Я всё соврал

      Он долго стоит в ванной, пытаясь осознать, какую херню только что сделал.              Бросает это дело и засовывает два пальца в рот, чтобы не мучиться, и долго полощет его, понемногу приходя в себя.              Гена засовывает голову под струю воды, а потом в ужасе распахивает глаза, осознавая.              Ну пиздец, ты конечно отмочил — аплодируйте стоя — Гена съехал наглухо, надолго и далеко, потому что в трезвом и здравом уме за ним не наблюдалась тяга к поцелуям с друзьями, да и вообще к поцелуям — и, будь честным, дорогуша, ты ему напиздел, чтобы напугать и не пить, а оно вот как вышло.              — Ну всё, конечная, — нервно улыбается своему отражению Гена, ероша волосы.              Он выходит и забирает у Славы вторую бутылку, с силой ударяя её об стол и опираясь на него руками.              — Поговорим, — Гена, кажется, окончательно трезвеет — Слава же, напротив, окончательно выключается, мечтательно улыбаясь Гене.       

***

             Следующий день встречает его дичайшей головной болью и нарушением координации при попытке встать с дивана.              А еще — расслабленным лицом Гены, в абсолютно неудобной позе скрючившегося у подножия дивана.              Голова гудит и трещит по швам, а сам Слава не помнит, к слову, совсем нихуя — и вспоминать не хочет, потому как любые попытки приводят лишь к усугублению шума в многострадальной головушке.              Так что хотя бы просто знать, кто он сам, не говоря о том, кто это такой рядом с ним — для Славы сейчас уже за счастье.              Он мучительно взвывает, когда слишком неосторожно старается подняться, и его мертвым грузом тянет обратно, назад, на подушку — кем-то заботливо подложенную — и будит этим самым Гену.              — Господи, братишка, принеси воды, ради всего святого, — умоляюще выстанывает Слава, не в силах, кажется, и шею повернуть, не то, что отлепить себя от мягкой горизонтальной плоскости дивана.              Гена сонно потирает глаза и наблюдает за стенающим Карелиным, потягиваясь и послушно топая за минералкой.              — А я тебе говорил, — замечает Гена, глядя на Славины потуги встать с мстительным удовольствием.              В голове у Гены ясно, как в Москве на девятое мая, он улыбается Славе и говорит — даже не хрипит, хвала частным докторам и водке — и даже не думает вспоминать о вчерашнем, а вот Слава наверняка не помнит, а если вспомнит, то лучше к этому моменту ему уже нестись на всех парах в белокаменную.       Гена сочувственно вздыхает, протягивает Славе блистер с обезболивающими из своих запасов и бодренько тянет:              — Давай быстрее, Карелин, у меня поезд через два часа, и если хочешь насладиться моим прекрасным ликом ещё раз, тебе стоит побыстрее очухаться!       

***

             Гена стоит на платформе, а рядом качается сонный и злой Слава, тоже со своими шмотками — у него самолёт через несколько часов, а он, кажется, даже не думает возвращаться.              Перед тем как запрыгнуть в поезд, Гена жмёт Славе руку и обнимает, давая указание написать сразу же по прибытию, и салютует ему из окна.              Поезд отправляется.       

***

             Последующие несколько часов вполне оправдано претендуют на звание одних из самых худших часов в его жизни.              Абсолютно ничего не понимающий Слава кое-как добирается до аэропорта и умудряется чуть не пропустить посадку на рейс, хоть и находится всё это время в зале ожидания.              Каким-то чудом он просыпается за десять минут до окончания посадки — хотя перспектива так и остаться лежать в три погибели на жестких железных креслах в здании аэропорта кажется как нельзя более реальной, чем вероятность улететь вовремя.              Всё происходит словно в каком-то слоумошене, Слава почти ничего не осознает — и блюет в любезно предоставленный авиакомпанией пакетик перед тем, как вырубиться.              Когда он открывает глаза, самолет уже готовится к посадке.       Слава обессиленно протирает заспанные глаза, вертит затекшей от сна в неудобном положении шеей.       Кажется, всё уже не так плохо — в затылке при каждом движении еще будто перекатываются китайские музыкальные шарики, ударяясь о стенки черепа, но уже не так критично. По крайней мере, его хотя бы не тошнит, и разум мало-помалу проясняется.              Пока такси едет по знакомым дорогам Хабаровска, у Славы в душе происходит какая-то революция.              Город уже не кажется родным. И дышится здесь совсем по-другому. И люди, обыкновенные прохожие — более чужие, чем обычно.       Даже истоптанная миллион раз кроссами Славы за двадцать два года жизни площадь мертвых фонтанов только смутно напоминает о чём-то близком и дорогом — когда-то, в прошлом. Но больше таковым не является.              Славе хочется закурить, но он не курит — вместо этого думает о Гене.       Он не знает, что успел ему рассказать и успел ли вообще что-либо — память никак не хочет поддаваться, подкидывая лишь какие-то обрывистые флэшбеки, понять из которых хоть что-либо абсолютно и точно невозможно.       Слава задается этими вопросами до самого последнего момента — пока его голова наконец не оказывается на подушке — подушка-то его, но тоже странно чужая, и, закутываясь в одеяло поплотнее, уже на границе сознания, одна единственная, предательская, случайная мысль, которой не должно было быть, которая не имеет право на существование — только не в их мире — всё же просачивается в голову — сквозь отголоски алкогольного дурмана и внутренние барьеры.              Единственный, наверное даже слишком яркий и четкий флешбек — лицо Гены, живое, настоящее, родное. Глаза — бездонные пропасти, и Слава, конечно же, банально тонет.              Мы только расстались, а я уже хочу увидеть тебя снова.              Он представляет перед собой Гену — собирательный образ из деталей, выхваченных его сознанием.              Этого, конечно, в действительности недостаточно.       Но достаточно для того, чтобы мысленно, совсем тихо, даже наедине с собой прошептать: «Чувствуешь это в своей груди? Там болю я».              Слава проваливается в сон.