Я всё соврал

      Гена нервничает, знатно нервничает перед полуфиналом — очень хочется курить, но он только кусает побледневшие губы, получает ощутимый тычок в спину, оборачивается и, выкрикнув что-то вроде «смотри, где локтями машешь, хамло», чувствует чей-то тяжелый взгляд на затылке, и злится — да что ж его все так заебали сегодня — оборачивается в надежде выколоть эту любопытную пару глаз… Блядь.              Ну, а кого ты ещё ожидал увидеть перед одним из самых важных баттлов в твоей жизни, не Деву же Марию, в самом деле, Геночка, не хоть кого-нибудь другого, так?       Кого-нибудь, кроме Славы Карелина, разумеется, но разве ты забыл, насколько жизнь бывает несправедлива?              Гена хлопает глазами — он понимает, что зависает, глядя в честные (так легко им поверить, так легко довериться) Славины глаза, и его тяжелый, тоскливый взгляд пробирается под кожу, заставляя дрожать и чувствовать себя виноватым — почему, с хера ли Слава Карелин заставляет чувствовать себя виноватым?              Ублюдок беззастенчиво пользуется своей вот этой блядской способностью — смотреть прямо в (гнилую) душу, и Гену немного ведет в бок, и Гене становится страшно… Он сглатывает ком в горле и опускает голову вниз, прерывая затянувшийся (его снова кто-то пихает, но он уже не осознает) зрительный контакт, и ему кажется, что пол начинает вибрировать… пожалуйста, только не снова, этого не было почти два ебучих года, почему сейчас?!              Он проталкивается к туалету, чувствуя, как его начинает шатать из стороны в сторону, а уши снова заполняют адские свистопляски, ебаный Слава Карелин, голове больно, там все мерцает и жужжит, когда это все закончится, боже?       Он молится всем богам, пожалуйста, только бы не зарыдать (сквозь шум слышится его всхлип), не прокусить язык (как он будет баттлится, господи, ты что, ржёшь надо мной?) или, например, не обблеваться прямо в эту же секунду, может он хоть один гребанный раз в жизни не получать смачных подсрачников от судьбы, как только все начинает налаживаться?!       Гена захлопывает за собой дверь, глубоко вдыхая, и шатаясь подходит к раковине, опираясь на неё, вспоминая давно выученные приёмы против панических атак: дыхательная гимнастика и прочая хуйня — почему сейчас, в который раз мысленно воет Гена, и этот вой переплетается с гулом в голове, создавая самый страшный минус для самого его хуевого трека — его автобиографии, пусть это прекратится, пожалуйста.       Гена пытается прийти в себя: дрожит и, кажется, шепотом просит о чём-то, затекают ноги, а холодные пальцы с ушей смещаются на шею, пуская мурашки по телу.       Кажется, он совсем не в порядке — это Гена понимает в тот момент, когда в последнюю секунду успевает врезаться руками в ободок унитаза, чтобы не полететь в него башкой.              Он минут пять полощет рот и отмывает руки, проклиная этот день, эту встречу и эти сучьи глаза, взгляд которых, кажется, надолго выжегся на сетчатке, забираясь в подкорку мозга, и снова, снова заставляющий начать паниковать.              Этот взгляд — полный необоснованной (уже, серьёзно, мужик, два года прошло, имей совесть) нежности и такой вязкой, цепляющей тоски (будто это Гена сделал, будто это Гена виноват), что к горлу снова подкатывает ком: разве он, блядь, поверивший на одно только его (гнилое и ничего не значащее) слово, должен себя чувствовать виноватым перед этим суканом, думающим только членом?              Бинго, нихера он не должен!       А почему-то чувствует, хотя, казалось, давно забыл о таком глаголе. Гена как следует залепляет себе мокрыми ладонями по щекам, пытаясь успокоиться.              Нервы в коробочку, дорогуша, никакие баттл-рэперы, даже которые тебя выебали, не имеют и мизерного права на то, чтобы выводить тебя из строя.              Гена выбегает из сортира, когда слышит подобный грому крик Тимарцева о том, что пора начинать, и Гена отчаянно надеется, что он не почувствует этот сучий взгляд на своем затылке, и что тремор никто не заметит.       Гена чувствует затылком чужой, слишком знакомый взгляд (он слишком хорошо его знает, слишком долго), а вот уверенности в себе не чувствует. Казалось бы, звездочка Версуса, досрочный победитель, вечно с чуть вздернутым подбородком (он знает себе цену, он знает — может лучше, но сейчас — не может), а вот стоит только появиться чему-то из прошлой жизни, как его уверенность рушится.              Падает тяжелая каменная кладка, рассыпаясь, крошась, и за этими стенами сидит тот самый Гена, из той самой квартиры — сидящий на диване, обхватив руками коленки, глядящий на Славу с чуть ли не благоговением, пока тот радостно вещает очередную пьяную историю о мёртвых фонтанах, и жующий конфеты.              А Гене нынешнему это, конечно же, не надо. Он задумывается об этом и чуть не забывает текст — сбивается, пытается читать быстро — получается нелепо и глупо, и Гене стыдно, он чувствует, как пылают кончики ушей, и Гене обидно, он слишком поверил в себя (никакого форс-мажора в виде бывшей любви всей жизни не предвиделось, правда?), и ему странно, потому что такое ощущение, что он срывается с высоты, разлетаясь на две части, да только есть одно обстоятельство — он сам позволил себя столкнуть. Это ощущается как натершая шею верёвка, но Гена уже второй год не задумывается о ниточках-верёвочках, особенно о той, что свернула ему шею.              Когда эта пытка, прилюдное, блядь, унижение заканчивается, Гене становится так отлично, так прекрасно, так ахуенно замечательно — он выходит на улицу, выдыхая и понимая, что этот баттл был самым выстраданным — таким, каким Гена хотел его видеть, но на мнение Гены, конечно, всем класть, да и Гене, кажется, тоже: он просто забивает и думает, что, наверное, вовремя остановился.              Или нет, нихера подобного!              Гене был важен этот баттл, он хотел победить, чтобы не только Алфавит мог этим хвастаться — Гене, все-таки, было важно все, что Слава разрушил, вся херня, творившаяся в жизни Гены, началась с этого хабаровского выблядка, который делал все — неосознанно, но незнание не освобождает от ответственности — чтобы разрушить его жизнь, прикрываясь чистой, светлой (несуществующей) и… чёрт, это было так просто понять, но Гене, как самому скудоумному — ты молодец, что хотя бы через три года (почти) доехал до этого, дорогуша — потребовалось слишком много.              Слишком много верить Славе Карелину, который все это время — все эти дни, ночи и месяцы, звонки и километры сообщений просто издевался, видимо, прикол у него такой — заставлять единственный, Гена надеется, раз в жизни почувствовать не привязанность и симпатию, а что-то большее, а потом порушить к херам за секунду, и Гена попался, отличный пранк, бро.              Слишком много надеяться на то, что это чудовищная ошибка, сомневаться и бить себя по рукам за то, что хочет восстановить симку или закурить, надеяться на то, что Слава реально просто херово пошутил.              Слишком много сомневаться в себе, в своей черствости, потому что это самый охуенный скилл, который развил в себе Гена, благодаря кому, интересно, сомневаться в чувствах и мыслях, это отвратительно хотя бы потому, что Гена — математик, а в математике все просто — вычисляй, да и только — все доступно, понятно, четко и ясно — границы, что можно делать, а что нет, в жизни бы тоже не помешало.              Гена заводится, Гена злится и Гена ненавидит, ненавидит весь мир, но больше, в частности, в самую первую очередь — Славу Карелина.              Ему кажется, что в глазах мутнеет от этой ненависти, от всех тех пустых — Гена ненавидит ложь — обещаний и блядски никчемных слов, честных голубых глаз, от всего этого недоразумения, допущенного слишком наивным — Слава крутой и классный, Слава сможет решить все проблемы и никогда-никогда не соврет, дорогуша, ты что, не веришь? — Геной Фарафоновым.              Ему кажется, что при только одном упоминании Славы по жилам растекается концентрированная ненависть, поджигающая все его нутро.       Гена знает, что пройдет, но сейчас, в данный момент, когда Гена проебывает из-за неожиданного, безрадостного флэшбека, он готов рвать и метать.              Кажется, фортуна все-таки чмокнула его в лоб, потому что рядом с ним материализуется сам виновник этого ублюдского представления, и смотрит на Гену выжидающе и с надеждой, а у Гены начинается чуть ли не истерика.              Он смотрит Славе в глаза, и сдерживает истерический смех, но губы разъезжаются в насмешливой — больше, конечно, над собой — усмешке.              Гена опускает голову и вдыхает, собирается с силами.              — Я тебя, сука, ненавижу, — максимально тихо — в его ушах звенит, как будто истребитель, говорит Гена, глядя прямо Славе в глаза, прищуриваясь, и кажется, все резко прекращается. Вообще все, любые процессы в его организме сводятся к нулю, даже дышать становится тяжело — чувствует себя таким усталым и опустошенным, потому что вся та ненависть, которая плескалась в нем последние несколько часов, разом была вложена в четыре простых слова, и Гена надеется, что они пройдутся по Славе с максимальной болью.              Он даже не прощается с друзьями, просто уходит, оставляя Славу одного на пороге.       

***

             Славе бы очень хотелось поддержать Гену, потому как на этом баттле что-то явно шло не так — он был чересчур возбужден, и хотя всеми силами старался этого не показывать, волнение и несобранность брали вверх, а чертова «барокамера» вообще не поддалась преодолению.       Но хуже было другое — хуже были слова Гены.       «Я тебя, сука, ненавижу» — фраза засела в подкорке, беспрестанно повторяясь, словно поставленная на репит.              Слава явно ожидал не такой реакции, когда шел сюда.       Он шел сюда всё исправить и напомнить о себе.       Слава не знает, что Гена от него хочет — он тоже устал, устал ждать три года, пока тот перестанет от него бегать, устал добиваться, устал придумывать планы как подступиться — в Славе закипает злость, смешанная с обидой — это слишком больно, и тогда Слава решается — пулей вылетает из бара 1703, уже набирая номер Чейни.       — Дэн, — он вдыхает поглубже, стараясь успокоиться, и на мгновение прикрывает глаза. — Я согласен. Согласен на мультиверс.