Я всё соврал

      Слава цепляется за ворот Гениной рубашки, с одной стороны вжимая Гену в себя, с другой — в выступ стены.              Он не может понять, зачем это делает, поддавшись мгновенному порыву, но дороги назад — нет, оправданий — тоже, и, если честно, сожалений тоже нет, потому что первый раз в жизни это кажется действительно правильным, потому что он чувствует влагу на щеках Гены, пока целует его, потому что тело в его руках дрожит и медленно обмякает, чувствуя надежную опору, потому что всё это — до жути неправильно, но даже если так, Слава согласен.       Слава сейчас на всё согласен, кроме того, чтобы отпустить Гену от себя хоть на секунду.              Он сжимает его крепче, не давая отстраниться, но Гена сам отчаянно цепляется за его плечи.       Для поддержания жизни им обоим сейчас необходимо присутствие друг друга — как можно ближе.              Гена кажется таким уязвимым и слабым сейчас — в его объятиях, но только потому, что наконец позволил себе это и потому, что может позволить себе такое со Славой.              Боль, грусть, злоба, отчаяние, подавленность уходят с каждой секундой этого бесконечного, горько-соленого поцелуя, который медленно перерастает во что-то большее, менее обрывистое — сладкое и нежное.              Так Слава забирает и отгораживает его от боли, и чувствует, как сильно Гена ему благодарен — по отчаянно вцепившимся в его плечи пальцам, по всё еще прерывистым, но уже не задыхающимся вдохам и выдохам, по бешено колотящемуся — ощутимо даже сквозь ткань рубашки — сердцу в его груди.       Да, это то, что необходимо им обоим.              То, что должно было произойти еще давно.              Слава растерялся — и растерянность эта в итоге привела его к самому правильному поступку в жизни.       К осознанию, смирению и принятию.       Ничего уже не будет так, как прежде — потому что теперь Слава знает — Слава дал себе разрешение чувствовать — и чувствует. Слава живет.       Здесь, прямо сейчас, рядом с Геной.              — Обычно за такое, — Гена отрывается, вдыхая поглубже, но Слава не даёт высказать мысль до конца, целуя снова, — да дай договорить, скотина, — требует Гена, счастливо усмехаясь, — обычно за такое дают неиллюзорных пиздюлей, ю ноу? — Он опускает взгляд на Славины губы, слизывая кровь с собственных.              — Обычно, Гена, парни девятнадцати лет не оставляют предсмертных записок в личных сообщениях к парням из другого города, находящимся за восемь тысяч километров. Обычно, Гена, парни на третьем десятке лет внезапно не осознают себя пидорами, потому что в момент отчаяния не могут сдержать себя. Обычно, Гена, — Слава хочет сказать что-то еще, но только усмехается и снова ловит губами его губы, даже не думая отстраняться. — Еще скажи, что ты против, — шепчет он в перерывах между бесконечным потоком из поцелуев.              — Против конечно, — Гене хочется сказать, чтобы Слава свои ноги не распускал, потому что Славина нога оказывается между его бедер, — против того, чтобы ты останавливался, болтливый кретин, — улыбается он Славе.              — Я-то могу не останавливаться, — хриплым голосом цедит Слава, проходясь губами по открытой шее. — А ты вывезешь, милый? — Гена извивается в его руках, потому что он чертит мокрые линии языком, щекоча дыханием голую кожу, и сильнее вжимается ногой между бедер, чувствуя, как собственное тело начинает гореть от возбуждения и нетерпения.              — Ты во мне, — Гена слабо тычет ему кулаком в плечо, пытаясь хоть что-то внятно произнести, — не сомневайся, — он усмехается и, когда Слава снова тянется к его губам, Гена кусается, и тянет, копируя интонацию, — дорогуша…              Слава почти рычит и тянет Гену на себя за рубашку, а потом медленно толкает вглубь квартиры, к дивану, не переставая целовать.              — Я так скучал, — пожалуй, не самое подходящее время для нежностей, когда стояк болезненно упирается в джинсы, руки подрагивают то ли от предвкушения, то ли от возбуждения, а под тобой стонет, срывая свой обычный низкий голос практически до фальцета, Геннадий Фарафонов, но Слава просто не может сдержаться, потому что это — чистая правда.       Правда, которая копилась долгие месяцы и бесконечные дни, вдали от каре-зеленых глаз на другом конце страны.              Слава рвано выдыхает, когда они оказываются на стареньком диване, — вообще, окружающая обстановка совсем не радует глаз, но сейчас это настолько неважно, насколько вообще может быть — и сжимает пальцами бедра Гены крепче, вжимаясь в них собственными.              — Да я вижу, как ты скучал, — хрипит Гена, когда Слава прижимается к его бедрам, — молодой человек, — неожиданно смеётся Гена, проводя рукой по поясу его джинсов, — это у вас на меня, или на тот пейзаж за окном?              — Как тебе больше нравится, — хмыкает Слава и забирается руками под рубашку Гены, оглаживая бока и живот, и чуть сжимая мягкую кожу. Он тянет ткань вверх, задирая ее, и спускается чуть ниже, чтобы покрыть мелкими поцелуями область над пупком. Кончики пальцев ведут по оголенной коже, в квартире душно — конец июня, Славе — еще жарче, потому что слишком нравится — слишком нравится такой вот Гена, и он закусывает губу, когда приподнимается и тянется к его губам, чтобы поцеловать с языком.              Руки подрагивают, когда, не прерывая поцелуя, тянет Генины домашние шорты вниз и прижимается еще плотнее — притирается, потому что Гена возбужден не меньше, чем он сам, и надеется, что это принесет хоть какое-то облегчение, но этого, конечно, не происходит, этого явно недостаточно, явно недостаточно для них.              — Я… — Гена выдыхает, пытаясь сконцентрироваться на том, что говорит, потому что перед глазами все плывет, и он в который раз задумывается, что наглухо съехал, раз позволяет такому происходить, — ща в обморок брякнусь, Слав, тут душно пиздец, — Гена задирает голову вверх, а потом смотрит на Славу и нервно смеётся, — сделай нахер что-нибудь, пока я тут коней не двинул!              — Романтичный дохуя, — смеется Слава и сражается с пуговицами на его рубашке. Когда та оказывается повержена и отброшена в сторону, он наклоняется, чтобы поцеловать открытую шею Гены и спуститься поцелуями ниже, на грудь, оглаживая ладонями тело под собой. — Так лучше?              — Да не в рубашке дело, — Гена глухо стонет, прикусывая палец, а потом продолжает. — Вы, молодой человек, мне своим ебалом солнце заменяете, вот и жарко, — Гена официально поздравляет себя: он нашёл лучший способ скрыть смущение и возбуждение — херово шутить.              — Я знал, — Слава улыбается и приподнимается, нависая над Геной. — Просто поверить не могу, что это происходит со мной, — он рыскает глазами по его лицу и ловит взгляд — вероятно, такой же испуганный, как у него самого, но жаждущий. — Что с нами будет дальше? — шепотом, потому что действительно страшно, если задуматься, а еще если задуматься — задумываться совсем не подходящее время, когда лежишь в постели с полуголым парнем и минутой ранее он стонал, явно ожидая, когда же ему наконец «мало не покажется», и он прочувствует всю серьезность намерений Вячеслава Карелина.              — Ты, конечно, Славик, тот ещё тормоз, — Гена улыбается, потому что у Славы лицо не серьёзное, у Славы лицо нашкодившего школьника, но тут, как бы, косяк побольше вышел, — раньше подумать не мог? А теперь все, смирись и наслаждайся, — распинается Гена, и хватает Славу за ворот майки, притягивая к себе, — ты поразмышляешь о своей тяжёлой пидорской судьбе попозже, ладно? — спрашивает он, прежде чем Слава снова его целует.              Слава затыкается и правда обо всем забывает — и то, что это неправильно и странно, и то, что он приехал к парню на другой конец страны по первому зову (который никакой и не зов вовсе), и то, что через неделю защита диплома, и то, что их отношения не имеют особых перспектив, потому что они живут за восемь тысяч километров друг от друга.              Он забывает обо всем, потому что освобождает себя и Гену от остатков одежды, и теперь прижимается распаленной, горячей кожей о его кожу и теряется в этих чувствах, прикосновениях и эмоциях.       Слава еще долго путешествует руками и языком по телу под ним, наслаждаясь, прощупывая, запоминая.              Зато когда оказывается внутри — осознает, что ничего подобного никогда не испытывал и покрепче прижимает к себе Гену — хотя, казалось бы, куда крепче — целует его в губы — долго-долго, пока его боль не стихает — и Слава может начать двигаться.              — Я хотел бы остаться тут навечно, — стонет он, а Гена шумно дышит ему в ухо, и от этого по телу бегут мурашки.              — Добро пожаловать, блядь, — доброжелательно хрипит Гена, хватаясь за его плечи, и вздрагивая от того, что Слава кусает его в шею, — ебучий кровосос, ты чего творишь, — шипит он, а потом затыкается, потому что становится не до препирательств.              Слава двигается медленно, постепенно наращивая темп, и Гена так жалобно скулит под ним, что кажется от одних только этих звуков сердце способно разорваться — не то, что от ощущений.              Клубок внизу живота завязывается туже, и он не уверен, что выдержит долго.       Просто потому что Гена весь такой охуенно-замечательный и правильный именно для него.              — Люблютебя, — скороговоркой выстанывает Слава на одном дыхании в момент оргазма и прикрывает глаза — бесконечный поток удовольствия укутывает с головой — и только и может, что тяжело опуститься на диван чуть левее, кладя голову на голое плечо Гены и шумно дыша, будучи абсолютно обессиленным.