Я всё соврал

      Гену затягивает — это болото, это ужасно, кошмарно и серо.       Он ссорится с отцом, ссорится со Светой, ссорится с друзьями, его пинком под зад вышвыривают из института, и, боже, какой сейчас месяц?              А ведь мама говорила Гене, еще когда ему было десять или одиннадцать. Тогда Гена ныл, что ему все надоело, а мама сказала: «Цени сейчас, потому что дальше — рутина, каждый день, сменяющий другой — одинаковый».              Вокруг сплошная серость, яркие цвета изодраны в серые клочья, уродливые полосы сопровождают его последние — сколько? Гена не знает — дней.              Все примелькалось, все стало обычным и рутинным, у Гены ничего не происходит — ничего хорошего, в смысле — Гена просыпается от того, что глотку дерет его собственный крик, вокруг шум и серость, как помехи на телеканале «жизнь».              Гена подумывает о покупке солнечных очков — в Москве никогда не бывает плохой погоды, да, потому что солнце жжёт глаза, и они красные и воспаленные — сколько можно ныть? Гена не знает.              Дни Гены такие же одинаковые, как его жизнь, и он с ужасом понимает, что даже не…              Абсолютная серость.              Дни мешаются между собой в мерзкую кашу, состоящую из учёбы, работы, работы и учёбы — Гена старается, действительно старается, только всем насрать.              Гена не может вспомнить, что он ел, ел ли вообще, а на вопрос о дне недели только недоуменно пожимает плечами — разве сегодня не вторник? А, суббота, ну простите. Разве сейчас не март? А, май, ну бывает.              Гене плохо, чёрт, действительно плохо — Света бросает его двадцать седьмого мая, Гена просто поставил себе напоминание об этом.              Она устраивает ему истерику прямо по его прибытии в Москву после той самой поездки, она устраивает ему истерику потом, в кафе, устраивает ему истерику на следующей неделе, через неделю, через месяц, через два месяца, и в мае все кончается — двадцать седьмого, да, ты поставил себе напоминание об этом.              Слава теперь имеет удовольствие читать не километры букв, а короткие сообщения — скорее заметки — и Гена, конечно же, говорит, что все прекрасно — просто завалы, Слав, прости, ладно? Приду — поговорим.       Но Гена приходит, но они не говорят, потому что Гена приходит — уходит, ложится спать в десять утра, встает в три, пытается ходить на пары, но получается редко.              Декан смотрит, и в глазах за толстыми роговыми очками отчетливо читается «нахер отсюда пошёл», Гена уверен, что пойдет, Гена напивается (третий раз в жизни) и разбивает себе голову. Алина делает ему перевязку, на часах — три ночи.              Он пишет Славе, что все хорошо, и они обязательно увидятся — да, обязательно, Слав, прости, спать очень хочется.              Весна, робкая поначалу, цветет теперь вовсю, пышет и пахнет, но Гене плевать, ему совершенно все равно. Алина навещает — спасибо, милая, но я не маленький, я заебавшийся — ставит на стол банку с ветками чего-то пахучего — что это? Алыча? Да какая разница.              Гена стоит около плиты, пытаясь поесть — то есть, пытается включить газ и случайно тушит спичку об руку — криворукий кретин.              В мае тепло, а Гена встречает свой день рождения наедине с собой — Ген, мы в Питер, поехали? Нет, спасибо, я хочу отметить день рождения один, отвалите нахуй! Хорошо, Ген, пока.              Он пишет Славе — да, Слав, с парнями отмечаем, привет тебе от Алины, хорошо, спасибо, твои как?       Гена усмехается, кусая разодранные губы, пуская себе кровь, видит, как Слава что-то печатает, и тут телефон выпадает из рук.              В голове жужжит, пищит и свистит, Гена кусает губы, зажмуривается и заваливается на бок, вместе со стулом, глотая слезы, и кажется, он кричит, просит, чтобы это херня прекратилась — хоть кто-нибудь, пожалуйста…              Кажется, Гена отключается — шея болит от долгого лежания на полу, его знобит и тошнит, сердце бьется, как бешенное — воздуха, воздуха, умоляю. Гена бежит к ванной, глуша рвотные позывы и, кажется, сбивает что-то плечом, которое теперь нещадно болит — его рвет слюной, потому что Гена не жрал несколько дней — отличный день рождения, спасибо, мне понравилось.              В начале июня, прямо перед сессией, к нему подходит декан, и интересуется, с какого это рожна Гена прогулял зачет, Гена отвечает, что у него умерла кошка, а этот старый ублюдок с елейной улыбкой цедит «соболезную», а потом его куратор шепотом сообщает, что Генины документы уже поданы на отчисление.              Гена не говорит Славе — Славе по-прежнему должно быть похуй, но когда они записывают поздравления Химе, почему бы не сказать об этом всем? — Слава наверняка увидит, Слава поймет, что это не шутки, Славе же не похер на тебя, правда, Гена?       Гена — одно сплошное противоречие.              А еще Гена Фарафонов не был плохим парнем. Он был просто несчастным.              Гену выперли из ВУЗа, и преподавателям не придется больше смотреть на клюющего носом на задней парте вечно замученного паренька, слишком взросло и устало выглядящего для своих лет.              Алина смотрит так жалобно, что Гена сжимает зубы: хочется послать, да только он не может, чтобы и она не отвернулась — чёрт, слишком сложно быть социальным, когда ты редкостный мудозвон. Пора создавать антисоциальный социальный клуб — а что, Гена ведь построен из сплошных противоречий.              У него больше нет девушки Светы — милая Света, надеюсь, ты уйдешь в монастырь и сгниешь там заживо, вместе со своей непоколебимой верой в бога, что может допускать те вещи, что происходят с Геной сейчас.       Как там говорил Слава? «Кабы не было в жизни зла — поверил бы в Бога?».       Да, Слава…              У него были прекрасные друзья, с которыми он поссорился, которым сказал, что «пора нажать на стоп, пора бы сделать паузу» — и Гена уходит со съемной хаты, уходит в вольное бесперспективное плавание — это было необходимо? Да.              Гена хоронит кошку и ссорится с отцом, кажется, окончательно, Гена курит тонкий континент, и пишет Славе: «кажется, видео — не шутка», надеясь на то, что Слава поймет, иначе — совсем хреново.              Гена не совмещает три подработки, потому что его выперли с двух, и грозятся выпереть с третьей. Гена рассорился со всеми, и ему приходится просить у матери деньги — слава богу, всего половину, он не растратил все свои сбережения, какой молодец — на первый месяц платы за съемную хату.              За окном темно, и часы показывают 20:04 — время прыгать в окно, или сваливать к хуям с общаги, его и так выселяют скоро — Гена отключает компьютер и валится на застеленную кровать.       

***

             Когда Слава читает сообщение Гены, внутри что-то обрывается.              Он всё это время пытался достучаться до него всеми возможными способами — но тот оставался глух и к его просьбам, и к угрозам, и к простым попыткам поговорить.              Они общались — но не так, как общались раньше — и Слава был уверен, что всё неправильно, потому что просто чувствовал это.       Он загнивал в своем собственном городе, в родном Хабаровске, и понятия не имел почему, поэтому просто пытался не обращать внимания — но не обращать внимания, конечно, не получалось — особенно, когда Гена днями не отвечал на его сообщения.              Слава правда пытался отвлечься — даже нашел временную работу, потому что, вообще-то, в последнем семестре перед выпуском пар почти нет, и положено писать диплом — и он правда пишет, но как-то слишком медленно, потому что стимула не хватает, и пейзаж за окном совсем не тот, который хотелось бы видеть.              Сборы на мертвых фонтанах — реже, как и посиделки с друзьями — и всё как-то однохуйственно и посредственно.              Слава начинает задумываться о жизни только сейчас, за шаг до диплома — неужели повзрослел? Нет, не повзрослел, потому что навечно, кажется, застрял на пути между мечтами и жестокой реальностью — эти мертвые звезды, которые всё еще отбрасывают свет — только обман и иллюзия, потому что звезд-то самих уже давно нет.              И был бы стимул — Слава свернул бы горы, пускай своими изощренными и извращенными методами, но добился бы своего (он невероятно продуктивен в таком состоянии) — но стимула нет, и желания не возникает тоже, потому что…для чего всё это? Кто сможет это оценить?              Слава кое-как сдает госы, кое-как дописывает диплом.              Он только большой ребенок. Потерявшийся и потерявший счёт времени. Что бы там ни думал Гена, взрослые — тоже просто большие дети, научившиеся это скрывать.       А у Славы и так эта броня то и дело по швам трещит.       Кому он может помочь, если себе помочь не в состоянии?       Кого он может уберечь, если себя уберечь не в состоянии?              Но когда от Гены приходит короткое «кажется видео — не шутки», Слава всё понимает.              Он по-прежнему не уверен, оценит ли Гена этот его порыв — но уже покупает дорогущий срочный билет на накопленные деньги, уже собирает вещи в небольшую дорожную сумку, уже судорожно ищет в интернете, где можно снять квартиру в Москве.              И всё это почти за неделю до защиты диплома — тогда, когда положено вносить правки и готовиться к презентации.              Слава не уверен, что он в своем уме, раз готов потратить все накопленные деньги на эту поездку — которая вполне может оказаться бессмысленной и бесполезной.       Прикидывая возможные варианты, Слава думает, что Гена вполне в состоянии захлопнуть дверь перед самым его носом — потому что это и впрямь какое-то безумие, и если учитывать последние месяцы их странного общения, это безумие увеличивается в своих масштабах.              Но Славе уже плевать.              У Славы самолет вечером, и бесконечный груз усталости на плечах от неизвестности и невысказанных, копящихся внутри мыслей и эмоций, которые он негласно решил запереть на замок так, чтобы никто-никто не узнал.              А завтра он увидит Гену.              Слава по-прежнему не знает, что это значит, но в груди при мысли об этом что-то непонятно екает и разливается теплом по всему телу.              «Скоро перестанет болеть, потому что я буду рядом» — проносится на периферии сознания, а Слава засыпает.              Слава засыпает, и ему снится Питер — позолоченные круглые купола соборов, бесконечные мостовые вдоль рек, тесные улочки, в которых можно спрятаться от суеты и…Гена.              Там они могут быть счастливы.              Там можно дышать свободно.              Там можно любить по-настоящему.              Если очень постараться.              Слава спит — вечером у него самолет, и нужно хоть немного выспаться.       Слава спит — и впервые— ему уже не страшно.