Я всё соврал

      

Буду там, буду там, буду скоро там       Да, я буду там, буду там, буду скоро там…              Но пока я тут надо бы взять марок       Чья душа ревёт, как пара мускул каров? Моя!..

             Слава, вообще-то, давно не пил — так, чтобы прям набухиваться до едва вменяемого состояния, как он это по обыкновению делал раньше. Но сегодня есть повод — и когда после шести стопок водки мир уже немного идет кругом, он идет к одногруппнику за ещё одним лекарством от здоровья (и от душевной боли).              — У меня с собой только марки, братан, — они забились в угол какой-то темной комнатушки — квартира съёмная, большая — в отличие от остальных выпустившихся групп, решили не выебываться с ресторанами и сразу после торжественной части поехали продолжать банкет сюда.       — Похуй, давай, — расслабленно выдает Слава, упираясь локтем о косяк, чтобы не упасть, пока парень ищет в одном из карманов нычку.              У Славы душа болит — не то слово, водка боль почему-то не глушит — и с надеждой на лучшее он кладет маленький квадратик себе под язык.              Славе хочется в Питер.       Но главное — к Гене.       Но он по какому-то недоразумению всё еще в гребанном Хабаровске и, кажется, судьба к нему неумолима — однако с течением времени Слава медленно тонет в трипе и забывает обо всем — а мир уже не кажется таким плохим и тусклым только потому, что его нет рядом.       

***

             

Надо было думать о здоровье.       Но не думал о здоровье, больше думал, как заролить.       Думал, как подзаработать.       Думал, как её нагнуть.       И хоть не нужно было думать, чтобы кончить ей на грудь…

                    Он не знает, как сюда попал — потерял счёт времени, но прямо сейчас он кончает на лицо одногрупнице, ушивавшейся за ним с первого курса.              Всё заканчивается, и Слава всё еще объебан, но хотя бы теперь осознает себя в своем теле, потому как все время «до» остаётся загадкой.              Он кое-как влезает обратно в брюки и пытается не упасть, пока идет к двери, попутно вытаскивая из кармана телефон, и глядя на экран ужасается — по его меркам, они только недавно приехали, но электронные цифры выстраиваются в неумолимое «5:36», и Слава охуевает. Он выползает в коридор — в квартире всё ещё шумно и орет музыка, а ему нужно хоть немного прийти в себя, потому что мысли всё еще мешаются в голове, и, первым делом натыкаясь на входную дверь, он вываливается в подъезд и захлопывает за собой дверь.              Слава тяжело опускается на ступеньку, облокачиваясь спиной о перила и просто залипает на потолок — он сам не знает, сколько сидит так, пока, наконец, сырость и пустоту грязного подъезда не разбивает звонок телефона (кажется, это его.?), эхом отражаясь от пустых стен.              Движения — ленивые, руки — неповоротливые, разум — затуманенный, но с горем пополам Слава всё же выуживает из одного из карманов телефон и…       Так и замирает, уставившись в экран, и, кажется, не может пошевелить ни единым пальцем — уж лучше бы не шевелил — но одурманенное сознание даёт сигнал телу, и тело повинуется, зажимая кнопку принятия вызова и поднося трубку к уху.              Слава предпочёл бы этого не делать.              Нормальный, то есть обычный Слава — Слава, который любит Гену, который ради него сделает всё, который мечтает переехать в Питер ради того, чтобы быть рядом.       Но сейчас Слава — убитый и немного помешанный (от любви и наркотиков) — сейчас Слава объебан, и всё, что он может, это внимать голосу из трубки, всё еще ясно не осознавая, с кем именно говорит.       

***

             Гена с трудом заползает на диван после длинной вечерней смены в кафе — их разнесли в пух и прах, Гене очень хочется поныть Славе, но Гена решается на другое — Гена, наконец, осознает до конца, что что-то новое, что приносит в его жизнь Слава, ему очень даже нравится, как, наверное (он дает 80%) и сам Слава — и Гена плюет на то, что денег хватит только на минуты три разговора — он ждет ответа, но когда Слава берет трубку и Гена слышит на том конце тяжелое, неровное дыхание, весь запал пропадает, но он все равно говорит — признается, сдается, расписывается в принятии собственных чувств — в том, что Слава теперь в одиночку тянет за все ниточки, которые связывают Гену:              — Слав, я знаю, не лучшее время, но, я, кажется, тебя люблю.              — А я… только что кого-то трахнул, кажется — вряд ли Слава отдает себе отчет в том, кому именно это говорит в тот самый момент, когда слова слетают с его губ невнятной скороговоркой — и только тогда, когда уже произносит непоправимое, наконец, осознает.              Кажется, Слава никогда не трезвел так резко — но сейчас, сидя на холодных, грязных ступенях, держа в дрожащей ладони телефон, Слава трезвеет мгновенно — также как почти мгновенно — пока Гена на том проводе переваривает услышанное, и до него доходит весь смысл сказанного — всё разбивается вдребезги.              Мир переворачивается, у Славы внутри всё переворачивается и холодеет, и он понимает, что наделал — он изменил Гене под наркотой — а сейчас только и может, что бессильно открывать и закрывать рот в попытке выдавить из себя хоть что-то, в попытке… исправить хоть что-то — и, когда наконец приходит в себя и собирается всё объяснить, звонок обрывается.              Слава лихорадочно набирает номер и звонит снова и снова, но аппарат уже находится вне зоны действия сети. Вне зоны исправления ошибок, слёзных признаний в любви и мольб о прощении.              Слава остаётся наедине с зацикленным сообщением о недоступности абонента и своими собственноручно разбитыми мечтами.              Слава жалеет о том, что вообще родился, потому что вряд ли кто может испытать еще большую боль.              

Но не успел осмыслить, что       нахуй мы сюда пришли!       Пара сек — и ты пропал, как из продажи гликодин —       Не оставив даже дыма,       даже ёбаный дурман       Не даёт забыть — исчезнет, будто утренний туман!

      

***

             Гена пару секунд обрабатывает полученную информацию, слушая Славино дыхание, и запоминает, чтобы больше никогда не услышать его рядом.              Он вырубает телефон, с силой надавливая на кнопку выключения, и откидывает голову назад, вглядываясь в жёлтые пятна на потолке.              Потом вскакивает, проходясь по комнате на дрожащих ногах.              «Я так скучал»              Он выходит на балкон и вертит в руках Алинин «зиппо» с совершенно ироничными и подходящими к ситуации серпом и молотом на корпусе.              «Я хотел бы остаться тут навечно,       я люблю тебя»              Гена затягивается, глядя на звезды — там далеко, за миллиарды миллиардов километров, наверняка есть вселенная, где Гене хоть немного, блядь, везёт в жизни.              «Хочу остаться здесь с тобой навсегда,       слышишь?»              Слышу, слышу. Гена останавливает окурок в миллиметре от своей ладони, чувствуя неприятное жжение, и тушит бычок о перила, щелчком отправляя его с балкона.              «Люблю твою улыбку»              Гена помнит, как не хотел идти к зубному — поэтому у него и зуб вырос криво — ночью Гена, рыдая, выдирал пальцами осколок зуба, только чтобы не идти к врачу.              Следом за окурком отправляется оставшаяся пачка.              «Ген, я бы вообще не уезжал, Ген,       я бы хотел остаться тут навсегда»                     Оставайся навсегда в своём злоебучем Хабаровске и суй свой член кому и куда попало там.              Гена заходит в кухню, небрежно откидывает челку с глаз и наливает себе стакан воды.       Гена с радостью — да, наверное с радостью осознаёт, что ничего не чувствует.       Ни боли, ни разочарования — только пустоту.              Он бы может и хотел, хотел рыдать и биться в истерике, срывать трубку и требовать объяснений, молить бога о том, чтобы это было неправдой, но Гена залпом осушает стакан, и усмехается.       С одной стороны он рад, что все так и вышло.       Ведь сказок на свете не бывает, а любая история с хорошим началом — со слишком хорошим началом, чтобы быть правдой — в итоге оборачивается кошмаром.       Он рад, что это наконец закончилось.       Рад, что наступил тот самый кошмар — хотя бы больше не придется кормить себя иллюзиями.       Потому что чем дальше, тем хуже.       Так что Гена действительно рад — с одной стороны. Но с другой…              Ты же любишь его, правда? Ты же не солгал ему снова — ты правда поверил в его эту ебучую любовь сроком в несколько неполных месяцев — побежал к нему, как еблан, раскрыв объятия — да, Слав, я тебя тоже люблю, можешь пойти и трахнуть какую-нибудь шмару на своём выпускном.              Гена винит самого себя — не в Славиной измене, конечно — в том, что на секунду усомнился в своей бездушности и бесчувственности — расковыряй ему руку и вместо крови потечет машинное масло — он поверил ему, блядь.              Люблю целую вместе навсегда, господи, дорогуша, тебе самому не стыдно? А не тошно? Вот, правильно.              Не люби — и все будет прекрасно, никаких чувств — и ты счастлив, пустота вместо разбитого сердца и разочарования в жизни — просто замечательно.       Гена смеётся, понимая, что ему теперь абсолютно похеру — пусть Слава хоть половину Питера переебет, когда переедет — а он переедет, Гена не сомневается — Гене все равно.              Гена забывает — забывает обо всем, что было до этого — всю боль, всю любовь, эти панические атаки и прочее — Гена забывает обо всех эмоциях — это мусор, осколки разбитой бутылки, которые лучше вымести к херам, чтобы не порезаться.              «Я умираю от любви к тебе»              Пиздабол.