Часть 24
19 июня 2017 г., 20:55
Слава идет на дно.
Он, в общем-то, этого почти не скрывает — с работы его увольняют, и теперь от алкоголя и наркоты его ничто не отделяет, разве что Саша, но и она — изредка, потому как знает, что бесполезно.
Слава пишет релизы и продуктивен, как никогда — видимо, боль должна выходить наружу, хоть меньше ее все равно от этого не становится — она зациклилась лемнискатой и живет в нем. И будет жить, пока жив Слава.
Такими темпами он, правда, вряд ли протянет слишком долго — годик, может — два. Медленно умирать — хорошее наказание для того, кто совершает такие ошибки. Кто совершает ошибки ценой в собственную жизнь.
«Жизнь — это свеча, твоя уже огарок».
Слава снова и снова прокручивает в голове всё то, что было у них вдвоем и на двоих.
А на двоих у них был только чай, и никакой любви.
Слава так и называет свой альбом — «чай вдвоём», и приглашает на него Оксида — того самого, с кем начиналось «нейро».
То ли последняя насмешка, то ли глупая месть, то ли напоминание о прошлом — скорее для самого себя, потому что он знает — Гене похуй. Он ему это ясно показал в последнюю встречу.
Вся боль в строках, вся правда — в них.
«Сам тебя кинул» получается квинтэссенцией чувств его нынешнего состояния — нечто хаотичное, но правдивое.
Он и впрямь долго шатается по своей питерской квартире в рубашке, что подарил ему Гена, и каждая вещь напоминает о нем, и в какой-то момент Слава злится на то, как поступил с Геной и на то, как тот поступил с ним в ответ.
«Тебе, моя судьба, засыпать одной» — и это чистая правда, но «судьбе» никто и не нужен.
Чего не скажешь о Славе.
Ниагара — самая больная, написанная о событиях той самой ночи, когда всё рухнуло. Когда Слава всё сломал.
«Инди-рок» — воспоминание о Гене-прошлом. Том, что любил сигареты и инди-рок. Горячий, необузданный, молодой. Которого постоянно нужно было просить завалить, чтобы потом завалить и трахнуть.
«Фенобарбитал» и «Ночью» — пожалуй, полностью описывают его нынешнее положение в обществе и то, чем он в состоянии в таком положении заниматься — залипать до утра на обои, ширяться, не в силах покончить с кайфом, потому что без кайфа — слишком больно и плохо, потому что кайф — единственный доступный анестетик в его случае. Хотя, кажется, и он перестает помогать.
Значит, скоро придется перейти на что-то потяжелее.
Он ведь просто плывет по течению, в конце концов. Устьем вниз. Все ниже и ниже. Пока не размажет, не распылит на мелкие частички и атомы.
Слава дописывает альбом и готовит к выкладке, а потом случается это.
Взрыв в питерском метро.
Славе, кажется, мгновенно срывает башню, и он, не помня себя, хватается за телефон и дрожащими руками набирает сообщение, потому что знает — Гена в Питере. А вот в сети его нет.
И его номера у Славы тоже нет.
Проходит часа два, но Слава уже успел откупорить бутылку коньяка и закинуться какими-то колесами.
Он просто не может выносить это ожидание один. Бутылка давно стала верным компаньоном.
Слава пьет рюмку за рюмкой и каждые десять секунд обновляет, обновляет и обновляет экран, на котором высвечивается взволнованное исходящее «Ген, ты в порядке?».
К концу третьего часа Слава уже думает о том, чтобы просить номер Гены у знакомых.
Слава, кажется, сошел с ума.
Он пьяно и объебанно смеётся — а что будет, если Гена сегодня и впрямь погиб?
Что тогда будет?
Слава не знает ответа.
Не хочет знать.
Слава только сидит, опрокидывая рюмку за рюмкой, и чувствует, как в его груди с каждой секундой молчания Гены все сильнее разрастается черная дыра размером с вселенную.
***
Гене приходит сообщение — простой вопрос, в порядке ли он, а Гена даже не в Питере — уехал пораньше — Гене дико стыдно, а ведь он даже не подумал о Славе, потому что Гена подумал, что Славе — все равно, а Гене внезапно (три года, боже) нет, и он решает, пусть все будет так, как было: лучше не трогать эту красную кнопку, которая при каждой их — пусть секундной — встрече врубает атомный взрыв такой мощности, что все выгорает за мгновения — остается только пепел, сажа и нихуя красивого, а Гене это не нужно. Гене нужно спокойствие — который год, которую его жизнь, но ему, видимо, запрещено, ему не светит, ему не позволяют. Каждый раз одергивают, да хоть кто, просто показывают, что в этой жизни (в своей единственной) Гена ничего не значит, и стоит ему сделать одно движение не в ту сторону, подумать о чём-то не том, сказать что-то не то, как его стянет, разрежет и разорвёт, показательно — чтобы и не думал сопротивляться. Такой и Слава, может не понимая, но он тоже такой — пытается управлять Гениной жизнью, как все, и Гене обидно — Слава-то другой, правда, Ген? — но почему-то Слава, который «не такой, нет, он не может так поступить» тоже тянет за стягивающие конечности нитки, может даже больше, чем остальные. Слава ебучий эмоциональный кровосос, Гена давно понял, а Слава, кажется, до сих пор нет, но это ничего не меняет. Славе нужен не Гена, а его реакция (ты вообще никому не нужен, дорогуша), и Гена не собирается реагировать. Пусть его стянет, разрежет и разорвёт, Гена так больше не может. Потому что Гена до сих пор не верит в то, что Славе может быть настолько по фану заставлять Гену надеяться, сомневаться, хоть что-то чувствовать, и зачем это Славе? А хер его знает. Гена печатает короткое: Зачем это все? Слава на короткое «зачем» отвечает отнюдь не коротким «Я испугался, Ген. Испугался, что ты мог быть… там, мне говорили — ты в Питере до десятых чисел. Какого хуя ты такая бесчувственная мразь, что даже не подумал, что там мог быть и я? Как тебе удается оставаться таким хладнокровным, а? Поделись, а то мне, почему-то, по прежнему не похуй. Может и мне поможет? Я тут загниваю» — не попадая по клавишам, зато честно и чисто, потому что всё так и есть — Слава пьян, Славе не впервой унижаться. Но только перед Геной. Слава вздыхает, пока ждет ответа, и сливает альбом в сеть. Гена нервно смеётся, а ты, Слава, наверное прикидываешься, или на самом деле такой идиот — ты, Слава, наверное не врёшь, ты, может, правда Гену любишь? А Гена не верит — не может, и не получится у него, хоть разлетись осколками по асфальту, он пытается, как и тогда, как и всегда, в общем-то, поверить, потому что слёзы довольно искренняя вещь, на самом-то деле, и если Слава плачет… ой, да в пизду. Гене радостно даже, что Славе все ещё не все равно, потому что Гена — пассивно гниет вместе со своей ублюдской любовью к Славе — потому что Слава не заслуживает, но Гена тоже не король, чтобы решать, кого и кто достоин, Гене, на самом деле — до пизды, Гене, на самом деле, просто больно. Гена разбирает себя с каждым разом снова и снова, пытается разобраться в себе, но получается только разрушать, Гена так и пишет: «Руинотерапия» Гене самому не по себе от этого, зачем вообще написал, Гене стоит хоть немного выправить своё эмоциональное состояние, чтобы люди правильно его понимали, потому что есть риск, что Слава — не поймёт. «Блядь, Слав!» И Слава не понимает. Сообщение не отправляется, потому что Слава Карелин занёс его в ЧС — довольно быстро, видимо ждал возможности, и Гена не понимает Славу вообще — сначала слезы и признания, потом какие-то обеспокоенные сообщения, а затем игнор, кажется, бесконечный. Может, это значит, что Славе по-прежнему на него не все равно, наверное, это и значит, да только Гена не знает, что с этим делать. Гена только знает, он сейчас просто добьет Славу, потому что Слава, оказывается, та ещё истеричка, может даже похуже самого Гены, но Гена все ещё просто следует. Только не понятно, за кем, и Гене смертельно хочется вырваться, понять, может даже задушить в себе свои совершенно отвратительные принципы, может даже простить Славу (будто бы он этого ещё не сделал), прекратить рушить человеку жизнь. И, может, Гена наконец-то поймет своей тупой башкой, что люди, которые оба любят друг друга (болезненно, и совершенно странно) должны, как бы, быть вместе? Телефон, возвещая о новой смс, оживает, а Слава — наоборот. Другого и не стоило ожидать, верно? Во всяком случае, не от Гены и не в этой реальности. Руинотерапия? Хорошо, Ген, я понял. Эта руинотерапия раздавит меня к хуям под своими обломками. Слава забивает джойнт.***
Гена мирится с собственным долбоебизмом, с собственной просранной (Жизнь, Ген, в двух форматах: просранная, это когда херово, и проебанная, когда хорошо) жизнью, с тотальным невезением, вообще со всем. Гена словно буддистский монах — Гена спокоен, Гене все равно, он давно научился усмирять свои чувства — просто на чувства к Славе потребовалось чуть больше (три года, да) времени (он до сих пор его любит, каков кретин), и сейчас Гена просто изредка читает почти самые последние сообщения с грызней, заходить чуть подальше в переписке равносильно смерти его совести, которая скребла и грызла его каждый гребанный раз — Слава ведь не издевался, Слава не врал. Гена понимает, наконец, что Слава все ещё любит (сколько у него сил на это?) такого долбоеба, и Гене самому стоит извиняться. Слава молчит о своём релизе — ни словечка, Гена натыкается сам (Оксид? Игорь? Вы, суки, тоже молчали?), на РиП конечно — спасибо Мише Паньшину — Гена долго роется на диване в поисках наушников, чуть не рвёт их, пытаясь распутать, в итоге забивает и врубает просто так. Гена слушает и… Вячеслав, сукин сын, Карелин. Гена ударяется головой об стол и воет, не в силах поверить. Это ж надо, блядь, так запудрить человеку мозги — да не один раз, да так, чтобы тот жалел, страдал и убивался, да что б тебя выебали в тёмном переулке, Слава Карелин! Гена чуть не сгрыз себя изнутри, накапливая бесконечное чувство вины за то, что Слава так страдает, а этот уебок, эта гнида, с позволения сказать, просто издевается, снова, так просто рассказывает о чёртовой вечности в стенах квартиры, о слишком, даже для Гены, личном, выкладывает это, прикрывается своим блядским, лицемерным беспокойством — оно не стоит и рубля. Гену оскорбляет, потому что для Гены вся та неделя — как что-то самое ценное в глубине его чёрствого (сердце — мячик из мяса, Ген, пожалуйста), мёртвого (Гена тоже мёртв, но пока что дышит (он надеется, что это продлится недолго)) сердца, и Гене стоит больших усилий подавить в себе желание кровной мести за вскрытую крышу той самой квартиры. Гена переслушивает несколько раз, и все, что может выдавить из себя: «Порвал все-таки рубашку, гнида», и слушать снова, погружаясь будто в съемную хату с угольно-чёрными, изредка красными стихами на стенах, конфетами и чаем из пакетиков за шестьдесят рублей, в комнату с пыльными лилиями и скрипящими балконными дверями, и, конечно, текстами в нижнем ящике комода, в кухню с невкусной едой и ужасно — Слав, ужасно — скрипящими стульями. Будто это и был Генин — Славин, конечно, больше — дом. Гена думает — вспоминает — Гене всегда было легче одному, он мог выдумать тысячу способов оставаться в одиночестве и ни одного — чтобы остаться с кем-то, потому что одному легче пережить, чтобы то ни было, потому что даже если кроет, даже если ломает, сгибает в бессмысленных рыданиях над собственной неудачной жизнью — никто не попрекнет, разве что внутренний голос — никто не сможет добить. Гена был скептически настроен к этой любви (а что же сейчас изменилось? твоё глупое-глупое сердце снова в трясущихся Славиных руках?) — правильно, дорогуша, ты разве не видишь, и это то самое горе от ума — скептический склад ума, убивший веру в невозможное (тогда было по-другому, тогда, когда не все порушил) счастье хоть на мгновение. Гена перестает что-либо понимать — Слава гребанная торпеда, ураган, шквал и шторм, приятный, может быть, но непредсказуемый — неожидаемый, и от этого — пугающий, заставляющий принимать в корне неправильные решения. Гена боится и принимает неправильные решения только из-за характера, натуры Славы — утешь собственное внутреннее уродство тем, что это не ты виноватый, ты же самый лучший в мире человек, правда? Он любит Славу, конечно, по-своему. Влюбляется на расстоянии восьми тысяч километров, игнорируя его под собственным боком, а когда Славе, наверное, становится все равно — не все равно становится Гене, вот такие мы, русские рэперы, тупорылые, сука, тонкие натуры, ещё и со съехавшим в невиданные дали чердаком, но радует — он не один такой, надо ж, блядь, посвятить целый альбом (Гена слишком ЧСВшный гондон, уверенный в этом) одному ему (хорошему, но разбивающему людям сердца), после всего? Особенно такой — у Гены даже ручки начинают трястись — а чего это ты, а, Ген? Страшно, или, может быть, обидно? А ему не обидно? Вот и закрой пасть. Гене плохо после каждого Славиного трека, невыносимо хочется, как тогда, курить, но Гена бросил, и поэтому он сидит и обгрызает ногти, делая звук погромче, вслушиваясь и запоминая, вдалбливая в глупую голову простую мысль — Славе все ещё ты не нужен, смирись. Гена вырубает альбом, пишет Славе: совсем охуел (он имеет в виду альбом, продай свою душу на айтюнс, но мою (квартиру и душу) не трогай), мог бы и сказать (что пиздел мне все это время), но сообщение не отправляется, долбоеб Гена, ты долбоеб, забыл совсем о своих дурацких, совсем неуместных сообщениях, и то, что Слава обидчивый (а тебе не обидно, Ген?). Гена думает только об одном, о самом простом выходе — ему должно стать на Славу все равно. Любыми способами, методами, да пусть хоть придётся вывернуть себя наизнанку, Гене просто необходимо. Во что бы то ни стало.
