Часть 15
27 мая 2017 г., 09:39
— Я тебя тоже люблю, — говорит Гена, когда они прощаются, и Гене тошно от себя самого, потому что он не может сказать ему больше.
Слава вчера сказал, что Гена идиот, раз думает, что Слава возьмёт его деньги. Слава вчера сказал «купи лучше что-нибудь полезное» — Гена кивает головой и покупает Славе рубашку — обычную серую рубашку в крупную клетку — он протягивает её уже около поезда, и смеётся:
— На светлую память, — Слава обнимает его, кажется, пытаясь сломать ребра — Гена, на самом деле, не против — только тихо говорит Славе: — Береги себя, чел, ладно?
Не дожидается ответа, легко касается губами его щеки — объявили посадку, и Слава бежит к стойке, помахав Гене рукой в последний раз, а он улыбается ему в ответ, сунув руки в карманы.
«Я тебя тоже люблю», — говорит Гена только тогда, когда они уже прощаются, потому что, ну, Гена не разбрасывается словами, и обычно если сказал что-то — значит абсолютно уверен. Гена сдаётся и машет белым флагом — стоит в дверях, и с лица сразу сползает жизнерадостная улыбка.
Кажется, что на его плечи разом падает весь мир — так ему становится тяжело, и плечи опускаются — Гена тащится в метро, пару раз споткнувшись, и непривычно огрызнувшись на женщину, которая называет его наркоманом. Гена трясется в душном вагоне, убеждаясь в том, что общественный транспорт убивает веру в людей. Особенно в себя самого, потому что Гена — кусок говна в собственном понимании.
Гена и вправду любит Славу — чертовски сильно, только сказать честно, что Гена не привык настолько кому-то доверять, он не может — и поэтому собственное признание горчит на языке ложью — Гене тошно.
Гена все ещё слишком верит Славе, и его признания в вечной любви — как ножом по грудной клетке, потому что больно осознавать — Гена не может полюбить Славу в ответ точно так же, потому что Гена не привык кого-либо вообще любить, потому что Гена — черствый мудозвон, и любви для него (до этого момента) в том самом понятии (когда «до гроба», как хотят все девочки) не существовало.
Гена помнит каждую минуту этой недели покадрово — недели, которая разбила все сомнения — вообще все разбила — и Гена действительно полюбил жизнь — просто так и за неделю? Сказал бы ему кто-то — Гена бы рассмеялся, а оно вот как.
Гена снова тот самый ребёнок с неугасаемой верой (ну, тут он, конечно, преувеличивает, но все же) в весь мир, и снова привязывается к Славе, теперь уж — наверняка навечно, теперь уж связь их не просто нитка — бечевка, связывающая по рукам и ногам, но Гена не против — Гена верит Славе безоговорочно — больше чем себе, потому что знает — Слава любит.
И Гена добровольно, кажется, затягивает петлю на шее, кому-то (он имеет в виду Славу, естественно) просто стоит толкнуть табуретку. И Гену вздернет на веревке и нитках, которые тянутся к нему, сковывая движения всю его недолгую жизнь.
Гена просто хочет вздохнуть.
За неделю прожить больше, чем за всю жизнь, за неделю влюбиться до потери сознания (и все равно Слава больше), за неделю поверить в существование смысла, за неделю захотеть свернуть горы.
Пожалуй, только Слава Карелин мог устроить такое.
Слава приносит в его жизнь больше, чем Гена может вынести, а теперь у него полные лёгкие воздуха, потому что, наконец, калейдоскоп событий во главе с главным — Славой, заканчивается ломающейся под грузом наступившей ответственности спиной. Гена сказал, что любит, а значит — Гена должен соответствовать.
Гене трудно дышать, он буквально захлебывается (петля на шее все туже), потому что та ссаная лужа, которая отражала всю Генину жизнь «до», неожиданно превратилась в штормящее море, и цвет у этого моря, как у Славиных глаз.
Гене хочется спокойствия, но ещё больше — не разочаровывать, потому что Гена и так всех разочаровал — рожденный, чтобы не оправдывать ожидания, так пусть у Гены получится оправдать хотя бы Славины.
Слава верит в него, Слава верит в ту самую, которую описывали все кому не лень, любовь между ними, и Гена сделает все, чтобы так и было.
Гена обещает это себе и Славе, обоим — мысленно, но железобетонно.
Он закуривает прямо около дома, словив недоброжелательный взгляд сумасшедшей соседки.
Гена не хочет возвращаться домой, потому что привык, что дома творится адский беспредел, а теперь там пусто, и как бы Гена не хотел спокойствия, за неделю слишком привык к разнообразию.
Он тушит сигарету, чуть обжегшись, и матерится — ему сегодня первый день выходить на новую работу, а он, кажется, уже опаздывает.
***
Когда они ожидают взлета, стоя в начале взлетной полосы, Слава думает о Гене. Когда самолёт отрывается от земли, убирая шасси и немного дергаясь под силой встречных потоков, Слава по-прежнему думает о Гене. Когда они уже летят на высоте нескольких тысяч километров, а вокруг со всех сторон — белые пушистые облака, Слава не думает, из чего они состоят или сколько весят — Слава думает о Гене и о том, как стремительно эта огромная железная птица уносит его от Москвы, где в старенькой, грязной квартире обычной пятиэтажки, на таком же грязном и старом диване, где-то у Гены в руках он оставил своё сердце.***
Сразу после выхода из кабинета, в котором проводилась защита, Слава не выдерживает и выуживает из кармана телефон — роуминг, конечно, ужасно дорогой, но Гена — дороже, и Слава уже слишком соскучился — Славе просто необходимо поделиться эмоциями. Он медленно идёт по коридору, удаляясь от кабинета, одной рукой держа трубку, другой — нетерпеливо теребя край новой рубашки — конечно, той, что подарил Гена. Через шесть долгих гудков на том конце провода снимают трубку. — Гена, — от волнения голос дрожит, и Слава даже прикрывает глаза, чтобы немного успокоиться и выдыхает. — Я защитился! На четверку, представляешь? С учетом того, что на подготовку у меня была только эта ночь, — чуть ли не кричит в динамик телефона Слава, и, ускорив шаг, почти несётся к выходу. Дышать становится легче, когда он слышит голос из трубки. Кажется, этот голос всегда мог его успокоить. Ну, за исключением тех случаев, когда этот же голос будил в нем огонь, растекающийся по венам и заставляющий трепетать всё существо. Да, этот голос действительно мог быть разным — теплым, успокаивающим, в который можно было, кажется, завернуться как в мягкий плед, обволакивающим и любящим, или — возбуждающим, палящим и обжигающим, который нельзя было игнорировать, от которого невозможно было просто уйти.***
Гена чуть не роняет поднос со стаканами, последний за смену, когда телефон начинает петь незнакомым голосом — Слава всё-таки поставил ту парашную песню на звонок? и Гена быстро вытирает руки о полотенце, выуживая телефон из кармана: — Защитился? Поздравляю, — губы разъезжаются в широкой улыбке: он волновался за Славу больше, чем когда его отчисляли, — ты молодец, Слав, правда, — и с сожалением думает о том, что никогда, наверное, не сможет таким же радостным, дрожащим от переполняющих эмоций голосом сообщить об удачной защите Славе, потому что его документы о приёме на заочное отделение со скрипом взяли даже из его рук, а сообщат решение ему, наверное, в январе — но Слава другой, Слава умница и приличный — Гена в душе смеётся — студент. — Давай попозже поговорим, Слав, мне тут смену сдавать, а ещё покурить надо, — он слышит недовольное цыканье на том конце провода и представляет, как Слава закатывает глаза. — Я брошу, честно, — обещает он, быстро прощается из-за оклика администратора и бежит отчитываться.***
Славе, если честно, невыносимо. Он пребывает в каком-то меланхолично-депрессивном состоянии всё время, пока не находится на работе, потому что заниматься чем-то кроме оказывается сложно, когда ты только и можешь думать, что о том, сколько тебе осталось накопить и когда ты наконец уже сможешь оставить родной город вместе со всем прошлым, собрать в охапку свои пожитки и Гену и переехать — да, наверное, всё-таки, в сентябре, и это, если честно, не очень утешает, потому что до сентября еще шестьдесят дней как минимум. Шестьдесят дней до встречи с Геной. И это по-прежнему совершенно неутешительное «как минимум». Слава тяжело вздыхает и снова идет спать, чтобы, по крайней мере, к приходу Гены с работы успеть мало-мальски выспаться. Гребанные часовые пояса — приходится вставать за 2-3 часа до собственной работы, чтобы успеть хоть немного пообщаться с Геной. Он почти ему не звонит — «почти» потому что роуминг стоит, конечно, дорого, но порой не слышать голос Гены становится просто невыносимо. Иногда Славе удается отделаться от пожирающего его чувства, засунув в уши наушники и просто выбрав в плейлисте один из «затертых до дыр» треков, в которых искаженный обработкой родной голос о чем-то агрессивно вещает. Но он не вслушивается в слова, только в интонации и полутона, и это, разумеется, совсем не то же самое, что вживую, но иногда помогает, а иногда всё-таки нет, и тогда Слава вполне закономерно берет в руку трубку и набирает номер (да, Ген, я знаю как это дорого, и мне бы лучше отложить эти деньги, я в курсе, Ген; Ген, я просто скучаю). Через день у них выпускной в универе, и он, вообще-то, хочет спросить, идти ли ему туда, у Гены, но с утра, когда почти привычно уже встает за три часа до работы, Гены в онлайне нет, и все два с половиной часа он тупо пялится в экран, но, так и не дождавшись, идёт собираться на работу. Слава знает, что Гена много работает — иногда берет на себя дополнительные смены — знает, что тот выматывается, пахая за двоих, и давно уже предлагает заняться чем-то более благодарным, к чему у него явно есть способности — как минимум, гострайтингом (Ген, за это хорошо платят, да и востребованность набирает обороты, а это то, что получается у тебя лучше всего, и вообще, Гена, ушел бы ты серьезно в музыку — прозябаешь на нелюбимой работе; может быть, когда переедем в Питер, и не надо будет печься о каждом несчастном рубле? Хорошо, Ген, я понял, я знаю, но ты всё-таки подумай, потому что талантище пропадает зазря) — но Гена лишь говорит, что это слишком скользкая дорожка, и откладывает напотом. Гена много работает — а Слава умирает от одиночества, хоть и встречается с друзьями с периодическим успехом (старается встречаться) — потому что, если честно, пора прощаться с родным городом и с людьми, раз он четко намерен навсегда его теперь покинуть. Когда он говорит о своём решении Светло, тот загорается такой же идеей, и говорит, что и сам давно об этом подумывал. Слава радуется, потому что Ваня — хороший парень, и еще одна родная душа в новом городе совсем не помешает (хотя, конечно, по большому счёту, кроме Гены ему никто не нужен). Весь день проходит как в тумане, клиентов много, а в салоне не продохнуть — кондиционер сломался, и хоть Хабаровск не отличается высокими летними температурами, в помещении всё равно жарко, и Слава молится, чтобы это поскорее закончилось. Когда он вечером идёт домой, то принимает решение всё же пойти на этот гребанный выпускной, потому что, если честно, Славе действительно плохо — Гена в далёкой Москве, а Слава так устал — устал скучать, работать, устал от бесконечного потока клиентов, устал ждать сообщений и звонков от Гены — он устал от всего, и ему просто необходимо расслабиться — хотя бы чуть-чуть. С этой мыслью он щёлкает замком двери и набирает номер старосты своей (уже бывшей) группы, дабы сообщить о своем визите на общую попойку.***
Он просыпает, безбожно просыпает — будильник визжит прямо под ухом, но Гена ни черта не слышит, он вчера накидался третий или четвёртый раз в своей жизни, Алина позвала и сказала: мы будем бухать, потому что мне разбили сердце. Гена удивляется и вслух зачитывает строчки с все той же стены с несуществующей «love» во всю длину: — В сердце нечему биться — поэтому не разобьется, разве что вам под рёбра кто-то засунет ножик. Девушка на том конце смеётся и говорит, что надеется, что так и будет. Гена совсем ненавязчиво интересуется, что же случилось, на что получает туманное «при встрече расскажу». Они сидят на полу, и пьют что-то дорогое — на какие шиши, милая? Спиздила перед увольнением. — Так что случилось-то? — спрашивает Гена, и отвлекается, чтобы ответить Славе. — Женька мудак, — пожимает девушка плечами, — «прости, я не понимаю, что к тебе чувствую, потому что я инфантильный говноед», — она хмурится, тщательно копируя интонацию бывшего, — а твой как? — Сначала спрашивает, а потом заливается смехом, — мы как подружки прям, сидим о мужиках болтаем, всегда мечтала о друге пидоре! — Он не мой, это раз, я не пидор, это два, — Гену развозит с первого же стакана, и он притворно возмущается, не обращая внимания на хихиканье Алины. — Вы же ебались, Гена, в смысле, ты не пидор? А как же любовь, радостное трепетание сердечка и стояк, Гена — все просто. — Может быть и так, — легко соглашается Гена, рыская по карманам в поисках сигарет и кивает, принимая бензиновую зажигалку из её рук, — Но кому какая разница, да? Просто с ним прикольно, — он нервно смеётся, затягиваясь, и не смотрит на подругу. Она невозмутимо отхлебывает из стакана, и молчит, ожидая. Гена не выдерживает. — Он, бля, слишком сумбурный, и я тебе клянусь, у него торпеда в заднице, Алин! Девушка смеётся и качает головой: — Это теперь у нас так называется, да? Ну ладно. А насчет торпеды в заднице, то привыкай, он видимо того, — она крутит пальцем у виска, — по уши в тебя втрескался. И от этих слов Гене отчего-то становится так легко, так хорошо, так радостно — ну конечно! Он в полной мере осознает, как любит Славу, все его загоны, принципы и привычки, всего его — целиком. И это так непривычно, но очень классно. Гена смеется и выбрасывает недокуренную сигарету в окно, в порыве чувств прижимая подругу к себе: — Ты такая хорошая, такая умная! — У-у, — девушка легко хлопает его по спине, широко ухмыляясь, — да вы, батенька, надрались, как сукин сын! Иди-ка спать, Фарафонов, тебе и мне завтра пахать на светлое будущее. Гена не помнит, как оказывается в кровати, как Алина уезжает — тоже не помнит, помнит только ощущение спавшего камня с плеч. Он хмурится, попеременно отвечая на звонки и смски, берет отгул и стонет: пропустил вызов от Славы, а денег, чтобы позвонить, не хватит, и Гена сначала отправляет: «прости, не слышал», а потом, попозже, когда у Славы уже вечер, пишет неуверенное и робкое, но совершенно искреннее: «Слав, я не эмоционален, но я пытаюсь. Слав, ты мне очень нравишься, у нас все будет хорошо, Слав». Откидывает телефон на подушку и идёт готовить еду.***
Слава хмыкает, получая смс от Гены — вообще, если честно, это в очередной раз не то, что он ждал. Да, Гена бы вроде с ним, но ждёт ли он встречи так, как ждёт Слава, скучает ли так, как скучает Слава, страдает ли так, как страдает Слава? Эти вопросы есть, ответов на них — нет, и это способно, пожалуй, ввести в печаль даже довольно позитивного человека. А Славу — уж подавно, потому что при всей своей взбалмошности и энергичности, бесконечным зарядом позитива он не отличается. От всего этого становится как-то горько и гадко, и сообщение, которое явно было направлено на искреннее поддержание духа страдающим парням из Хабаровска, умирающим от любви, имеет скорее обратный эффект, и портит и без того плохое настроение, снижая его до отметки чуть больше чем минус одиннадцать по десятибалльной шкале. Всегда сложно осознавать, что тебе эти отношения нужны гораздо больше. Сложно и больно. Славе настолько плохо, что он мигом заваливается на кровать — и это в пятницу вечером — отменяет встречу с друзьями и пытается заснуть, но заснуть, конечно, не получается, и он просто ворочается в кровати, и думает, думает, думает — думает бесконечно. Думает о том, что, возможно, ошибся. Придумал себе любовь, которой нет — и быть не может — потому что, если честно, Гена не сильно похож на влюбленного человека, и это угнетает. Угнетает, потому что Слава и так отдал слишком много — продолжает отдавать, и бог знает, сколько еще отдаст.
