Я всё соврал

      Гене очень хочется спросить, куда, интересно, ему следует вернуться, но тут, судя по всему, разговор на серьёзных щах, и Слава такой потерянный и разбитый, что хочется любить, кормить, и никому не отдавать.       И надо ж подумать — Слава даже не снимает очки, в глаза ему боится посмотреть, что ли? Странно, потому что раньше Слава вообще никаким чувством такта не отличался, а тут теперь такой весь из себя несчастный… Так, стоп. На серьёзных щах, дорогуша, не забывай.              Они, как два долбоеба из сериалов для девочек, стоят посреди коридора, и Слава все ещё держит его за куртку.              — Я не убегу, — обещает Гена, отцепляя все ещё, как тогда, когда он ходил с ним за ручку, тёплые Славины пальцы, и продолжает, — это первое. Второе — когда с людьми разговаривают, особенно с такими ахуенными, им смотрят в глаза, — Гена стягивает с вяло сопротивляющегося Славы очки, которые тот нацепил на выходе из студии хрен пойми зачем — Гена только надеется снова не поверить в его честные глаза — но потом Гена понимает, с хрена Слава так много ходит в очках.              Никаких заботливых и обеспокоенных «ну и зачем?» и прочего.              Просто Гена влепляет — от переизбытка несуществующих (Гена надеется) чувств — ему подзатыльник; Слава немного отшатывается, ошарашенно глядя на Гену, а Гена злится.              Тряпка, Слава, ты просто ебаная тряпка!       Настолько слабак, что без всякой наркотической дряни не можешь выдержать даже расставание после отношений длиною в неделю, и тебе не стыдно? Понятно, почему ты от Редо съебал, ссыкло.              Гена притягивает его за воротник, Слава хотя бы не тупой — подождал, пока они останутся одни — и Гена смотрит ему прямо в глаза — так вот, че ты такой разболтанный, у тебя же отходняк, мудила — Гена не обращает внимание ни на какое — какое уж оно у них — личное пространство и шипит, чуть не задевая губы Славы своими:              — Совсем охуел, да?              — Я люблю тебя, Ген, — просто выдыхает Слава ему почти в самые губы как что-то совершенно очевидное, естественное, само собой разумеющееся, совсем не задумываясь о том, что говорит — он практически хнычет, выпрашивая что-то, что ему так нужно.              Гена так близко-близко, а Славе так плохо-плохо из-за отходняка — конечно, он не мог бы решиться на все это, если заранее не ширнулся бы метом — марки он не употребляет принципиально (глупо, конечно, будто если он не будет этого делать, ничего страшного не произойдет) — но он всё равно стоит, не двигаясь с места, поддаваясь воле — душой и телом — рук и взгляда Гены, который медленно разрывает ему сердце.              А всё потому, что Гена — такой родной и близкий — сейчас в каких-то жалких сантиметрах от него, крепко держит за воротник безвольное тело Славы, прижимая к себе.       Слава надеется не ради того, чтобы тут же въебать — потому что праведный гнев во взгляде Гены ощущается почти физически.              Он ждёт, просто ждёт своей участи — сейчас вся его жизнь в руках человека напротив, но Слава не против. И если подумать — уже давно.       Слава давно уже не против, потому что бороться со своими чувствами — самое бессмысленное занятие на земле, особенно когда речь идет о чувствах к Гене.              Слава правда пытался его забыть — месяцами ему не писал, только почему-то в эти месяцы пил особенно часто и ширялся особенно настойчиво.       Боль нужно лечить.       А боль Славы — это Гена.       

***

             Это слишком неправильно, да, Ген? Вот так вот просто ему сдаться, поверить, после всех твоих пафосных внутренних монологов о нетерпимости ко лжи в своём окружении, в своей жизни — так Слава и не соврал, честно сказал, что трахнул кого-то — разве это не твои машинные стандарты, не твои ублюдские рамочки, Ген, он же честный, как в судный день, почему ты такой чёрствый? Почему тебе так не нравится его правда, или тебе нужна только выгодная и неранящая убитое сердце правда, а, Ген? Почему тебе от этой, Славиной правды, так невыносимо?              Ах, ты забыл о совсем маленьком своём косяке, совсем мизерном проебе, совсем крошечном сбое в безупречной программе жизни — ты в него втрескался.       И он, обещаниями о чистой и светлой (несуществующей) разбил (в сердце нечему биться, Алин) твою сердечную мышцу (она совсем ни на что не влияет, а если болит — идите к кардиологу), так?       С каких пор, Ген, ты такой нежный и ранимый, такой эмпатичный и сочувствующий — усраться можно, прямо Мать Тереза в мужском обличии (поможем всем ширяющимся безответно (Гена все ещё в это верит, надеется (как глупо))) влюбленным русским рэперам — с каких пор ты хоть что-то чувствуешь, а, Ген?              Он отводит глаза, потому что не в силах — его маленький мирок, где Слава Карелин — пиздабол, трещит по швам, потому что Слава слишком честный (твоя правда глаза не колет, твоя правда — мне глаза выколола) — до Гены только дошло — правда и только правда, что ли? А как же «люблю-умираю» — ты же знаешь, что это его ложь, но ложь ли?              Гена просто оказывается не готов к тому, что Слава снова, снова ворвётся в его жизнь — да ещё так радикально. Слава молодец, умеет удивлять: первый раз трахнул его, второй — его восприятие мира.       Слава, может, ширяется потому, что ничего не заглушает, так пусть, блядь, пойдёт к врачу.              — Пациент торопится в ад, да? — Гена не сдаётся — увиливает от признаний, все ещё не может поверить. В конце концов, Слава хоть на мгновение может озаботиться тем, что Гене тоже может быть херово, ты не центр мира (моего — точно), Слава, окстись, — ничего в этой жизни не стоит больше тебя, — Гена как агитплакат, как социальная помощь суицидальным подросткам (помнишь, Ген, раньше в этой роли был Слава?) — он отпускает его воротник и легко ударяет костяшками пальцев в грудь, — так какого хера ты себя убиваешь, кретин?              Слава слегка отшатывается от тычка в грудь и просто пожимает плечами, как будто это ничего не значит, как будто это его не касается, как будто они говорят о совершенно повседневной вещи, хотя для Славы так оно и есть: наркотики — повседневная вещь, помогающая бороться. Без них слишком больно, страшно, невыносимо.       Безнадежно.              — Я буду жить рядом с тобой, либо не буду жить вообще.              Слава сам давно смирился с этой мыслью.       Это настолько же очевидно, как и то, что всё это — все его успехи, победы на баттлах, все стремительные полеты вверх до вершины «пищевой цепочки русского рэпа» — всё это было и есть — всё существует ради Гены.       Просто, как дважды два, просто, как и тот факт, что после дождя обычно бывает радуга, просто — как любить Гену, потому что Гену, если честно, не любить невозможно. И разлюбить — тоже.       Встрянешь один раз — и пиши пропало.       Слава вот тоже пропал.       Совсем.              Гена не сдерживается — слегка прикладывается головой об стену, пытаясь привести мысли в порядок: с каких пор хабаровский торчок, который не боится шутить (и огребать, оф кос) про самые провокационные вещи, стал говорить, как не сформировавшийся, психически нестабильный подросток? А, ну да, с этих самых.              Видимо, все настолько плохо, и Слава — Гена допускает такую мысль (совсем маленькую, чтобы легко задушить потом) — не врёт, Слава действительно его любит.              Только кому от этого легче?              Он подпирает руками стену, глядя на Славу чуть снизу вверх, и говорит — ему самому не хочется — но нужно:              — Так зачем себя мучить, Слав? — Гене хочется откусить свой поганый язык, потому что Слава опять ничего не понимает, и смотрит жалобно, с надеждой — надежда самое глупое чувство, которое смогло испытать человечество (не считая безответной любви, правда, Слав?), но кто пожалеет самого Гену?       Ему тоже хреново, тоже хочется ширнуться и чтобы другие с этим разбирались, чтобы перед ним распинался взрослый парень, пытаясь вбить хоть что-то в пропитую голову, но нет — этим занимается Гена, и это раздражает. — Можешь прям сейчас пойти и скинуться, — пожалуйста, закрой свою пасть, Гена, — ничего не изменится.              Как приговор, для обоих.              Для Славы — смертный, а для Гены — печать на документе, подтверждающем его абсолютную и тотальную бесчувственность в глазах (Славы) общественности.              — Живи быстро, умирай медленно, — хмыкает Слава, пока его тело горит.              Не буквально, конечно, но кажется, будто действительно сгорает заживо, потому что больно так же сильно.       Вены выворачивает, сердце болезненно сжимается, руки несистематически дрожат, кровь стучит в висках — интересно, от отходняка из-за наркоты или из-за того, что наконец в полной мере осознает: он не нужен Гене — ни он, ни его не знающая никаких разумных границ любовь, ни уж тем более все его победы и желание добиться былого уважения.              Никому он не нужен.              Ещё больше боли?       Отлично.       Слава этого заслуживает.       Слава вообще заслуживает всё самое плохое, мерзкое и ничтожное, потому что Слава сам — плохой, мерзкий и ничтожный.       А Гену вот он не заслуживает.       Потому что Гена хороший.       Самый лучший, если честно.              Умирать действительно нужно медленно — под взглядом любимых глаз, из-за безразличия которых Слава сам роет себе могилу.       Умирать нужно медленно — потому что так всё еще остаётся иллюзорная надежда на то, что кто-то его всё же остановит, вытащит из омута, вернёт назад.              Этот кто-то сейчас стоит прямо напротив и ничего не делает.       Слава ничего не делает тоже — только погибает — с каждой секундой всё стремительнее.              Пока Гена молчит, испытующе глядя на него, Слава успевает подумать о многом — не смотрит в глаза собеседнику — смотрит сквозь стеклянную дверь.              Там, прямо у стены напротив, стоит черный кожаный диван, на котором Гена провел большую часть времени, что они были на студии, и который почему-то напомнил Славе о диване в московской квартире Гены — там, где они находились большую часть времени — надо признать — той бесконечной недели.              Ещё Слава вспоминает удивлённые глаза Гены каждый раз, когда слышал безграничное, неразумное, наивное «люблю», и улыбку, которую тот всегда пытался прикрыть ладонью из-за глупых предрассудков и смущения.       Слава же думал, что нет ничего лучше, чем Генина улыбка, и бил того по рукам, чтоб неповадно было.       Слава помнит, все вдохи-выдохи на ухо, когда Гена под ним стонал, помнит ритм его сердца и запах его кожи.       Помнит — глазами, губами и душой — каково это — просто быть рядом и любить его, и это причиняет самую большую боль.       Он никогда не был так счастлив, как в ту бесконечно-короткую и коротко-бесконечную неделю.              Слава всё еще тупо пялится на черную кожаную софу, и не смотрит на Гену, но произносит внезапно, почти невпопад, почти случайно:              — Помнишь, каким вкусным был чай в тех питерских и московских квартирах? Наш чай вдвоём.              Он наконец переводит бесконечно уставшие и бесконечно грустные глаза на Гену, перехватывая его (невозмутимый? наверное) взгляд.       Для того, чтобы понять, что для него это ничего не значит.              — Помню, — Гена так устал, честное слово, просто хочется домой, спать и немного поиграть в приставку, а вот этих вот драм ему не хочется.              Конечно, блядь, Гена все помнит — Гене стоит титанических усилий, чтобы не обозвать Славу тупым или не броситься ему на шею — всего этого хочется одинаково сильно, но Гене сил не хватает, хватает только на то, чтобы его лицо не трескалось по швам (Слав, ты собери потом осколки, оставь на память) от всех эмоций, чтобы Слава не заметил той же надежды, любви во взгляде — Гена слишком хороший мальчик, чтобы любить лжецов, потому что Гене необходимо поставить точку.              Иначе — всё, иначе Гена весело и со свистом, с гулом выпляшет на могиле собственных принципов, моральных устоев и вообще всего, чего не должно быть у баттл-рэперов.              — Слав, блядь, — начинает Гена, а Слава смотрит печальным взглядом в пустоту и мечтательно улыбается, и Гене срывает крышу, — ты заебал! Я не могу быть с тобой, не-мо-гу! Хватит страдать херней, хватит доставать меня и себя, Слав, нихера не получится! Не будет чая на кухнях и вечной любви не будет, Слава, ты долбоеб?! — Гена повышает тон практически до срывающегося на хрип голоса, и сам не замечает, как снова вцепляется в Славин воротник и кричит ему прямо в лицо — Слава смотрит, откровенно ахуевая, и Гене ничего не остаётся — в конце концов, Гена делает русский реп, Гена ебнутый наглухо, и ему надо что-то сделать. И он делает — практически кусает Славу, чтобы из его рта больше не полилось всякой дряни, которая размоет песочный замок его благополучия — если Слава никогда больше не откроет рот, то всем будет легче.              — Сука, — шипит Гена, когда отрывается, — гребанный ты пидорас, — Гена, кажется, чувствует вкус крови на губах, Гене, кажется, насрать.       

***

             Сердце разрывается, кажется, в секунду, когда его губ касаются чужие — тёплые и мягкие — а потом разрывается ещё пару раз, когда эти же самые губы грубо его целуют, а зубы впиваются в нежную кожу, прокусывая до крови.              — Гена, — Слава пытается отдышаться и отчаянно хватает — хотя, скорее, хватается, как за единственную материальную точку — его за щеки, прижимаясь лбом к его лбу. — Гена, — повторяет он снова и почти что не хнычет, потому что что-то у него внутри ломается, с хрустом и треском, и Слава готов просить, умолять, стоять на коленях. — Пожалуйста. Пожалуйста, Гена, — он не замечает, как из глаз сами собой начинают течь слезы, но ему в любом случае не стыдно. Что может быть хуже, чем три года добиваться внимания человека, который не хочет принимать тебя обратно? — Я не могу. Я просто не могу без тебя, — Слава шепчет срывающимся голосом, почти хрипит, потому что в горле горько-горько, а на душе и того хуже, но он только сильнее хватается своими ладонями за Генины скулы, будто если сделает это, Гена не сможет убежать — глупо.              — Ты ебанная константа, полюс, к которому я вечно стремлюсь и никак не могу достичь — я пытался забыть, пытался забыть всё — честно пытался, я пытался выбросить тебя из головы, но воспоминания о тебе — они в мыслях, в мозгах, в подкорке, в сердце, в квартире, в жалобном мяуканье кошки, в каждом трипе, в каждой выкуренной пачке сигарет, в каждом треке, в каждом действии, в каждом слове, в каждом вздохе — ты везде, Ген, везде — воспоминания о тебе в составе моей крови, они часть меня и они навсегда со мной — болезненные, невыносимые — как безмолвное напоминание о том, что я тогда совершил самую чудовищную и роковую ошибку в своей жизни.              Слава уже почти рыдает, и это, если честно пиздец. Услышал бы кто — не поверил, но с Геной его образ похуиста трещит по швам, с Геной всё трещит по швам — его сердце, его жизнь, он сам — с Геной по-другому не получается, потому что с Геной — то самое настоящее, которое не забудешь и не выкинешь, даже если захочешь.       Даже если разобьешься в лепешку в попытке это сделать.              Смутная пелена застилает глаза, и окружающий мир размывается, словно он глядит на отражение в реке, и Славе хочется сморгнуть, потому что он хочет видеть лицо Гены — если видит его в последний раз в жизни так близко, но не может — сил не хватает, потому что все силы он расходует на то, чтобы вцепиться дрожащими пальцами в прядки волос на его висках и притянуть к себе, создавая таким образом какие-то странные, насильственные объятия.              — Какая же ты тряпка, Слав, — цедит Гена (а еще и глупый), сжимая его рубашку на спине, и смотрит в объебанные, заплаканные глаза, — слабак.              Гене сердце разбили (оно просто перегоняет твою ебаную кровь, прекрати драматизировать), потому что Гена любит Славу, сильно, отчаянно и безнадёжно. Глупо и зря, потому что Гена не позволит себе быть рядом, потому что Гене больно, Гена все ещё не нашёл свою точку опоры.       Болтается в мире, вздернутый в петле, и не может дышать, потому что его грудь — целая игольница, а Слава нихуя не думает о Гене, и в который раз Гена убеждается, что…              Слава Карелин слишком далеко зашёл, слишком… сильно забрался в Генину доселе одинокую душу (у тебя её нет, милый), и выскребать его оттуда, его голос, руки и глаза — слишком честные для такого ублюдка, весьма проблематично.              Гена сутками пытается забыть единственную секунду — ту самую, когда его голову пробили насквозь словами, чуть позже — осознанием — Славе Карелину он нахрен не нужен, Славе Карелину нужны были чувства, сраный эмоциональный кровосос, Славе Карелину нужны были хлеб и зрелища.       И только сам Гена ему не нужен был.              Он злится, и в глазах вспыхивает все та же жгучая ненависть и ни капли сочувствия. Ты сам виноват, Слава. Сам себя довел, и жалость к тебе — ничтожная, как и ты сам.              — Я тебя не люблю, — Гена потирает уставшие глаза, — ни в одной из вселенных, ни на одной гребанной звезде, ни в одном мире, — «кроме этого», — хочет добавить Гена, но прикусывает язык.       Гена действительно любит Славу.       «А что толку? Какой толк в этом всем, а, блядь, Слав? Вечная, чистая и светлая? А ты не ахуел?» — Гена не сдерживается и болезненно улыбается своим мыслям, вслух продолжая их. — Смотри, что покажу, — он заводит руку за спину, будто вытаскивая оттуда. — Видишь этот нож? А вот, видишь, что на нем написано — «твоё пиздабольство», — Гена взмахивает пустыми руками и цедит: — Так что иди-ка, Славик, в пизду.              Он отводит глаза, не в силах смотреть на этот цирк — такое ощущение, что Гена пачкается, и даже касаться Славы хоть и приятно, но в то же время отвратительно…       Потому что он унижается, потому что он просит, потому что он слаб, а Гена ненавидит слабость. В любом проявлении — потому что напоминает о собственной, и жить не хочется. Потому что Гена всегда и везде — безвольнее, слабее. А тут Слава тоже слабый и безвольный, и это ломает Гену пополам, разбивает — он все ещё не готов к миру, где Слава не взрослый и понимающий, и знает, кажется, все на свете, а вот этот Слава — Слава-обычный человек.              Пусть этот Слава настоящий и открытый, но все равно — не такой, как раньше. Гена, кажется, любил Славу того, прошлого — с гаденькой ухмылочкой и этим его «радость моя», с растянутыми, как жвачка, гласными — и Слава сам во всем виноват, что довел себя до такого, и, чёрт, Гене так обидно за него, так хочется обратно — к тому Славе, который для Гены — умный, взрослый и понимающий, а не эта бледная тень, пережеванная собственной ошибкой.              — Начни уже жить нормально, а не существовать, — просит Гена, убирая челку с глаз, и с сожалением (скрываемым отвращением) глядя на Славу, а тот только слезливо смотрит — что же любовь с людьми делает, это же надо… Правильно говорят — любовь в конечном итоге одно вечное, непрекращающееся страдание, превращающее личностей в пережеванный кусок плоти с привычкой.              — Знаешь, почему я такой злобный и непробиваемых в баттлах? — Слава всхлипывает, вытирая лицо рукавом рубашки. — Потому что никто не сможет меня задеть. Никто, кроме тебя, — он отходит на шаг, потому что не может — он наконец понимает, что всё кончено — его ебучих душевных, самых искренних и честных порывов не оценили, а значит это — рубикон.              Гене похуй.              Гене по-хуй.              — Я больше не могу играть, Ген, — он стыдливо опускает голову вниз, словно ребенок, которого поставили в угол. — Только не с тобой, — он грустно хмыкает и шмыгает носом, трет ладонью покрасневшие глаза. — Я похуист. Потому что мне похуй на всё, что не связано с тобой. Ты — похуист, потому что это связано со мной. Прости, что я настолько мудак, что не видел очевидного всё это время. Прости, что надеялся и доставлял неудобства. Прости, что достигал чего-то только ради твоего одобрения. Для того, чтобы ты вообще не забыл, что я существую. Хотя всё оно того не стоило — это ведь абсолютно бессмысленно, да, — даже не вопрос, а констатация факта — Слава резко поднимает голову и смотрит Гене прямо в глаза, выпрямляясь. — В этих придуманных мною отношениях всегда любил только я. Всё это, — он медлит, словно действительно вспоминает всё, что было, — нужно было только мне. Прощай, — шаги Славы тонут в пространстве длинного коридора.