Я всё соврал

      Гене стыдно. Правда — кажется, он сломал жизнь человеку, кажется… Гене все равно.       Потому что тот Слава слишком неправильный.       Гена с облегчением вздыхает, заказывая такси.       Когда Гена притаскивает самого себя в номер гостиницы и заваливается играть в ноут, все ещё не осознает. Потом, правда, перед сном идёт в ванную, и там до него доходит, что, кажется, все окончательно закончилось.       Он умывается — как обычно, это чертовски помогает, слава водопроводу — и опирается руками на раковину, глядя в свои уставшие глаза в отражении.       Гена бы с удовольствием излил кому-нибудь душу, но он снова один, как тогда, в 2013, только вот плакать не хочется, потому что тогда — беспросветная тьма, без единого шанса (который всё же появился), а сейчас — просто чернильное пятно на новом листе, и снова Гена пачкает ладони.       Он мотает головой и пытается игнорировать пульсирующую боль в виске, словно пуля прошла насквозь. Он лежит и думает о сегодняшнем и прошлом, думает, что Славу нехило так потрепало, и Гена совсем-совсем не чувствует вины, а кошки, скребущие ребра — это от усталости. Не поздно ли ты начал думать о Славе?       Никогда не поздно.       Гена лежит, глядя в потолок, и думает, что Славе правда нужна встряска, Славу надо выволочь за шкварник, чтобы Слава открыл глаза — перестал страдать, перестал делать все эти отвратительные вещи — надеяться и любить, потому что, ну, Слава должен понять, насколько это херня.       Гена, почему-то нервничает, и не может заснуть, раз за разом прокручивая ту сцену, которую они устроили в студии — гребанный Слава Карелин, даже спать мешаешь. Хотя глаза все равно слипаются, и он что-то бормочет, поворачиваясь на бок.       — Хочешь, я прочту тебе стихи? — спрашивает Гена у Славы следующим вечером, а Слава, разлегшийся на его диване, занимая — чёрт, ты чего такая дылда, Слав — собой все пространство, кивает. Гена вскакивает и выискивает на той самой стене какое-нибудь красивое, но видит только самое яркое пятно — ярко-красная гуашь, аккуратным почерком.       — Ты слышишь?       ты ещё найдешь того, с кем сердце скоротает век       а я, поверь, не тот       кто тебе нужен       сказал мне самый нужный       в мире человек… — Слава молчит, и Гена высказывает свою мысль: — Прям послание потомкам какое-то… Бедный парень, — Гена качает головой, а Слава дергает его обратно к себе, Гена почти орёт, — СЛАВ, У МЕНЯ ЖОПА БОЛИТ, ПРЕКРАТИ!       Слава смеется, и Гене ничего не остается — только смириться, вытащить из миски ещё одну конфету с названием «страстная ночь», и попытаться не смеяться от того, что дыхание Славы щекочет ему шею.       — Ну Слав! — Гена вырывается обратно, и читает самый близкий к его дислокации: мы будем жить на берегу Невы,       в дешевенькой однушке Петербурга.       я буду посвящать тебе стихи,       ты будешь моей музой, лучшим другом.       Слава спрашивает, будет ли у них так же — Гена отвечает, что конечно будет, потому что впереди — светлое будущее и никаких проблем, впереди — вечная молодость и вечное… да хоть что-то вечное и прекрасное, и оно будет.       Возможно, даже с ними.       — Тут ещё не все, — Гена перехватывает Славину руку, которая к нему тянется, и кидает в Славу лежащим в кровати яблоком. Прокашливается и читает:       такие речи говорил я ей,       она была ребенком с верой в чудо.       а я же просто-напросто пиздел.       я точно знал: «чудес не существует»… — настроение как-то сразу портится, и это похоже на какое-то зловещее пророчество — по типу Ванга предсказывала — и Гена как-то грустно улыбается, качая головой, в глазах меркнут огоньки — неужели это от одного стиха, а может ты, Ген, боишься, что с тобой то же самое произойдет? Но, слушай, Слава же вот он — красивый и хороший, с обещаниями вечной любви в синих глазах, которым Гена верит, как собственной матери.       Слава обещает, что все будет хорошо. Слава его любит, а Гена — тоже, но немного меньше, и не потому, что… Он просто не умеет так сильно, так отчаянно — бросаться к человеку, любить, будто в последний день на Земле, но Гена постарается, ради Славы — он готов почти на все…       Этот гребанный стих никогда не станет правдой, даже если адресован не им, просто никогда и ни за что не исполнится, потому что, Гена знает, Гена уверен, хуже лжи — только смерть и надежда. И Слава его целует, обещая, что никогда не соврёт, а Гена ему верит и мгновенно забывает про эту тоску от дурацкого стиха.       Он чуть не падает с дивана, и Слава ловит его за воротник, а Гена закрывает глаза, протягивая руки к потолку, и чувствует тёплые пальцы на свои запястьях.       Гена просыпается с тяжелой головой, силясь вспомнить хоть что-нибудь из сна, но выходит не очень, только «просто-напросто пиздел» в сознании бьется мыслью, остаточным воспоминанием, но вылетает, стоит Гене подняться с кровати и начать собираться на сапсан. Он так хочет домой, потому что ещё одним хреновым воспоминанием из Питера у него больше, а дома хорошо, тепло и есть, что пожрать.       Дома он тоже думает, прокручивает, считает вероятности другого (у вас не может быть счастливого конца, пожалуйста, смирись) исхода, но получается как-то не очень.       Гена хочет рассказать кому-нибудь, да вот только снова некому.       У него была Алина, но вот именно, что «была», это было так давно и, кажется, неправда, что у него был кто-то светлый в этой жизни.       Гена знает, что Алина больше никогда не возьмёт трубку, а поэтому просто пытается сконцентрироваться — давай, Ген, думай, чтобы она тебе сказала; Алина добрая фея, которая решала твои проблемы, которая отпустила тебя в вольное плавание без надежды вернуться (Гена звонил, но никто не пришёл).       В голове сами собой звенят высоким, совсем девчачьим голосом слова:       «Ну ты и тормоз».       И Гена соглашается, не может не согласиться — потому что он говорит об этом у себя в голове, вообще-то — господи, да ты же наглухо ебанулся, Гена!       Он заваривает зеленый чай, потом думает долго — и топает в магаз за алкахой. Ему сейчас — отвратительно и можно, только никто не погладит по головке, никто не объяснит, что и как, никто не будет перевязывать разбитую, пьяную и несчастную голову, как тогда.       Потому что у Гены ничего не осталось.       Гене, может, тоже больно, Гена, может, тоже мученик, похлеще Славы, потому что в Гене цветет и пышет юношеский максимализм, такой, что шаг в сторону — расстрел, такой, что все стихи про несчастную любовь — про тебя, такой, что ты стоишь против всего мира в одиночестве.       Проблема только в том, что стоишь ты на крыше, и хоть шажок в сторону от социума — и тебя размазывает пятном по асфальту. И поэтому поступок Славы — водородная бомба, разорвавшая на куски всю вечную и светлую (не до конца).       Гена помнит не только чай, который Слава поглощал в каких-то дичайших количествах, Гена помнит все, буквально.       Расскажи себе, Ген, напомни про то, как завёл Славу в какие-то дебри, подворотни и поцеловал — впервые.       И он смеялся тогда, идя спиной вперёд, Слава просто из принципа не сказал ему про столб впереди, это была месть за дерьмовый фильм — Гена, зачем мы на него пошли вообще?       Гене приходится привставать на цыпочки, чтобы нормально поцеловать Славу, края браслетов (Гена, на самом деле, очень любил браслеты, потому что они красивые) касаются Славиных щёк, и ему не верится — Гене, по секрету, тоже, но это, вроде как, происходит и даже нравится.       Расскажи себе, Ген, напомни про крышу своей пятиэтажки и твои кеды, покачивающиеся вместе с тобой прямо на краю и обеспокоенные глаза — Слава обнимал сзади, оттаскивая от края, а Гена говорил, что умрёт сейчас разве что от счастья, а Слава не верил, и Гене пришлось оттуда тогда уйти, чтобы не беспокоить его.       И Гене это нравилось, и все те сотни событий тоже нравились — Слава гонял босиком по линолеуму, а на ноге у него болталась фенечка — Слава лопает черешню, которую Гена купил специально для него, потому что сам Гена черешню не любит (господи, Гена, прекрати богохульствовать), Гена планомерно опустошал миску с конфетами и с деланным интересом разглядывал картины в музее, потому что дома было лучше. Дома Гена дописывал маркером всякое на стену, а Слава рисовал в старой тетрадке с черновиками (эй, ты хрена делаешь, Слав?!).       Гена мотает головой, и разрушает в голове тот маленький мир, где только он и Слава, чтобы было меньше больно, чтобы не было о чём жалеть.       И мирок этот, как мыльный пузырь («Эй, Гена, радость моя, ты купил мыльные пузыри? Серьёзно, а лет-то тебе? Эй, оставь мне тоже!») лопается и распыляется тоской по квартире, и Гене приходится проветривать.       Гена спустя какое-то время думает, что… Ген, ты в него втрескался, да? — отвратительное слово, думает Гена, хотя Славе признался так же, какой же дурак. — И он в тебя тоже, но только он давно и наглухо… Ты уже ничего не сделаешь, Ген, можешь помахать ему и твоему светлому и милому будущему ручкой, кретин, — констатирует он сам себе, допивая остатки пойла, пытается посмотреть время на заранее выключенном айфоне, а потом на маке, плюет и валится спать, почти что мёртвый после таких безрадостных флэшбеков.       Как ты можешь мечтать о мире за миллиардами миллиардов звёзд, где тебе хоть чуть-чуть везёт в жизни, если ты сам её себе рушишь?