Белый цветок Хиросимы

空. Sky. Небо. Первое слово в жизни; первое, что он увидел и почувствовал мокрой и липкой кожицей, когда в испепелявший июльский день раньше заявленного срока почтил мир своим присутствием. Калифорния металась в агонии от пожаров, рвано вдыхая отравленный гарью воздух; ангелы покинули Лос-Анджелес, оставив горстку людей самих разбираться с проблемами, первопричиной которых были они сами. Микото Учиха на седьмом месяце лишь чуть побледнела и на распоряжении о кесареве чуть дрогнула обескровленными губами: as you wish. У неё был сын, она очень хотела дочь – её бы она назвала Скарлетт. Он не подал голоса, даже не пискнул. Две чёрных булавки глаз, как только раскрылись, вонзились в марево за окном и так его и не отпустили. Дальше – бесконечная карусель из лиц кормилиц, нянек и гувернанток. Будучи типичным представителем throwaway society за одну десятую века он поменял их не меньше сотни. Матери не было. Точнее: не было такого понятия, как мать. Микото Учиха ездила в Африку и Азию и фотографировалась с живыми скелетами детей, организовывала званые обеды и благотворительные аукционы, где каждый съеденный лобстер шёл в счёт пожертвований на благие дела, и на страничке в “Википедии” первым званием после жены миллиардера Фугаку Учиха числилась филантропом. Она была первой красавицей на светских раутах и ведущей на церемониях вручения наград. Она знала, кто с кем развёлся, сошёлся и что сумочка от Chanel, вдохновлённая её образом, не появится на витринах бутиков, потому что будет сметена в миг на предзаказах; она не знала, с кем дружил Итачи и что ел на завтрак Саске. Отца тоже не было. Отец работал и делал большие деньги, такие большие, что эти два слова стали тождественны друг другу и только одно его имя было неловко упомнить вне дома. Но был брат. Ни-и-сан. С этим словом у него ассоциировались поздние сумерки, когда тот, усталый, показывался на пороге дома, и он бежал к нему и прятал лицо в его рубашке, пропитавшейся школьным кондиционером и запахом дешёвого кофе из автомата. Именно он проверил его наивное двуязычное письмо, в котором ошибок было больше букв, но в, конце-концов, рассмеявшись, сказал, чтобы отправил его Джорджу Лукасу таким, каким оно было, потому что править его – всё равно что лишать жизни. И Саске отправил, ни на что не надеясь, и чуть не умер на месте, когда ему пришло в ответ приглашение посетить съёмочную площадку первого эпизода засмотренной до дыр саги. Итачи был для него воздухом – не было человека ближе него; не было человека, кто понимал и принимал его ненормальную сдвинутость на самолётах, вертолётах, ракетах и всём, что мало-мальски умело летать; не было человека настолько совершенного, и Саске боготворил его. Эта духовная связь разорвалась в одночасье мучительно для обоих. Дом выглядел необитаемым. Полчища ворон уже успели свить на вершинах шкафов и рамах картин гнёзда; явно не были рады его приходу. Вокруг было так много крови, что от запаха железа звенел застоявшийся воздух. Динь-динь, как колокольчик от совсем слабого шевеления ветра. Саске поморщился, шагнул вперёд и наткнулся на что-то тёплое. Тел было море, весь пол в доме был усеян трупами; гной, как плохой клей или пластилин, лепил разодранные лоскуты кожи, проглядывавшей из-под разодранной одежды. Глаза начали привыкать к полутьме. Саске шлёпал по вязкой пахучей жидкости, и при каждом его шаге та с характерным причмокиванием отлипала от паркета и снова приливала на прежнее место. Отец и мать ничком лежали на полу на вернем этаже. Брат был рядом с ними; с острия катаны на пол падали алые капли. Саске мелко задрожал всем телом, остановив взгляд на прожигавших его кислотно-чёрных глазах. “Фугаку...” – Микото Учиха закуталась в халат, испуганно взирая на мужа. – “Пожалуйста, спокойнее.” “Мой сын врывается ко мне среди ночи в комнату, берёт фамильную катану и идёт кромсать ею своего брата!” – Фугаку угрожающе повернулся к жене и та непроизвольно сжалась под его пристальным взглядом. – “Никогда в нашем роду психов не было!... И ты говоришь мне успокоиться?! Ты сама-то в своём уме?” Люди в белых одеждах, напоминавшие ему ку-клукс-клановцев из страниц учебника по истории, обступили со всех сторон, отрезая пути к отступлению, глядели на него с состраданием и предлагали куда-то с ними поехать, а его сковывал необъятный первобытный ужас, как человека, кого вот-вот ударит гроза или разорвут дикие звери. Сострадаешь – когда понимаешь и принимаешь на себя, а это не оно, это что-то другое... От чего его вдруг отказалась слушаться ноги и руки и он превратился в марионетку, которую кто-то дёргал за плечики... Или же это он так запутался в нитях, которые сам пустил в первый же свой день?... Почему, почему они вели себя так с ним?... Почему они не хотели выслушать его? Почему превратились в инопланетян, неспособных понимать человеческую речь? Или это он сам разучился разговаривать? Кто-то подошёл с заведенной за спину рукой, и Саске завопил, бросившись без оглядки назад к Итачи, стоявшему поодаль рядом с врачом, аккуратно пропитывавшим ему мирамистином два кровоточивших пореза на щеках. “Нии-сан!” – Саске, рыдая, попытался ухватиться за него, но его оттащили и он почувствовал легкое жжение в плече от введённой в него иглы. – “Нии-сан, я ни в чём не виноват! Ты был там, скажи им, НИИ-САН! Ты был там, нии-сан!” – как укор прошелестел захлёбывающийся лепет, когда его тело вдруг обмякло и глаза заволокло пеленой. Позже, сидя на подоконнике и разглядывая за решётчатым окном клубы тумана, окутывавшие пустырь и дальнюю поросль леса, Саске медленно переводил глаза на светлевшее небо с предрассветными звёздами. Он не хотел есть, спать, жить. Он чувствовал каждой клеткой своего тела, как его пожирает одиночество, как с каждым днём он становится меньше и меньше, и совсем скоро от него ничего не останется. Саске никому не говорил, но единственный, кто ему тогда не дал окончательно сойти с ума, был выдуманный им персонаж, которому он молчал обо всём, что с ним происходило. Для себя Саске решил, что тот жил очень далеко, за океаном, уже в конце этого дня, где звёзды только зажигались, а он укладывался в кровать и перед сном слушал все его мысли и улыбался, улыбался лениво.

***

– Sasuke, – осторожно повторила Карин, положив руку ему на плечо, взволнованно наблюдая за его перекосившемся, как при инсульте, лицом. – Саске, пойдём, – Шикамару огляделся вокруг, убедившись, что все были заняты своими делами и никто не обращал на них внимания. Поймав пару-тройку заинтригованных взглядов, он обхватил здоровой рукой Саске через плечо и потащил его к выходу. – Держись. Как же это не вовремя... Потерпи немного, сейчас выйдем на воздух. – Мне нужно досмотреть всё до конца... – почти беззвучно прохрипел Саске, быстро перебегая зрачками глаз с одного лица на другое. – Я должен пережить всё до конца. Шикамару ослабил хватку и остановился, потянулся к нагрудному карману за пачкой сигарет. Больше прежнего болела рука, которая давно уже сгнила и разложилась под землёй по ту сторону океана.