Я всё соврал

      — Ты совсем дурной, раз подумал, что я могу отпустить тебя неизвестно во сколько, неизвестно с кем, и да, я — настоящая мамочка, — выпаливает Слава сквозь смех, когда они уже сидят в такси. — Тебе не стоило даже надеяться, что ты так просто от меня отвяжешься.              Всё вроде бы встает на свои места на самом-то деле — Слава расслабляется и просто наслаждается моментом.       Они едут по улочкам сонного Питера, а вокруг них — целый мир из огней.       Славе хочется что-то сказать, но дух отчего-то захватывает, и он переводит взгляд на Гену, который также увлеченно уставился в окно — от всего его существа веет юностью и каким-то детским восторгом, и это приятно греет душу.       Всё-таки некоторые моменты в жизни невозможно забыть, и, кажется, это как раз один из таких моментов — Гена оборачивается, и Слава ловит его взгляд.       В этих глазах — эмоции всего мира.       Этого достаточно, чтобы немножечко сойти с ума.       И Слава, кажется, сходит, потому что не прерывает зрительного контакта даже тогда, когда он явно более чем неприлично затягивается.

***

      Какая-то совсем странная хрень происходит. То ли остаточный эффект от обморока, то ли Гена окончательно съезжает кукушкой.       Третьего варианта, почему он настолько сильно зависает, глядя на Славу, у него нет. Когда он понимает, что, пожалуй, слишком долго смотрит ему в глаза, и чувствует, как у него краснеют уши, то наконец отворачивается.       — Приехали, — Слава платит и бьет Гену по руке, когда тот пытается всучить ему половину суммы.       Квартира — ничего особенного, но Гене становится не по себе сразу же, как только он переступает порог. В воздухе витает что-то такое, от чего начинает мутить, и вообще, тут так тухло, будто кто-то умер. Гена хочет сказать об этом, но прикусывает язык, в переносном смысле, конечно, потому что третий раз за день было бы слишком, потому что Слава резко мрачнеет, проходя в кухню.       Гена слышит какие-то завывания из кухни и удивленно вскидывает брови: неужели с ним так скучно, что Слава предпочитает ему радио, и Гена, поражаясь такой измене — Слав, я что, правда настолько скучный? — входит в кухню, пропев:       — Выруби свое тупое радио-о, — он замирает в проходе, потому что Слава совсем скисает.       Он сгорбился за столом, остановив пустой взгляд на столешнице, и курит Генин Винстон, который так и не вернул, собака.       Что же, не один Гена страдает частными переменами настроения, хотя это, конечно, квартира виновата: атмосфера — хоть вешайся, и Гена выходит на балкон, забрав у Славы из расслабленных пальцев пачку и роясь в карманах в поисках зажигалки.       Его ужасно рубит, Слава все ещё торчит в кухне, а Гену начинает знобить — что ж, если он завтра проснется, это будет достижением. В кармане вибрирует телефон, Алина пишет, что Светка выносит мозг, где он шляется, Гена пишет, что задержится, вырубает телефон и вырубается сам.       Он просыпается часов в шесть — Славы нигде не видно, Гена потирает глаза, шлепая на балкон, чтобы покурить. Слава смотрит взглядом «хрена ты проснулся», а потом «я же говорил, чтобы ты бросал», и Гена пожимает плечами снова, почти бурча себе под нос:       — Я уже большой мальчик, Слав, — Гена убирает челку с глаз и смотрит в небо. Ветер заставляет жмуриться и краснеть от холода, но Гена даже не накидывает свою легкую куртку, а только задумчиво опускает взгляд на асфальт внизу, разглядывая полустертую надпись «Света я тебя люблю!» и усмехается божественной иронии. И говорит, почти неосознанно:       — Все незабываемое начинается и вспоминается утром.       — Большой ли? — Слава подходит из-за спины и забирает сигарету, на мгновение касаясь холодной руки Гены. — Нет, ты мне, — он делает глубокий затяг, — конечно, нравишься, но ты еще не взрослый, — задумчиво вертит сигарету между пальцев, затем стряхивает пепел. — Даже я еще не взрослый. Но знаешь что? — Слава обращает свой взгляд к лицу Гены, ожидая реакции и, получая ее, улыбается. — Это неважно, потому что всё самое незабываемое действительно начинается утром, — говорит он, вкладывая в эти слова больше, чем можно, больше, чем позволительно, больше, чем следовало бы.       Потому что сегодня он встречает утро с знакомым незнакомцем — другом по переписке. И вроде бы в этом нет ничего особенного — он миллион раз просыпался на разных хатах и в окружении друзей, и в окружении каких-то совсем незнакомых чуваков, но это… другое.       Совсем другое.       Он выдыхает дым из легких — такой же легкий, как это утро, такой же легкий, как разговоры с Геной, такой же легкий, как утренний туман — туман в его голове, и смотрит куда-то вдаль, пока не слышит первые ноты какой-то странной песни и не поворачивает голову к источнику звука.       Гена зажимает в правой руке телефон, из динамика которого льется какой-то смутно знакомый мотив.       — Инди-рок? Серьезно? — Слава улыбается, докуривая сигарету и выбрасывая окурок в окно.       — Артик Манкис — святое, чел, — надувается Гена, и сбрасывает вызов. Потом, ребята, все потом.       Слава поднимает руки в примирительном жесте, а Гена никак не может выкинуть мотив песни из головы, бормоча себе под нос припев.       Он трясет головой, виновато улыбаясь, и заходит в квартиру.       — Что насчет пожрать, господин Карелин? — Гена резко разворачивается, чуть не сталкивается носом к носу со Славой, который топает прямо за ним, и охает, — Прости-прости, — он садится на отчаянно заскрипевший стул и тут же закашливается, судорожно глотая ртом воздух и прикрываясь рукой. Горло снова даёт о себе знать дикой болью, и Гена не хочет отнимать руки от собственного лица, чтобы не видеть озабоченного лица Славы. Тот в свою очередь только цыкает, качая головой.       — Да, ничего не скажешь — большой мальчик, — всё это ему по какой-то причине жутко не нравится, вызывая внутренний диссонанс, но он воздерживается от последующих комментариев — да и что тут скажешь, раз Генка такой долбоёб?       Он только кладет пакетик в кружку с кипятком и ставит ее перед Геной.       — Надеюсь, ты пьешь зеленый, — Слава подходит к холодильнику и заглядывает внутрь.       Спустя минуту он выуживает оттуда так кстати припасенную (спасибо, тетушка, покойся с миром) баночку малинового варенья и несколько яиц.       — Взрослые тоже болеют! — протестует Гена, отпивая из чашки и ежась от озноба. Он хлюпает носом и обиженно смотрит на Славу. Тот закатывает глаза, отворачиваясь к сковородке. Блин, ещё поезд, ещё трястись в неудобном вагоне, и Славу оставлять не хочется, хотя скорее наоборот, и это Слава не хочет оставлять его, бедного и несчастного ребёнка, он же такой взрослый и серьёзный.       Гене очень нравилось общаться со Славой, но вот эта его напускная серьёзность, которая появляется только рядом с Геной, когда тому плохо — она страшно раздражает, потому что Гена сам может справиться, Гене не нужна помощь всяких (не)взрослых и слишком серьёзных Слав Карелиных.       Гена кривится от своей мысли и показывает Славиной спине язык, чтобы неповадно было. Гена взрослый, Гена сам может все решить! Он хмурится, поджимая губы и снова отпивая.       — Ты слишком серьёзный, — шепотом говорит Гена, не желая напрягать связки, и видит, как Слава напрягается, — я правда не маленький, я могу сам справиться, и честно, спасибо, но… — Гена шмыгает носом, закашливается, и это прерывает в его проникновенную речь и портит весь эффект, судя по Славиному взгляду.       Ну и вот чего, спрашивается, Гена так вцепился в эту свою независимость и самостоятельность? Слава закатывает глаза.       — Я? Серьезный? — он разбивает первое яйцо, и содержимое выливается на сковороду, расползаясь неоднородным бело-желтым кругом. — Да не смеши, — Слава принимается за следующее, замахиваясь на него тупым ребром ножа, — Из тебя так и прет юношеский максимализм. А я просто как и всегда — обычный еблан, — он хихикает себе под нос. Вообще-то, на самом деле это не вполне правда — он, конечно, еблан, но вовсе не «как всегда». Потому что ему не свойственно до такой степени переживать за здоровье малознакомых людей. — И ты тоже еблан, — продолжает Слава и, расправившись наконец с яичницей, оставив ту дожариваться на сковороде, шипя подсолнечным маслом, разворачивается и идет к Гене с банкой варенья в одной руке.       — Лечись, — он ставит ее прямо на стол около Гениной кружки. — И перестань со мной спорить, а то всё это уже смахивает на какой-то «Дом 2», — Слава хмыкает, потому что, черт возьми, это правда. Два парня за восемнадцать спорят о зрелости. Это просто нелепо.       Он садится на соседнюю табуретку и смотрит на то, как Гена без каких-либо возражений (наконец-то!) открывает крышку. Вернее, пытается открыть. Безуспешно.       Руки мелко дрожат, и Гена скрипит зубами от бессильной злости на себя: даже банку открыть не может, какая тебе музыка и красный диплом, если ты даже крышку повернуть не можешь, дорогуша!       Гене становится настолько погано от этого всего, что хочется разрыдаться — серьёзно, почему ты такой слабак, парень?       Он всегда был слабее, не мог дать сдачи, не мог защитить себя, отец всегда матерился сквозь зубы, когда Гена возвращался с синяками — он не напрашивается, просто невезучий.       «Люди серьёзней бы относились к твоему гневу, если бы ты меньше плакал», и Гена стирал слёзы, пытаясь не силой, а умом добиться хоть чего-то, потому что с силой у него как-то не получилось.       Настолько не получилось, что сейчас он сидит, и крышка не поддается трясущимся пальцам ни на йоту — и чёрт, это действительно обидно. Он опускает голову, чтобы за челкой не было видно его безысходности.       Что же с тобой будет дальше, если ты готов броситься в слёзы из-за стекла и алюминия, взрослый и независимый?       — Гена, — серьезнеет Слава, вздыхает и вместе с табуретом придвигается к нему ближе, выхватывает из его пальцев злополучную банку и мягко ставит на стол. — Чувак, — позволяет себе вольность — небрежно обвивает его шею рукой (совершенно по-дружески, разумеется). — В жизни столько всякого дерьма, знаешь, — он запинается, потому что ему чуть ли не в первый раз в жизни хочется сказать правду, хочется вынуть слова поддержки из самого сердца — ведь сейчас он и впрямь чувствует это — а не отделаться парой дежурных фраз.       Видимо, Гене и впрямь хреново не на шутку, если он, восемнадцатилетний парень, чуть ли не разрыдаться готов из-за какой-то сраной залежавшейся банки, которую не факт, что в принципе открыть можно, — Но у тебя есть люди, которым ты нужен и важен. Всегда помни об этом, — спина согнулась в форме вопросительного знака, потому что Гена сгорбился сам, а Слава и так выше его на добрый десяток-другой сантиметров, и сидеть так, вообще-то, жутко неудобно, но… приятно (однако это только в самой глубине души, конечно). — Ну вот смотри, у тебя есть девушка, — не самый удачный момент, Слава, проверять своё любопытство (любопытство ли?), но что поделать, если иначе Гена ничего не рассказывает о личном? Вообще, он ступает на хрупкую поверхность, потому что сам же боится, на самом-то деле, услышать ответ, — ведь есть же?       — Есть, — раньше бы Гена сказал это с гордо поднятой головой, ведь ему есть, чем гордиться, но памятуя о недавней её истерике, выходит как-то совсем жалко. Нет, Гена её любит, она его, наверное, тоже, но её истерики выматывают, споры о религии с ней — выматывают, все сейчас — выматывает, — ну и что?       Слова о девушке почему-то отдаются неприятным уколом в груди, но решаются быть проигнорированными.       — Я тебе еще раз говорю — цени тех, кто рядом, — Слава прижимает его чуть крепче к себе. — Ю ноу, у тебя охуенные друзья и объединение у вас охуенное, и перспективы — конкретно у тебя — тоже охуенные. Твоё музло — охуенное, и ты сам охуенный, — он поворачивает голову, в надежде на то, видимо, что Гена всё же посмотрит на него. — И вообще, знаешь, я просто в тебя верю. У тебя всё получится, — Слава, конечно, чувствует себя не в своей тарелке — он явно не мастер успокаивать людей, обычно все его «сеансы помощи нуждающимся» проходят скорее в иронично-сатиричной манере — Слава отшучивается и советует не падать духом, при этом не особо вникая в суть.       Но здесь всё иначе.       Здесь Гена. А к нему хочется найти правильный подход.       — Тебе, знаешь, — начинает Гена, а потом закашливается, — ещё плакат нужен, такой типа «все будет хорошо», для полного комплекта, — он улыбается, и Слава говорит банальщину, но Гена ему верит. Он даже думает, что после таких воодушевляющих речей может встать с места — но как бы ясно, что ошибается. Покачнувшись, падает обратно на стул и тихо воет, утыкаясь лбом в сложенные на столе руки, — да что за херня? — возмущается он сиплым голосом, глядя на Славу, — что я такого сделал-то, а, Слав?       — Кабы не было в жизни зла — поверил бы в Бога, — Слава хмыкает. — Это моя любимая фраза. А ты веришь в Бога, Ген? — он убирает руку с шеи Гены и хлопает его по плечу, но, не давая ответить, продолжает, — люди не заслуживают того, что имеют. В обоих смыслах, только в разных случаях.       Он встает с места и идет выключать яичницу.       — Знаешь, как говорит моя подруга? — Гена не дожидается реакции, и продолжает: — Человек предполагает, Бог располагает. Может, твои люди не заслуживают этого потому, что кто-то там, — он возводит воспаленные глаза к потолку, — решил, что им нельзя, м? — он болтает ногами, задевает ножку стола пальцем, ойкая от боли, и с интересом смотрит на Славу.       — Ты ведь сам в это не веришь, — Слава по-братски делит яичницу и выкладывает на две тарелки. — Вот тебе сейчас тоже нельзя было не удариться об стол ногой, по мнению Бога? — он ставит нечто дымящееся перед носом Гены. — Если ты отравишься, я не виноват, — поднимает руки в примирительном жесте. — На всё воля божья.       — Не верю, — соглашается Гена, принимаясь за еду, — но я не против, на самом деле, — он прерывается, чтобы вдохнуть, — любое мнение имеет право на жизнь, разве нет? Если она хочет верить в судьбу, пусть верит, — Гена закашливается, пару раз стукнув себя костяшками в грудь. — Я все понимаю, Слав, что я вообще не лучший претендент на роль друга, проблемный и всякое такое, но сколько ж соли ты туда нахреначил, а?       Гена отпивает чая и кашляет снова, но в разы сильнее. Он отодвигает тарелку и вцепляется одной рукой в столешницу, другой прикрывая рот.       Кашель душит и раздирает горло, дышать тяжело, и глаза начинают слезиться. Умереть от пересоленной яичницы — или от чего глотку режет, будто тысячью ножей — черт, славная смерть, геройская смерть, да, но умирать совсем не хочется. Пытается вдохнуть, но выходят только хрипы, и Гене кажется, что он реально сейчас двинет коней — финита ля комедия.       Слава неодобрительно поднимает бровь с выражением крайней обеспокоенности всем происходящим.       — Дружище, кажется, тебе надо к врачу, — он дотрагивается до его плеча почти непроизвольно, а когда замечает за собой это, тут же одергивает руку. — Ты что-то совсем плох. Я, конечно, не великий шеф-повар с тремя мишленовскими звездами, но… — в эту секунду он реально боится за Гену, но пытается скрыть это за неловкими шуточками — вполне в его стиле. — Давай ты всё-таки сходишь к врачу, а то мне сегодня, кажется, придется хоронить не один, а два трупа, — Слава мрачнеет от своего же черного юмора, а еще от того, что из груди Гены вырываются какие-то ужасные звуки — будто из загробного мира.       — Н-не… — Гена судорожно вдыхает, наконец прекратив издавать ужасные хрипы, — п-пойду, — он долго восстанавливает дыхание, а потом вскидывается, — не пойду, все нормально, — на Славин осуждающий взгляд он всплескивает руками и начинает: — Слава Карелин говорит: дружище, кажется тебе надо к врачу, ты что-то совсем плох, — без запинки цитирует он Славу: — а Генин кошелёк говорит: нихуя тебе не нужно, так проживешь. Стоп, хоронить? — по затылку пробегает холодок, и Гена хрипит, нервно улыбнувшись: — а я-то думал, почему тут, как в склепе, а тут и правда склеп… — Он замолкает, ероша челку и, чтобы сгладить неловкую паузу, говорит: — У меня это, поезд в час… Как думаешь, пора собираться?       — С тобой тут лучше, — Слава отвечает, даже несмотря на то, что Гена уже успел перевести тему. — Я бы вообще не хотел, чтобы ты уезжал, — честно признается он и смотрит прямо в глаза напротив. — Без тебя тут будет тоскливо. А билеты обратно у меня на послезавтра, — Слава грустно улыбается, и встает из-за стола, собирая немногочисленную посуду. — А еще я сильно виноват, что чуть тебя не отравил, так что мы идем завтракать в кафе за мой счет. И это не обсуждается, — он выкидывает пересоленную яичницу в урну и складывает тарелки в раковину. — Я теперь в полной мере осознаю, что пора учиться готовить, — он виновато приподнимает уголки губ и чешет переносицу, поворачиваясь к Гене лицом.       Гена сдаётся.