Я всё соврал

      Когда сознание понемногу проясняется, Гену тут же рвёт недавним перекусом — благо, что туалет рядом.       Руки трясутся так, будто он беспробудно гасил, а рвотные спазмы не утихают, снова и снова скручивая желудок в жгут.              Когда эта бесконечная пытка прекращается, в глазах, переливаясь всеми оттенками чёрного, плывут пятна, и приходится крепко зажмуриваться, чтобы не вело в сторону.       Парень остервенело вытирает рот ладонью, брезгливо оглядываясь и почти ничего не видя из-за всё ещё текущих слёз.              Горло будто сковывает, и ему приходится сильно постараться, чтобы нормально вдохнуть, хотя все равно выходит скорее какой-то надорванный хрип.       Гена снова начинает паниковать, но дыхание постепенно восстанавливается, и он даже наивно полагает, что сможет нормально идти, но при попытке встать его неизменно ведет в сторону, и приходится опереться о дверь.              Спокойно выдохнуть, вдохнуть, сделать шаг в сторону от опоры.              Он, немного шатаясь, выходит из кабинки, нетвердо направляясь к умывальникам. Долго моет руки, царапая короткими ногтями кожу на ладонях. Гена умывается и смотрит на себя в заляпанное зеркало.       Усталое, совсем недетское лицо с залегшими тенями и заебанными глазами, в глубине которых плещется остаточная паника.       Он вытирает руки о штаны за неимением полотенца, а на выходе долго объясняется с вежливым администратором, уверяя, что все в порядке, еле ворочая болящим языком, и натянуто улыбается.              «Просто не очень хорошо себя чувствую, нервы, — Гена ерошит волосы на затылке. — Я должен вам что-нибудь за оказанные неудобства?» — в кармане от силы тысяч пять, и то на билет.       Молодой парень округляет глаза, забавно машет головой и снова вежливо интересуется, не нужна ли помощь.       Гена отказывается и выходит из кафешки, вытаскивая телефон из кармана. Интересно, сколько его выкручивало в туалете этой забегаловки? Живот все ещё болит от спазмов, и Гена морщится, проводя пальцем по экрану, чтобы посмотреть на время. По голове будто бьют бревном, и кончики пальцев холодеют.              15 пропущенных от Славы.              «Что ж, — думает Гена, подрагивающей рукой удерживая телефон, а другой привычно проводя по волосам, приглаживая взмокшую челку, — 2:0 по серьёзным проебам в твою пользу, молодец, парень, к успеху идёшь».              Он глубоко вдыхает, не давая панике прорваться в голос, и закрывает глаза. Слава берет трубку ровно через гудок — Гена слышит беспокойство в его голосе и ему п и з д о с как стыдно, несмотря на то даже, что Славины слова выражают отнюдь не беспокойство:              — Ты совсем ахуел? — Гене немного смешно, но больше по-прежнему стыдно — он прикрывает глаза рукой, и в усиленном темпе двигает к Восстания.              — Слав, я все объясню, — начинает он, но Слава его обрывает — в его голосе злость напополам — вроде бы — с тревогой, и это почему-то приятно оседает где-то в груди, и Гена почти счастливо бежит (даже не спотыкается) к нему, едва не подпрыгивая.              Слава всё еще изображает из себя глубоко обиженного человека, хотя злости на самом деле не чувствует. Разве что остаточный испуг (да, совсем немного, самую малость, может быть и переживал). А еще почему-то не может отделаться от мысли, что голос у Гены — мечта любого порноактёра, особенно вот так, когда слышишь его через динамик телефона, а не в треке с обработкой. И вот этот вот факт даже как-то смешон, если честно - можно ли думать о чём-то подобном в такой момент?              — Я уже, блять, не знал, что и думать, — он корябает ногтем краску на фонарном столбе, чтобы хоть чем-то занять руки, пока всеми силами пытается усмирить бурю внутри и возвратить себе способность адекватно мыслить. — Я в Питер приехал, ну, в общем-то, чтобы тебя увидеть, — про мёртвую тётушку Слава решает тактично промолчать. — А ты так пропал, что я, было, подумал… — он прикладывает ладонь к щеке, понимая, что уже сказанул лишнего.              И вроде бы в этом ничего постыдного нет, но. Вот именно, есть это дурацкое, эфемерное «но».       Почти ничего не значащее «но», но…       Может, если продолжить говорить как ни в чём не бывало и дальше, Гена вовсе не обратит на этот маленький пунктик ровным счётом никакого внимания?       Во всяком случае, Слава сейчас искренне на это надеется.       — ...словом, вдруг ты не придешь вообще и решил надо мной зло пошутить? Или вдруг тебя по дороге машина сбила или ты заблудился, или… — дыхание перехватывает, потому что в голову лезут совершенно разочаровывающие в мире образы мертвого Гены.       Слава резко разворачивается на носках, словно отрезая всем плохим мыслям путь одним только этим движением, и застывает как вкопанный, замечая парня бегущего навстречу.              Это Гена.       Это точно Гена.       

***

             Ледяной ветер хлещет по щекам, заставляя жмуриться и невольно опускать голову.              Февральская погода замечательная, особенно для взмокшего, усталого и голодного (хотя, по тебе и не скажешь) студента, который бежит, чуть ли не воя от колющей боли в боку. Тело ломит, но парень, понимая, что и так уже прилично опаздывает, упорно продолжает бежать, сжимая в руках мобильник, где всё ещё слышится Славин голос, в котором Гена с трудом различает отдельные слова.       Остается только надеяться, что он не подхватит простуду. Легкая осенняя куртка (на что ты надеялся, надевая её в феврале?) не спасает от холода от слова «совсем», и Гена уже жалеет о своей беспечности. Гена сейчас вообще обо всем жалеет, кроме того, что он наконец увидит Славу.              Отсоси, кто там отвечает за херовые события одно за другим!              Гена не пальцем деланный, ему на вас с высокой колокольни, потому что если Гена хочет увидеть друга, Гена увидит друга.       Он еле успевает затормозить, чтобы не сбить Славу — конечно, это Слава, даже сквозь прищуренные глаза Гена замечает его взволнованное лицо, и, конечно же, спотыкается о выбоину в бордюре.       Еле удержавши равновесие, парень останавливается и, упершись руками в колени, пытается отдышаться после своего марш-броска от забегаловки к месту встречи.              Желудок снова скручивает, в боку колет, Гена словно старая бабка, Гене хреново, и он хочет немедленно сдохнуть.       Сердце бьется как бешеное, и Гене кажется, что оно застревает где-то в глотке, мешая дышать. Горло нещадно дерет от жажды.              Но даже это не может усмирить его почти щенячьего восторга от долгожданной встречи, и он моментально забывает о том, как его скручивало каких-то несколько минут назад.       Гена выпрямляется, и тут же жалеет: на него накатывает дикая слабость, тело будто лишается костей, и Гену ведет в сторону, удивительно, что он не ложится и не умирает после такой гонки.       Ноги подкашиваются, будто сделаны из ваты, и ему приходится сделать шаг в сторону, чтобы не завалиться набок. В глазах, все ещё слезящихся от долгой гонки навстречу ледяному ветру, темнеет на секунду, и Гена реально ненавидит себя.              Он так долго ждал этой встречи, и так безбожно её портит своим идиотским состоянием — как телка, ей богу. Гена злится, сжимая зубы и, наконец, почти осмысленно смотрит Славе в глаза, и всё становится ещё хуже.              Вряд ли тот тащился в Питер аж из Хабаровска, чтобы увидеть, как Гена Фарафонов, будто нежная барышня, валится в обморок хрен пойми из-за чего прямо в центре города.       Слава беспокоится, а Гена, кажется, морально умирает, потому что Гена — самая последняя свинья, которая позволяет себе хандрить во время такой важной для них обоих встречи. В голову, конечно, закрадывается мысль, что Гена-то и не виноват, но разве самобичевание – не то, ради чего стоит жить?              — П-привет, — Гена неловко взмахивает рукой, запинаясь на первой, на первой же (сука, не быть тебе, парень, баттл-рэпером!) букве. Голос садится, и вместо нормального приветствия выходит жалкое, заикающееся сипение — боже, Гена, что с тобой?       Мысли путаются, и кажется, что в голове густая овсяная каша. Его взгляд расфокусируется, и он лихорадочно пытается хоть что-то придумать, но путается и застревает окончательно. Гена чувствует, как заливается краской стыда, пытается рассмеяться, но выходит только хрипеть, и это просто ужасно — разве так выглядит знакомство с другом, которого видишь вживую в первый раз?              Слава, конечно, изо всех сил старается, но всё же не может сдержать отчаянно рвущегося наружу смешка.       Гена всем своим видом напоминает взмокшего, взъерошенного донельзя кота.              — Дружище котовый, — выдает он, не подумав (Слава вообще часто говорит, не подумав — все, что только взбредет на ум, а на ум ему что только не взбредает). Но эта ассоциация настолько четкая и ясная, что слова сами слетают с губ. Ну, в конце концов, Гена ведь представитель андеграунда, ему положено быть подземным котом, верно? — Нет, ну я, конечно, злился, что ты опаздываешь, но… — он нервно потирает шею, глядя на то, как Гена медленно разгибается, приходя в вертикальное положение, приводит себя в порядок и поправляет челку — этот жест сразу же бросается в глаза и навсегда остается в памяти — и улыбается, улыбается, улыбается.              Потому что отчего-то невозможно не улыбаться, когда ты стоишь посреди вмиг будто бы ставшего волшебным города, вдыхаешь холодный февральский воздух и наконец встречаешься лицом к лицу с человеком, с которым до этого общался лишь в сети, и ради которого, к слову, не спал столько ночей подряд.       Слава, решив, что Гена наконец отдышался, приятельски хлопает его по плечу.       — Ну ты и придурок, радость моя, — со смешком проговаривает он (такое обращение уже вошло в обиход в сети, пора вводить и вне ее), и оглядывает парня с ног до головы, будто бы видит в первый раз. — Еще легче не мог одеться? Заболеешь ведь, — Слава цыкает, но улыбка так и не сходит с лица, потому что — о боже — вот он, Гена, настоящий, из плоти и крови, прямо перед ним. Смотрит своими каре-зелеными глазами то ли удивленно, то ли испуганно, то ли радостно, то ли всё вместе и сразу (да, скорее, всё вместе и сразу), и его щеки горят совершенно очаровательным румянцем на питерском морозе.       

***

             Гену все ещё штормит, и он не сдерживается: почти не осознавая своих действий, подается вперед и обнимает Славу, хотя больше это похоже на попытку удержаться на ногах.              Он обхватывает его за шею, но этот знакомый-незнакомый слишком высокий, и Гене приходится приподниматься на носочки — и чёрт, кажется, он действительно отключится прямо сейчас. Тело пробивает озноб, мелкая дрожь расползается от груди до кончиков пальцев и весь воздух будто выбивает из легких. Слава обнимает его чуть выше поясницы, и Гена слышит полузадушенный удивленный вздох.              — У тебя все окей? — до Славы, похоже, наконец доходит, что что-то не так. Гена отцепляется, делая два неловких шага назад, и пропускает челку сквозь пальцы, еле ворочая языком:              — Все супер, — вместо смеха снова вырывается только неясный хрип, и Гена ощутимо напрягается, — просто не сдержал эмоции, бывает такое, не обращай внимания, — говорить тяжело из-за неприятного покалывания в прокушенном дважды языке, и Гена опускает глаза в пол, чувствуя тяжелый Славин взгляд на макушке. Он буквально за секунду встряхивается, бодро улыбаясь, и продолжает: — Может, сходим, выпьем чего-нибудь горячего? Холодно — жуть, да и куртка эта, — он демонстративно оттягивает ворот, показывая, насколько та тонкая. Слава смотрит на него нечитаемым взглядом, а Гена теряется — господи, почему Слава выглядит таким взрослым? Он сглатывает, и продолжает: — Тут недалеко есть неплохая кафешка, или, может, хочешь в бар?              Слава не выдерживает, и смеется:              — Бля, Генка, а я думал ты только в сети так, — выделяя последнее слово взмахом руки, говорит Слава, — много болтаешь.              С одной стороны, Гену накрывает невероятное облегчение, потому что Слава не замечает его полумертвого состояния и не волнуется, ведь Гена не любит волновать людей.              Даже когда в детстве сломал руку, не сказал матери и проспал всю ночь с трещиной в кости, а домашние узнали только следующим утром, когда рука опухла, и скрывать было уже невозможно. Он всю жизнь скрывал любые проблемы, даже самые мелкие, потому что не мог воспринимать помощь иначе, как чью-то подачку.              А Гене не нужны чужие подачки.              С другой стороны, то, что Слава не замечает — обидно.              Конечно, такое противоречивое отношение — это совершенно по-детски, но Гена не любит подачки, однако Гена любит внимание.       Все любят внимание, почти каждый человек на Земле до самой смерти живёт с немым криком на устах «Любите меня, пожалуйста!», пропуская за поиском этой самой дурацкой любви что-то важное, и жизнь в итоге — просранная, сердце — разбитое, а человек — мертвый. Хочется, конечно, чтобы Слава проявил немного внимания, но Гена сам запирается. Будем честными, о личной жизни Гены Фарафонова даже сам Гена имеет смутное представление, и поэтому откровенничать с кем-то объективно малознакомым — так себе затея.              Гена трясет головой, собираясь с мыслями, и, не обращая внимания на Славино молчание, широко улыбается.              — Прости, я часто зависаю, — Гена ерошит волосы на затылке. — Идём?              Слава только пожимает плечами и даёт себе слово, что спросит Гену о том, что с ним творится на самом деле, в более подходящей обстановке.              — Да, выбирай сам куда, — он крутит головой по сторонам и немного щурится, а потом растерянно улыбается. — Я, знаешь ли, в Питере гость нечастый, восемь тысяч километров, как-никак, — Слава внимательно наблюдает за Геной.              Гена в свою очередь достает сигарету из полупустой пачки «Винстона» и дрожащими пальцами пытается попасть по ней зажигалкой.       Слава хмурится, когда тот делает первую затяжку и выпускает в морозный воздух струйку сизого дыма.              — Бросай, пожалуйста, — Слава просто протягивает руку и ловит генино запястье — и это почему-то настолько же естественно, как вставать по утрам, и сам он невольно удивляется этому факту, но решает не уделять ему слишком уж много внимания — одним ловким движением выуживает зажатую между пальцев сигарету и подносит к собственным губам.       — Это, — затягивается, глядя Гене прямо в глаза, — вредно, — белое облако укутывает их, а на сигарете остается невидимый отпечаток губ их обоих.              Думать об этом отчего-то странно приятно.       

***

             Когда Слава делает эту странную хрень — отбирает у него сигареты — сёрьезно, Слав, мне девятнадцать — Гена чуть не задыхается, вмиг забывая о хреновом состоянии.              «Винстон — ссанина», — вспоминает Гена слова одногруппника.       Он обещает подарить ему пачку нормальных сигарет, а Гена легко соглашается, но сейчас у него только ссаный Винстон, да и тот отбирает Слава.              «Ни сигарет, ни счастья в жизни», — с жалостью думает Гена, а потом приободряется.              О каком несчастье может говорить Гена, если рядом с ним широко шагает Слава Карелин — его лучший интернет-друг, и Гена счастлив — видит бог (которого нет) — пусть без Винстона, пусть его периодически ведет в сторону, да и говорить тяжеловато — Слава, Слава приехал!       Губы разъезжаются в глупой, почти блаженной улыбке. Слава косится, но молчит, и Гена молчит, но не потому, что нечего сказать, а потому что говорить больно.              Гена толкает дверь того самого кафе, и шлепает к столику, а не бежит рысью в сортир, как в прошлый раз. Администратор улыбается ему, как старому знакомому, а Гена смущается, отводя взгляд.              Ну не умеет он общаться с незнакомыми людьми, хоть бей, хоть режь!       Гена выдыхает сквозь зубы, успокаиваясь, и утыкается в меню. Заказывает немного — какое-то пирожное и горячий чай. Зубы отстукивают чечетку, и Гена греет руки о принесенную чашку, благодарно улыбаясь.              Жизнь все-таки хороша, несмотря на неожиданные твисты, несмотря вообще на все. Напротив сидит самый первый интернет-друг — человек, кому он отправляет километровые сообщения — прямо напротив, живой и говорящий, с внимательными глазами, но чёрт — Гена действительно не в порядке.              Он отставляет чашку, пытаясь выдавить из себя хоть слово, но его внезапно будто ударяют чем-то по голове, и Гена моментально отключается.