Я всё соврал

      Время идёт, и Гена, вроде бы, правда оттаивает — во всяком случае, так кажется Славе — по крайней мере, он отвечает на редкие сообщения в сети, и это уже радует.       Незаметно приближается день Х, а Слава реально волнуется — волнуется, наверное, как никогда прежде на баттлах, потому что этот — слишком важен.              Он переступает порог '1703' с легкой головой, но тяжёлым сердцем — внутри всё переворачивается, пока Слава ждет у бара спасительного стаканчика пива и высматривает в толпе Гену.              Гена появляется — в привычной красной куртке и с чуть покрасневшими от холода щеками — только зашел с улицы — и Слава невольно улыбается, правда выходит как-то печально, потому сердце болезненно сжимается от невозможности прямо сейчас подойти и обнять его.              Он машет Гене, уже продвигаясь тому навстречу с привычным стаканом в руке, словно это его единственный спасательный круг от всех тягот внешнего мира.       — Предлагаю объединиться против темных сил и наречь Ларина чушкой в глазах народа навек, — вместо приветствия выдает Слава и надеется, что через очки его настоящих эмоций разглядеть невозможно.       

***

             Он сам не замечает, как проходит половина тура — все смешивается перед глазами, и Гена чувствует бесконечное счастье, да и только — у него есть слушатели, кроме Славы, как раньше, его творчество интересно кому-то, кроме Славы, как раньше, и вообще… Гена живёт последние месяцы в состоянии эйфории — ему все равно на все, потому что Гена, наконец, получил признание, и про баттл, и про Славу, просто не успевает отвечать, его ведёт от всего этого… Чёрт, Гена впервые по-настоящему счастлив.              Он даже не берет с собой привычный рюкзак — чуть не забыв надеть куртку и взять ключи — почти влетает в бар, весёлый и взъерошенный — счастливый, когда Славу видит — губы разъезжаются в улыбке, а в глазах полыхает злое веселье — звонко смеётся на предложение того, и, конечно, соглашается.              Здоровается со всеми присутствующими, а потом болтает со Славой, делая вид, что ему похер, кто перед ним стоит, но руки все равно приходится сжимать и разжимать, чтобы не тряслись — от волнения, не от страха, вовсе нет — Гена просто эмоционально нестабилен и не хочет реагировать так, как делают это нормальные люди, Гене надо изъебнуться и подгадить, чтобы Слава знал, кого взрастил в нем — монстра — Слав, и ты не думай, что я шучу.              Слава чертовски горяч, и у Гены почти встает — Гене самому не нравится его третий раунд, но Гене весело — охренеть как — Гена буквально пританцовывает на месте, выходя из бара, ожидая такси около чёрного входа, потому что тут Гена ставит точку — прощается со Славой окончательно — так, чтобы руки больше не тряслись при близком контакте, так, чтобы не слышать рядом его дыхание, которое он пытается забыть с того самого звонка; Гена счастлив от того, что больше ничего его не трогает — теперь они, пожалуй, могут стать друзьями — «после того, как вы ебались», — услужливо напоминает подсознание, а Гена и не против, потому что это было охуенно.              Гена свободен — Гена напевает песню Арии в тот момент, когда пошатывающийся Слава выходит к нему, одновременно с пришедшей смской о прибытии такси: Гена решает, что все должно закончиться логично.              В конце концов, он сам начал, пусть Слава и не помнит эту свистопляску, когда бухущий поцеловал его, да и в конце концов — не одному же Гене мучаться, пусть Слава тоже вспомнит; Гена надеется, кстати, на то, что Слава все-таки расхлябаный, а не набуханный — он пожимает ему руку и не отпускает, ждёт реакции, а потом говорит:       — Начало должно стать концом, — из Гены нихуевый философ, ю ноу — он хватает Славу за скулы, притягивая к себе, и легко целует, моментально смываясь и радостно щурясь от покалывающего чувства стыда в груди, потому что Гена знает:              Слава Карелин абсолютно трезв.       

***

             Слава охуевает, честно охуевает от поведения Гены.       Славе больно, честно больно.       Поцелуй-издевка, поцелуй-насмешка, поцелуй-прощание.              Он не верит в это.       Не хочет, не желает верить.       Он не верит в тот мир, где они могут существовать раздельно.       А значит, Слава всё равно не намерен сдаваться.                     Он вновь пишет Гене километры сообщений — тут впрягается ещё и Замай — и Гена, наконец, соглашается на фит.              Студия почти в самом центре Питера, и Славе пешком до нее минут десять, но он всё равно зачем-то выходит за полчаса, а потом долго стоит около двери и курит, думая о том, что всё-таки не успокоится, пока в его жизни не будет присутствовать на постоянной основе тот самый человек, который прямо в эту секунду выходит из такси.       

***

             Гену, видимо, даже сама вселенная не воспринимает всерьёз, потому что как только он решает, что со Славой им не по пути, Слава с утроенной силой начинает доставать его, и Гена думает, что Слава садист, тупой садист, и Гена думает — будет фит, и Славе больше от него ничего не надо будет, а ещё Гена уважает Замая, хрен пойми за что, конечно, но он неплохой парень.              Гена соглашается, и даже приезжает вовремя, хотя очень не хочется. Гена видит Славу на входе в студию, улыбается, здоровается за руку, морщась от давно забытого запаха сигарет. Очень хочется затянуться, но Гена делает другое: забирает у Славы сигарету и тушит её, мило улыбнувшись:              — Курить вредно, ты знал? Я вот бросил, тебе тоже советую, — он не ждёт Славу, а заходит внутрь. Гене его куплет дается легко — с первого раза, а вот Слава сбивается, и смотрит на Гену насмешливо, будто говоря: хер уйдешь, а Гена злится, стучит носком кроссовка по полу и закатывает глаза.              — Без меня нельзя дописать? А то твой друг, кажется, не в себе, — почти стонет Гена, краем глаза следя за Славой: тот качает головой, улыбается и показывает ему фак, начиная по новой. Андрей чешет затылок:              — На… — не договаривает, потому что Слава на заднем плане так отчаянно кривляется, что ему остается только вздохнуть, — ...верное нет. Командная работа, все дела, ты уж прости. Да и бэки дописать надо.              Гена заваливается в кресло, расслабленно откидываясь на спинку, и смотрит на Славу с глухим раздражением во взгляде — Слава только подмигивает ему и отворачивается к микро.                     Слава почти беззаботно улыбается, потому что знает, что наконец решился.       Решился продать свой образ к чертям собачьим, а вместе с образом — сдать свое сердце Гене в аренду. Нет, даже не в аренду — это должно называться каким-то термином явно похуже и пострашнее, потому что Слава и впрямь вручает ему себя всего, как есть — а он очень хрупкий, на самом-то деле — стоит пропасть образу — пропадет и сам Слава, если его вовремя не поддержать.       Или не остановить.       От саморазрушения.       Слава улыбается, потому что Славе надоели эти глупые игры, и когда после двух с половиной часов на студии Слава ловит Гену за рукав куртки, заставляя того остановиться, то говорит то, что стоило сказать уже давно.              Слава всё оттягивал это неизбежное, не желая смириться с единственным логичным вариантом, со своей реальной беспомощностью, боясь услышать ответ, прячась от боли, прячась от всего мира.       Слава решается — и ему кажется, что это самая страшная вещь на всем белом свете, когда он, набрав в грудь побольше воздуха, почти шепчет честное — честнее, чем что-либо когда-либо им сказанное:              — Ген, я так больше не могу. Вернись, пожалуйста.