Я всё соврал

      Глаза Славы непроизвольно расширяются, но реакция у него оказывается отменной — через пять секунд он уже ловит опасно близкого к полу Гену за воротник куртки.       Успел.       Слава делает глубокий вдох, пытаясь не паниковать — Гене он своей паникой поможет едва ли — и лихорадочно пытается вспомнить, что стоит делать в таких случаях.       Так, кажется, нужно привести человека в горизонтальное положение и приподнять ему ноги, а еще освободить от сдавливающей одежды и…       Слава прерывает поток своих мыслей, пока, предварительно как можно более аккуратно опустив голову Гены на пол, пытается побороть непослушными пальцами пуговицы на воротнике белой рубашки.       К ним подбегает какой-то парень, наверное, администратор заведения, и подносит к носу Гены ватку — по всей видимости, нашатырь.       Слава лихорадочно растирает ладони Гены и глаз не сводит с его расслабленного, ничего не выражающего сейчас лица.       И почему ему достался такой проблемный друг по переписке?       Слава чуть ли не воет, когда Гена наконец разлепляет веки и смотрит перед собой мутным, расфокусированным взглядом.       — Блять, — выдыхает он, отпуская одну из ладоней Гены из своих и прикладывая их к собственному лбу. — Как ты меня напугал, пиздец, — Славе хочется совершенно по-дебильному рассмеяться, потому что всё это смутно напоминает сюжет какого-то мексиканского сериала, и вообще — он чувствует себя до невозможности глупо, но все-таки больше всего этого вместе взятого — банально волнуется за Гену.

***

      В голове постепенно проясняется, и вместо всепоглощающей пустоты начинают роиться сотни сотен мыслей, и Гена со стоном разлепляет глаза, видя перед собой испуганное и взволнованное лицо Славы.       Что ж, Гена справедливо зачисляет себе ещё одно очко, и счёт на таблице проебов становится 3:0. Какой молодец, только встретились, а ты уже побеждаешь, Македонский недоделанный.       Слава хватает его за руку, помогая подняться, и Гена благодарно кивает. Администратор облегченно вздыхает, а потом говорит:       — У тебя все не слава богу, парень, то в туалете рыдаешь, то в обмороки валишься, — Гена перестает дышать, косясь на Славу. Тот поджимает губы, прожигая Гену взглядом, и он сглатывает, обращая все внимание на администратора. — Скорую, может?       — Нет, спасибо, — еле разлепляя губы, говорит Гена, усаживаясь на маленький диванчик и пододвигая к себе остывший чай, — все в порядке.       Что ж, могло быть и хуже.       Могло быть совсем паршиво, например, у него начался какой-нибудь припадок, или он, не контролируя себя, полез бы к Славе целоваться, или вообще коньки бы двинул.       А так, все почти прекрасно: чай все ещё вкусный, горло все ещё дерет, голова все ещё кружится, правда слабость понемногу уходит, и Слава по-прежнему не сбегает.       Гена неуверенно поднимает на него взгляд, понимая, что сейчас будет если не серьёзный разговор, то предпосылки к нему — точно.       — Так ты объяснишь, в чем дело? — Слава хмурит брови, наваливаясь локтями на стол, будто пытаясь приблизиться к лицу Гены чуть больше — разглядеть в глазах напротив ответ на свой вопрос.       Он не знает, что всё это значит, не знает, почему тот всё это время, по всей видимости, скрывал от него что-то важное, не знает, объяснят ли ему что-либо вообще.       Но он смотрит на Гену — на его напряженное лицо, на хмурый лоб, на седую прядку волос, откинутую в сторону вместе с челкой небрежным взмахом руки — ох уж эта его привычка! — смотрит и понимает, что еще ни разу в жизни так не боялся и вместе с тем — не нуждался в ответе.       «Объяснишь, не объяснишь», — у Гены в глазах вспыхивает злое веселье — слишком много за сегодня пришлось перетерпеть, и сил ныть или копаться в себе нет никаких, — «если бы я мог объяснить, я бы объяснил», — продолжает он мысленный монолог, покачивая ногами под столом, и кладет голову на ладони, в упор рассматривая Славу, почти с вызовом глядя в глаза.       «Я не маленький ребенок, дядь, могу сам разобраться», — продолжает веселиться Гена, склоняя голову набок, и пережидая небольшое головокружение.       — Чёрт его знает, — наконец, выдает он, растягивая губы в улыбке. Он почти видит, как Слава напрягается, злится даже, ещё чуть-чуть — и вспухнет венка на лбу.       Раз взялся играть взрослого, будь добр, соответствуй. Гена слишком устал, ему слишком плохо физически и морально, он слишком истощен, и ему слишком необходимо отыграться на ком-то. Гена сейчас — капризный ребенок, которого заставляют учить ненавистные уроки, и ему хочется, чтобы кому-то было так же плохо, как ему самому прямо сейчас.       Гене хочется поныть совсем немного, была бы рядом Алина (не считая Светы — самое яркое пятно в его жизни), но подруги тут нет, есть только Слава Карелин — слишком взволнованный и серьёзный, а серьёзность достойна высмеивания.       Гена пытается притормозить, потому что сам понимает, что его слишком заносит в его этом злом веселье, Слава ведь действительно беспокоится, но механизм запущен и шестеренки вертятся. Со Славой очень легко, в том числе и капризничать, Слава сразу — как свой, и поэтому Гене почти не жаль.       — Ты как мамочка, — беззлобно поддевает он, все ещё разглядывая Славино лицо, и все ещё улыбаясь, чуть не облизываясь от удовольствия, — я взрослый парень, чувак, у меня может быть много проблем, — Слава, в принципе, мог ударить его в лицо. Гена, например, так бы и сделал, но Слава только откидывается назад, выдыхая.

***

      Такие перемены в настроении и поведении Гены настораживают, но почему-то совсем не злят. Пару минут назад он беспомощный валялся на полу без сознания, а вот теперь уже сидит с самодовольным лицом и дерзит.       Ну и где тут логика?       Слава на самом деле понятия не имеет — как понятия не имеет о том, почему реагирует на всё это безобразие под названием «Гена Фарафонов — выгляжу как человек, который отчаянно нуждается в помощи, но выебываюсь» на удивление спокойно.       То есть, даже до неприличия спокойно — в любом другом случае Слава бы давно въебал, потому что Слава не из людей, отличающихся особой уравновешенностью.       Но при Гене этого показывать отчего-то по-прежнему не хочется — и хоть по его поведению в сети тот, конечно, мог догадаться, что Слава Карелин — бог провокаций, явно дать ему понять это значит, пожалуй, мигом зарубить всё их общение на корню.       То есть — слишком опасно.       Слава не может так рисковать — только не в этом случае — поэтому, скрестив руки на груди, выдает вполголоса так, чтобы остальные посетители не могли их услышать:       — Может быть, выключишь свой образ охуевшего нигилиста? Нет, ты не подумай, я не против — но только не при мне, — Слава качает головой и выдавливает из себя смешок, непринужденно трет указательным пальцем правое веко. — Сам такой же, проходили, — всё также без злобы констатирует он и смотрит на Гену, который меняется в лице.       Боже, ты такой ребенок, радость моя, как ты дожил-то до своих лет?       На лице у парня столь ошарашенное выражение, что Славе приходится на секунду опустить глаза, чтобы не видеть этого великолепия.       Ну как же все-таки просто его развести.       Этот факт невольно вызывает улыбку, но Слава не улыбается — слишком дорожит доверием Гены, а подобное вполне может его подорвать — мало ли, решит еще, что тот над ним откровенно издевается.       А это не так.       Да и Гена слишком нестабилен — как эмоционально, так (судя по всему) и физически, чтобы проверить и узнать наверняка.       На самом деле это даже по странному умиляет — при всей серьезности своих рассуждений, рациональности мыслей и, по всей видимости, наличии кучи проблем, Гена пока остается ребенком, и напускной образ дается ему с трудом — ну, ничего, еще научится.       В конечном счёте, жизнь всех еще не раз поматросит анально.       Ну, а скидку на юношеский максимализм Слава, ему, конечно же, сделает.       Просто потому что это Гена.

***

      Вместе с таблицей проебов, где Гена по-прежнему царь и бог, он открывает счёт на ещё одной — «кто кого поставил на место», и тут Слава ведет со счетом 1:0.       Ладно, хорошо. Это не конец, Слава, далеко не конец.       Если раньше у Карелина была возможность сбежать и навсегда забыть о таком человеке, как Гена, то теперь он не отвяжется даже при сильном желании.       Потому что Гена ненавидит проигрывать. Пусть даже у себя в голове, пусть это его загоны — это точка невозврата. Теперь главной целью Гены стало не выпуститься из вуза, а изъебнуться так, чтобы Слава не мог ответить.       Гена поджимает губы, запускайте салюты, Гена признает поражение.       Он залпом выпивает оставшийся чай, кладет пятихатку в счёт, и встает с места.       — Идём? — рассказывать Славе о той херне, что с ним происходит, он теперь не будет чисто из вредности.       Все плохое настроение как рукой снимает, стоит им нормально заговорить. Гена водит Славу по знакомым местам, мельком показывает рукой на какой-то бар, где в последний раз отдыхал с Колей, и говорит, говорит, говорит — несмотря на то, что в горло будто нож воткнули.       — А? — Гена оглядывается по сторонам, с удивлением обнаруживая, что вообще-то, уже почти полночь, и собственно, хрен Гена куда отсюда уедет.       4:0, парень, отличное завершение дня.       Гена, лихорадочно соображая, как вывернуться из сложившейся ситуации, бормочет что-то о том, что придется искать попутку или что-нибудь ещё, а Слава ничего не говорит, качая головой и пытаясь не смеяться.       Слава предлагает заночевать у него.