Я всё соврал

В таком духе проходит вся следующая неделя.       И теперь Слава может с уверенностью сказать, что никогда не был так счастлив.              У него даже появился повод продемонстрировать свои возросшие навыки в приготовлении пищи — когда Гена с неохотой сообщил ему что «не ел, кажется, дня три или около того» — и между желаниями немедленно треснуть этого недоумка сковородкой по голове и трахнуть прямо на кухонном столе он всё же умудрился состряпать нечто съедобное — даже более, чем съедобное, если верить Гене — а уж Гена, после прошлого раза, пожалуй, врать не будет — хотя кто знает, с тех пор многое изменилось.       То есть изменилось-то не многое, а только одно, но это «одно» слишком масштабное, чтобы его игнорировать.              Всю неделю Слава постоянно таскает Гену по кино, театрам, даже музеям — потому что «Ген, ты местный, когда тебе еще придет в голову сходить в музей в собственном городе?» — и всячески его развлекает (не только на стареньком диване маленькой квартирки, где они, как ни крути, проводят большую часть своего досуга, как ни пытаются почаще культурно обогащаться — все дороги ведут к нему, родимому).       Слава чувствует, как Гена медленно оживает и оттаивает, как в его глазах появляется этот безумный, лихорадочный блеск — жажда к жизни, неутолимая и неиссякаемая — какая есть и у самого Славы и которой он безвозмездно делится с ним.       Слава действительно пытается отдать ему всё — всё, что имеет.              Наверное, он даже пытается отдать ему больше, чем может отдать.              Слава только сейчас в полной мере осознает, как сильно, до дрожи обожает Гену — его глаза, его смех, его голос, его мимику — всё это будит какое-то нереальное феерическое чувство внутри — Слава бы наверняка расплакался, будь он трехлетней девочкой. Но Слава сносит это мужественно — насколько возможно, хоть Гена иногда и смотрит на него так, что тут же хочется поднять его на руки и закружить в воздухе в лучших традициях кино про незыблемую американскую мечту и рекламных роликов, изображающих счастливые семьи.              Иногда Гена смотрит на него так, что дышать становится трудно.       Иногда Гена смотрит на него так, что Слава не верит, что это происходит наяву.       Иногда Гена смотрит так, что хочется подарить ему весь мир — вместе с сахарной ватой, доктором пеппером и милыми открытками с надписями «я тебя люблю».              Такие мысли иногда посещают голову Славы, и Слава шугается их — откуда они взялись в твоей, Вячеслав, дурной в голове, в которой, казалось, кроме рэпа и курехи давно ничего не обитает? — слишком уж отдает ванильной поеботиной, если честно, но когда Гена смотрит на него так — он невольно сдается.       И целует его.       Снова и снова.       Снова и снова.       Не в силах оторваться.              Слава радуется, когда ему удается рассмешить Гену — а это случается, надо отметить, всё чаще и чаще — Слава радуется еще больше, радуется, как ребенок, которому наконец купили давно желанную игрушку.       Слава всё чаще ловит себя на глупой мысли, что, наверное, живет ради этой улыбки — смущенной и какой-то по-странному детской — пара нижних зубов у Гены немного выпирают, выбиваясь из общего ряда, но даже это кажется милым, даже седая прядка на лбу кажется милой, даже чуть пухлые щеки Гены кажутся милыми — всё в нем кажется милым и таким… родным, что ли? Да, родным.              — Люблю твою улыбку, — не в силах сдержать собственной — как и этих слов — выдает Слава, а Гена привычно смущается и привычно смеется — и это нравится еще больше, и хочется провернуть сей коварный трюк снова и снова, только бы добиться еще хоть разочек — хоть на мгновение — счастья в глазах напротив.                     Гене же становится страшно.       Страшно, потому что Слава слишком быстро сумел растормошить его, избавить от полусонного оцепенения, в котором он пребывал последнюю… всю жизнь. И Генино хреновое (коматозное) состояние поглощается бесконечностью (заряда торпеды в заднице Славы).       Гена на самом деле жутко боится тех чувств (Слава, ты же взрослый, Слава, что это такое, я не могу понять), которые вызывает в нём Слава.       Глухое раздражение от Славиной взбалмошности сменяется теплым осознанием того, что Слава весь такой — смазанное пятно на картине Гениной жизни, самая яркая вспышка за все эти годы самое… лучшее.       Гена боится и в той же степени наслаждается локальным стихийным бедствием в своей каморке.              Гена улыбается, и ему неловко — Гена, на самом деле, не любит свою улыбку, потому что когда-то давно кто-то ляпнул, что зубы у него кривые, и Гене всю жизнь приходится прикрывать рот рукой — от стыда — и чёрт, Слава постоянно дергает его за руки, убирая их от лица, и целует — а Гена тает, Генино сердце, словно глупый щенок, бежит к Славе, да ещё Гену за собой тянет.              — Карелин, верни мне мою обычную жизнь, ты заебал, — просит Гена, пытаясь отсмеяться, когда Слава травит очередную историю, — я хочу меланхолично страдать, а не вот это вот все, — тянет он, отчаянно пытаясь отмахнуться от Славы.              Слава смеётся в ответ.       — Не верну, — он обхватывает его со спины, мягко целует в висок. — Кто бы мог подумать, что я могу быть таким, а? — он трется носом о щеку Гены и прикрывает глаза, обнимая крепче.              — Жрать хочу, — Гена, знаете, очень любит портить романтику, потому что Гену тошнит от романтики: сопливые фильмы, слащавые поцелуи, всякие котенки и прочая нечисть остались где-то, хм, дайте подумать, в том времени, когда он ещё был со Светой.       Никакой романтики, Карелин, мой организм не помойка — Слава терпеливо кивает и идёт готовить.              Гена залипает в телефон, изредка посмеиваясь, и цитирует: «а я знала, знала, что ты в очко ебешься, иначе бы не стал заниматься русским рэпом» — Алина? Алина.       Слава говорит, что будет ревновать его — Гена говорит, что это крайне тупо, учитывая его неожиданно определившуюся ориентацию — Алина мне как сестра, чел, окстись. Откуда я её откопал? На первом курсе познакомились, я её за воротник дернул, когда её чуть машина не сбила, она хорошая, ты, правда, её не видел, ну фото-то трехгодичной давности, может зайдет, но надеюсь нет, боюсь её травмировать, что, уже готово?              — Ну-у, — тянет Гена и улыбается, прикрывая рот рукой, отставляя тарелку с салатом, — это, конечно, не три мишленовские звезды, но более-менее, — он смеётся, глядя на насупившегося Славу, а на «сам приготовь, мудила» с готовностью кивает головой и натягивает потрепанный хозяйкин фартук.              Он полностью погружается в процесс, игнорируя высверливаемые взглядом дополнительные дырки в его заднице — для большего удобства, видимо — и рассказывает. О ВУЗе, о том, что мать все ещё его поддерживает, и о том, что ему стыдно брать деньги у неё, и про Алину — она, знаешь, научила меня это готовить, что это правда, я в душе не знаю, но вроде съедобно.              «Этим» оказывается какое-то блюдо из овощей, похожее на оладьи, и оно, видимо, оказывается настолько вкусным, что Слава, несмотря на: «я тебе что, травоядное, душегуб?», уплетает целую тарелку за десять минут, а Гена признаётся, что это единственное, что он готовит сносно.              Гена помнит, что Слава скоро уезжает — Гена слишком цепляет детали, и вскользь брошенное «у меня защита через четыре дня» прочно закрепляется в памяти.       Гена помнит, что Слава скоро уезжает, и уже приготовил деньги ему на обратный билет, потому что Слава гол, как сокол, и Гене стоит хоть как-то его отблагодарить за эти самые яркие и наполненные (положительными, в кои-то веки) эмоциями дни.       Гена помнит, что Слава скоро уезжает, и поэтому, чувствуя тёплые пальцы на своём запястье, широко улыбается, и берет его за руку, наверное, в первый раз (не беря в счёт тот смазанный поцелуй по пьяни, о нем даже Гена с трудом вспоминает), и отвечает на звонок — снова Алина? Чел, я серьёзно начну ревновать — Слав, я с тобой за ручку держусь, а не с ней, че ты кипишуешь?              Слава вырывает из его рук телефон и орет в трубку «Прости, милая, вы поговорите позже», отрубает её под возмущенные Генины восклицания, и утаскивает того на диван.       Дальше Гена возмущаться и возражать не смеет.              Слава, в масштабах его квартиры, его каморки — бедствие и катастрофа, с последствиями, которые Гене почему-то нравятся.       Всё-таки, он слишком быстро привязывается к людям.       

***

             В последнюю ночь они не отлипают друг от друга, кажется, ни на одну лишнюю секунду.              Слава тонет в своих чувствах, в этой бесконечной ночи, которая все равно представляется недостаточно длинной (Ген, я бы вообще никуда не уезжал, Ген, я бы хотел остаться с тобой навсегда).       Но время к ним неумолимо — поезд в 12:10, а сейчас за окном занимается рассвет.              Слава держится за Гену так отчаянно, что, кажется, разъединить их — сродни преступлению, сродни самому большому греху, сродни… убийству их обоих.              — Ген, — он чуть медлит в ожидании, когда Гена вынырнет из того единого кокона ощущений, в котором они оба находятся по крайней мере последние часов семь, и обратит свое внимание на слова. — Я хочу накопить денег и переехать в Питер. Насовсем. У нас там две квартиры, одну можно продолжать сдавать, а в другой — жить. Мне только накопить на билет и на то время, пока не найду работу. Я буду работать летом и, может, к сентябрю уже смогу собрать достаточную сумму, — он ловит Генин взгляд — прямой и растерянный — между бровей у него образовалась небольшая складка — всё ещё не понимает, к чему Слава ведет. — Давай съедемся, Ген. Пожалуйста, — почти умоляет Слава, и прижимает его к себе крепче, шепча последние слова на ухо.              Гена молчит секунду, в задумчивости прикусив нижнюю губу, а потом с широкой улыбкой выдаёт:       — Конечно, Слав, почему нет?              Гена вскакивает с места, потому что ему дико нравится размышлять о предстоящем совместном проживании, и рассказывает Славе во всех подробностях, какие цветы в горшках — да, я обожаю цветы в горшках — будут стоять на балконе, и что Гена обязательно испортит стены, потому что ему дико нравится то, что творится на стене около дивана — там он показывает отрывки стихов, которые писал безрадостно померший в трипе прошлый квартиросъемщик, и ещё говорит, что сам дописывает туда рифмы и отрывки из понравившихся стихов.              Гена стоит, на диване, постоянно одергивая все ещё Славину майку на спине, и декламирует ему стих, написанный прямо под потолком:              — Когда коллектор без стыда       мне в жопу запихнёт паяльник,       я перестану вспоминать,       твои пустые обещанья.       любовь кончается всегда       единовременно с деньгами,       и лишь бутылка коньяка       нас утешает вечерами.              Слава хлопает ему и смеётся, а Гена качает головой с рассеянной улыбкой и бормочет:       — Вот оно, разочарование романтика…              — Гена, ты дурак, — он тянет его за локоть, заставляя приземлиться на диван рядом, и обхватывает его руками. — Я такого никогда не испытывал, — шепчет Слава, словно дает обещание: с ними такого ни за что не случится — целует голое плечо Гены и кладет на него щеку — и они так и сидят, обнявшись, сплетясь друг с другом.              Лучи восходящего солнца начинают пробираться в убогую, старенькую комнатушку обычной пятиэтажки, в которой по крайней мере у двух людей безнадежно рвется сердце от предстоящей разлуки.       Эти лучи вплетаются в волосы Гены, окрашивая их в какой-то золотистый переливчатый цвет, и Славе хочется протянуть руку и коснуться их, провести по ним пальцами, зарыться носом в пахнущие ментолом и чем-то еще едва уловимым прядки, но Слава только прижимается поближе и прижимает поближе Гену.              — Я боюсь тебя отпускать. Мне кажется, если я сделаю это, мир рухнет, — самое неловкое, но самое честное — разумеется, шепотом, чтобы никто больше, кроме самого важного человека во всем мире не услышал; не услышал доказательства его слабости, доказательства его бесконечной, безоглядной, безоговорочной зависимости, доказательства его бесспорного поражения. — Я умираю от любви к тебе.