Я всё соврал

      — Ахуеть, — только и может выговорить Гена, нервно посмеиваясь — поймите правильно, Гена совершенно уравновешенный человек (во всяком случае, по части проявления эмоций), просто не каждый день стрела пронзает сердце (на самом деле это метафора секса) — короче, не каждый день в очко ебут, поэтому — простительно.              Гена тянется через Славу к своим шортам и цепляет заодно Славину майку. Пялится на неё секунд пять, а потом пожимает плечами, быстро одеваясь.              — Прикрылся бы хоть, срамота, — Гена кидает в Славу его джинсами и прикрывает пледом, затем честно пытается встать, но в заднице разгорается адская преисподняя. — Ай, блядь! — не удерживается на ногах, садится обратно на диван, и воет еще громче, — Ай, сука! Ну ты и хуеглот, Карелин, как таких земля носит, — цедит Гена и хромает на кухню — освежиться и стереть с хари кровавые разводы.              — Это было твоё признание в любви? — кричит Слава вдогонку и хмыкает, лениво поворачиваясь на другой бок и цепляя ногой плед.       Рукой нащупывает джинсы и лезет в карман, выуживая оттуда телефон.       Славе похуй — Слава считает, что самое время после самого горячего в жизни секса включить диско-панк.              Когда Гена более-менее становится похож на человека, он наконец, отвечает:       — Естественно, — он еле дотягивается до верхней полки и достаёт оттуда миску с конфетами, которые ему принесла Алина, кажется, недели две назад.       Гена берет в руку одну, читает название и начинает безумно ржать, ловя затылком испепеляющий взгляд Славы. — Смотри, Слав, — он поворачивается к нему, протягивая конфету, — теперь смогу говорить всем, что у меня была страстная ночь!              — Придурок, — ржет Слава в ответ, принимая конфету из его рук, и пока разворачивает ее, напевает, — Please take me with you, take me with you to get to get closer to the stars…              — Зуб даю, это строчка из какой-нибудь парашной песни, — Слава затыкается и оскорбленно взирает с высоты своего роста, а Гена показывает ему язык (старается всё же скрыть некоторую неловкость), — лапы, лапы, молодой человек, — Гена бьёт Славу по рукам, ковыляя к стулу, с сомнением смотрит на него, и вздыхает, отказываясь от этой затеи.              Слава продолжительно и истерично ржет, проследив за страдальческим взглядом Гены.              — Один — один, — выдает он сквозь выступившие от смеха слезы (на самом деле ему тоже немного неловко (Славе — неловко?), не каждый день оказываешься вынужденным сразу же после секса находиться с парнем, которого только что трахнул, в одном помещении). — Ты называешь мою музыку парашей, я за это тебя ебу, идет? — Слава качает головой, отгоняя остатки веселья, и кладет ладонь себе на щеку. — Ну, потому что твою музыку говном язык не поворачивается назвать в ответ.              — Все у тебя поворачивается, не гони, просто я тебе о-о-о-ч-е-н-ь нравлюсь, — Гена широко улыбается ему, складывая руки в молитвенном жесте.              — Может быть, так оно всё и есть, — Слава цепляется за Генино запястье и тянет на себя, закидывая его руки к себе на плечи. — Может я и стал слушать ебучее нейро только потому что запал на тебя? — он легко чмокает Гену в губы и улыбается, вроде бы и понимая, что это неправда, хотя с другой стороны, кто знает?              — Пидор, — обиженно проговаривает Гена, пытаясь убрать его руки от себя, — точно кровосос — вцепился, словно клещ, — голова внезапно кружится — может от того, что ты третий день не жрешь, а только разводишь сопли и валяешься на ледяном полу после панической, да, он гуглил, атаки? Нет? Ну ладно. Гена опирается на Славу, кладя голову на его плечо. — Походу все-таки брякнусь, — обещает он Славе, прикрывая глаза.              — Даже не думай, — Слава прижимает его ближе, целуя в висок. — Я не за этим летел к тебе за восемь тысяч километров.              Он прикрывает глаза и просто думает о том, что, наверное, никогда не был счастлив так, как сейчас, рядом с Геной, несмотря на неловкость, непривычность, странность всей ситуации.              Слава обнимает его покрепче и проводит носом по щеке.       — Я не хочу думать, что будет дальше. Хочу остаться здесь, с тобой, навсегда, слышишь? — он судорожно выдыхает, потому что сердце сжимается от избытка чувств. — Вроде это ты в Москве живешь, но твой образ в мою Москву понаехал...              — Какой ты неебаться поэт, — Гена еле стоит на ногах, Славина майка ему большая, и вообще, ситуация до абсурда девчачья, но Гене плевать, он улыбается (даже не чувствует, как на шее затягивается петля).              Жизнь учит Гену только одному железобетонному правилу — ничто не вечно. Все люди уходят, все кончается — ничто не вечно. Гена молчит большую часть времени, чтобы драгоценные слова не были сказаны тем, кто уйдёт, но уходят все, и поэтому Гена молчит из привычки.              Слова всего лишь камни — драгоценные или булыжники, отданные или брошенные — просто камни — слова вечны, только достаются не тем людям, поэтому лучше копить их, чтобы, может быть, отдать всю свою сокровищницу одному человеку, или унести с собой в могилу.              Гена не обещает, потому что слова, словно камни, вечны, а люди — нет. Слава так просто признается в любви, а Гена пока — не может. Потому что Гена знает, что все когда-нибудь закончится, но хочется верить, что повторится.              Гена молчит, расслабляясь и чуть не засыпая; Гена не отвечает Славе (он спрашивает что-то, но Гена ничего не слышит уже), потому что желания — слова, слова вечны, а люди — нет.              Он заваливается на бок, отрубаясь моментально, только и слыша копошение возле уха.