Я всё соврал

      Гене становится окончательно все равно к вечеру, он одергивает себя от желания метнуться кабанчиком в киоск за пачкой сигарет и жует жвачку — приторный детский орбит; Гена думает, что вся их со Славой светлая и чистая (несуществующая) любовь разлетелась вдребезги, не успев толком начаться, и что:              — Все дело в глазах, — говорит сам себе Гена, раскачиваясь на стареньком стуле, — у него были слишком честные глаза, когда он пиздел о чистой и светлой.              Гена, наверное, поверил во все это, взглянув Славе в глаза — прямо и уверенно — как же, дорогуша, а где его уверенность, когда он не рядом с тобой? Правильно, в пизде. Гена поверил — он чувствует себя преданным и обиженным, будто его обвели вокруг пальца, только это — раза в дохера — больнее, и в легких не остается воздуха, потому что из-под ног все же выбило табуретку, которую можно назвать надеждой на хоть что-то светлое, на хоть немного везения, любви, да хоть чего-нибудь, кроме боли.       Он чувствует одно — его все заебало, до жути и одури — заебало.              Гена смотрит на телефон, малодушно размышляя о том, стоит ли разбить его об стену, а потом откладывает на стол, опуская голову на гладкую деревянную поверхность и закрываясь сверху руками.       Отбивает нечеткий ритм ногой под столом, пытаясь в старом линолеуме найти опору — подтверждение того, что он все ещё твёрдо стоит на земле, а не беспомощно болтается на вздернутой петле, а внизу, под дергающимися ногами валяется табуретка, которую Слава выбил у него из-под ног — Гена сам позволил, Гене некого винить — Гена сам виноват — сам протянул ему эту веревку, предварительно затянув на шее.       Гена сам ему поверил, сам полюбил — Слава не заставлял, и вот она, цена доверия — нож в спине.       Скажи мне, кого ты любишь (Славу), и я скажу, что у тебя в спине (нож, разрезавший душу пополам), дорогуша.              Быстро переписывает номер на салфетку.       Лопает пузырь из жвачки и стучит по клавишам, набирая последнее сообщение с этого номера.              «Любовь на расстоянии не доводит до добра»              Гена ломает симку — не без усилий — надвое и выкидывает в мусорку, отправляясь в гостиную-спальню за тетрадями.       Гене пора творить.       

***

             Слава идёт обратно в квартиру и заваливается на диван, тщетно набирая номер снова и снова.              Ему честно хотелось бы самоотверженно провести остаток времени, пытаясь дозвониться, но после двадцатой попытки он отрубается, измождённый выбросом энергии от принятого наркотика, и, кажется, может проспать целую неделю — настолько устал.              Слава, кажется, мог бы проспать целую неделю, но он просыпается, и часы показывают 12:43, в горле — пустыня Сахара, в голове — жуткая тяжесть, как и на сердце — вперемешку с болью и давящим на грудь чувством необратимости — и Слава думает, что и впрямь не хотел бы просыпаться.       Во всяком случае не в той реальности, где произошло всё это — не в той, где под наркотой он изменил Гене и потерял всё, чем дорожил.       Потому что Гена и был этим "всем".              Слава трет лицо руками, будто хочет согнать мираж, но ничего не происходит — и, по всей видимости, его реальность теперь действительно такая.       Такая — это реальность без Гены.              Внутри всё заполняется пустотой, густым, пожирающим вакуумом, как это обычно и бывает после отходняков — только вот больно по-прежнему сильно, и это, наверное, странно, но он заслужил.              Если бы Слава участвовал в конкурсе неудачников, то непременно занял бы второе место.       Почему второе? Потому что он неудачник.              Неудачник, способный похерить всё, что с такой тщательностью воздвигал, собственными руками, в одно мгновение.       Просто из-за того, что поддавшись порыву от неразделённой (а всего лишь надо было подождать — счастье было как никогда близко) любви, под действием веществ не осознавал, что творит.       Хочется малодушно зарыдать, но слезы не идут, и Слава обессиленно шарит по поверхности в поисках телефона, издавшего сдавленный писк прощальной смс от Гены.       

***

             Гена совершенно несчастен в своей мертвой, как те лилии около входа (Слава стирал с них пыль рукавами своей толстовки), квартирке, и каждый день — как новый круг Ада, и как знать, что служит причиной (правда, Слава?).       Просто Гена слишком много позволил Славе, Гена и себе позволил достаточно, когда показал себя с слабой стороны, подставил (жопу) спину, протянул (добровольно) собственные оковы, сброшенные с рук, а после надетые на шею с приятным бонусом (нож в спине с гравировкой «пиздаболия как основа отношений»), Гена слишком доверился, слишком — потому что впервые.              Гену по утрам тошнит, и голова кружится, как детская карусель (медленно и со скрипом).              Гене снятся кошмары — и в каждом он слышит скрип двери в подъезде Хабаровской многоэтажки, и каждый раз что-то протягивает к нему свои пальцы — длинные и тонкие, как у Славы, пошёл ты нахер, Карелина.              Гена уверен, что когда-то эти руки дотянутся до него, и проснется ли он вообще — хороший вопрос, Гена надеется, что ответ — отрицательный. У него в жизни и так всё со знаком "минус", так должна же быть от этого хоть какая-то польза?              Мрак гниющей (от раны) души — Гена ничего такой метафорист, ю ноу — пробирается в голову (так же, как в твоих кошмарах, о которых ты даже себе не рассказывал), и в глазах темнеет от всепоглощающей ненависти (ты забрал у меня возможность нормально функционировать, затянул веревку на шее; кому именно ты любишь дрочить с удушением?) — оказавшейся крепче всего остального, позволь мне хоть немного свободы, позволь хоть на немного тебя возненавидеть (это пройдёт, Гена знает).              Слава любил выставки, музеи и трахаться — первое чуть больше третьего, Гена пытался, когда Слава его натягивал, зацепиться руками за чистую и светлую (несуществующую) «LOVE» на исписанной стихами стене — у него, кстати, не получилось.              Вот так ломаются мечты, вера и прочая херня, а самое главное — надежда.              Ебаная надежда, которая лишает возможности дышать (не та стягивающая шею нитка–веревочка, второй конец которой привязан к ладони Славы (Гена знал, что найдётся кто-то, кто перекроет ему кислород (дайте вдохнуть) одной из тех нитей, контролирующих его движения), и вот он герой нашего времени — Слава Карелин, разбиватель надежд сердец.              И Гена думает: «пошёл ты нахуй, Слава Карелин»       И Гена думает: «никто не сможет больше причинить мне боль»       и Гена думает «я лучше в Бога поверю»       чем хоть в одно твоё гребанное слово.