Хочется написать Славе, но его телефон наверняка выключен, да и сам Гена сейчас не в состоянии пошевелить хотя бы пальцем. Сердце бешено колотится о грудную клетку, мешая дышать, а мысли о том, что случилось в аудитории, не дают покоя.       Он ежится от неприятных воспоминаний, и думает о том, чтобы рассказать об этом Славе.       Слава кажется ему очень взрослым, и тем, кто может дать хороший совет, но… Гене правда не хочется грузить его своими проблемами, и даже то, что он упомянул свою ссору с девушкой, Гена считает если не ошибкой, тот как минимум промахом.              Может, Гена обманывает себя, и Славе действительно не все равно, но Гена не хочет ошибиться, боясь потерять такого хорошего собеседника, как Слава.       А ещё Гена безумно не хочет разочаровать Славу, опять же, чтобы не потерять его.              Наверное, это уже какая-то совсем нездоровая привязанность.       Но Гена подумает об этом позже.       Или нет.              Он опирается головой о прохладное стекло, проваливаясь в тревожную дрему.       

***

             Самолет по направлению Хабаровск — Санкт Петербург выпускает шасси на посадочной полосе ровно в 13.30 по местному времени.              Слава смотрит в иллюминатор и едва ли не подпрыгивает от нетерпения.       Питер.              Город разводных мостов, белых ночей и дворцовых площадей; город потрясающей красоты фонтанов, узких исторических улочек и уютных набережных.       Питер.              Место, где он впервые увидит Гену.       Слава сам для себя не смог бы, пожалуй, ответить, почему сей факт оказывается для него столь важным.       Поэтому предпочитал просто об этом не задумываться.              Через тридцать минут он, с чемоданом наперевес, выходит из здания аэропорта.       Ветер продувает насквозь, и Слава недовольно ежится, протягивая руку в сторону и ловя такси.              К четырём часам он уже получает ключи от обеих квартир и едет в одну из них.       Обычная двухкомнатка недалеко от центра — обои с розочками и высокие белые потолки.       Тут все осталось как при прежней хозяйке — даже разрезанный черный хлеб всё также лежит на доске, медленно плесневея.              Слава ставит чемодан в углу и садится в оранжевое кресло около стола, пряча лицо в ладонях на какое-то мгновение.       Завтра ему предстоит самое сложное — похороны.              Он еще из Хабаровска звонил и договаривался с ритуальным агентством — так что всё уже было готово.       Слава только не уверен, готов ли был он сам — чуть больше полугода назад он хоронил отца.              В голове проносится образ — худощавый немолодой мужчина, лежащий в простом черном гробу. Бледный, с закрытыми глазами и болезненно-осунувшимся лицом.       Он и при жизни был похож на ходячий труп — слишком много пил, слишком мало следил за здоровьем.       Но за своих детей всегда был горой.       Вообще, он был не самым плохим отцом.       Особенно в славином детстве.       Именно детские воспоминания, связанные с ним — то, что Слава будет всегда вспоминать с улыбкой.              Он улыбается, но улыбка выходит вымученно-надломанной, какой-то...печальной.       Некоторые вещи уже нельзя исправить, сколько ни пытайся.              Звонит телефон.       Слава принимает входящий и прислоняет трубку к уху.       

***

             — Слав, привет, — Гена проводит рукой по волосам, откидывая отросшую челку назад, глупо улыбаясь на приветствие, хотя не может видеть лица собеседника — какая-то женщина смеряет Гену подозрительным взглядом и ускоряет шаг, — я уже приехал, — он оглядывается по сторонам, чуть не кружась на месте от нетерпения.       Он бегает глазами по холлу в поисках нужных дверей, чуть приподнимаясь на носочки, и изучает лица прохожих.       От билетной кассы взгляд перемещается на большие часы, и Гена замолкает, переставая слушать то, что говорит Слава.       Часы показывают 16:20. Ага, двадцать минут пятого. А вы, во сколько договорились созвониться, идиот? В пять. Именно. Гена не сдерживает страдальческий стон, стукая себя костяшками по лбу, — прости, я на время не посмотрел, — оправдывается он, запинаясь на последнем слове.       Он слышит, как Слава усмехается, и, кажется, краснеет от стыда. Всё-таки телефонные разговоры с людьми, знакомыми ему без году неделю, да ещё и такие, перед которыми ты крупно проебался, не его.              Слава молчит с секунду, будто собираясь с мыслями (так кажется Гене), и говорит:              — Я всё равно уже свободен, давай пораньше.              Они договариваются встретиться на Восстания, и Гене ничего не остается, как идти пешком — не будет же он забираться в транспорт из-за ста пятидесяти метров, не настолько он ленивый. Вдыхая вечно холодный питерский воздух и погружаясь в свои мысли, Гена не замечает, как оказывается на месте.              Ладони предательски потеют, а в груди нарастает волнение.       Будто он снова рассказывает стихи на школьном конкурсе, путаясь в словах, и растирает ладони между собой. Тогда он от волнения забыл порядок слов, и пришлось рифмовать на ходу…       Гена медленно выдыхает, снова откидывая челку назад.       Это же Слава Карелин, человек, с которым можно поговорить обо всем на свете – даже самые бредовые Генины мысли и теории Слава либо с энтузиазмом поддерживает, либо категорически отвергает, и ему приходится выслушивать такие эпитеты, что хоть плачь, хоть смейся.              «Радость моя, — Гена невольно давится, читая подобное обращение, — ты чего, совсем ебанулся?! Вот эту свою мыслишку ты из башки вытащи и сожги, пусть она умрёт в муках, иначе в муках умрёшь ты!»              Да даже если они «не сойдутся характерами», максимум, что Гена потеряет — отсутствие сна, и отличного друга — всего лишь, подумаешь. Парень трясет головой, отгоняя от себя подобного рода мысли.              Слава терпит его странности и любовь к длиннющим сообщениям в сети, а значит, потерпит и загоны неуверенного в себе первокурсника в реальности.       Конечно, о личной жизни Гена рассказывать ни за что не станет, потому что это Славе неинтересно. Наверняка неинтересно.              Гена чувствует подступающий к горлу ком, но это совсем не от волнения.       Его будто током прошибает — он чувствует, как тело покрывается холодным потом, а глаза расширяются от ужаса.              «Только не...»              Гена забегает в первую попавшуюся кафешку, запираясь в туалете, и съезжая на холодный кафель.       Пока в сознании — сбивчиво отвечает какому-то парню, что все в порядке, и закрывает уши руками, еле слышно всхлипывая.              Голова медленно, будто раскачиваясь, наполняется визгом и свистом, снова начинает шуметь эта адская симфония из отчаяния, страха и паники — она накрывает его, а Гена стоит, словно на берегу, готовясь принять неизбежное.       Он, может и не хочет, но выбора нет.       Снова пронзает болью прокушенный вторично язык, и глаза застилает мутная пелена, а сознание медленно, тягуче покидает его, оставляя на растерзание боли.       

***

             Слава наматывает круги по периметру площадки перед станцией «Восстания» и нервно поглядывает на часы.              Вроде ничего особенного — Гена опаздывает всего на пятнадцать минут, но внутри всё как-то неприятно холодеет и сжимается.       Тут ведь пройти сто пятьдесят метров от силы, а он звонил, когда Слава был еще в квартире.              Ветер усиливается, а без того серое небо становится еще более серым и унылым.              Нет, Слава любит Питер.       Но ему невыносимо думать, что единственный человек, которого он так хочет видеть прямо в это самое мгновение, затерян среди улиц, стен, площадей, скверов или парков этого города, наверняка, один — и бог вообще знает, где именно.              Слава покусывает губу и в очередной раз набирает номер.              Он останавливается на месте и выбивает ногой дробь по мокрому питерскому асфальту.              Слава Карелин ненавидит ждать.       Но сейчас это всё, что ему остается.              Гудки обрываются, а Слава раздраженно потирает пальцами переносицу и набирает снова.