Белый цветок Хиросимы

“Konnichiwa, Uchiha”. Голос ледяной и обрывистый, как океанская впадина, где под толщей воды дремлет корабельное кладбище – давно он не получал пожелания здоровья на его родном языке, словно плевок в лицо, каким обычно желают сдохнуть. Нет, он его ещё услышит, и не раз, рано останавливаться, дальше. “Hi, samurai”. Нежный-нежный, обволакивающий голос превратился в крик банши, призраком следующим за ним годами по пятам. Дальше, дальше, пока рано. “We gotta go”. Вот оно: усталое, как мир, доносящееся будто из-под пещерных лабиринтов эхо. Здесь в самый раз, можно тормозить. Старший брат изменился: среднего роста и осанистый, он стал больше похож на отца, отрастил волосы, носил их, убрав в низкий хвост. При лунном свете в полумраке комнаты он выглядел бледнее чем обычно. Два пореза на лице, чуть выше носогубных складок, что Саске нанёс ему в тот злополучный день, органично вписались в общий облик, как будто были врождённой его особенностью. “We gotta go” – повторил он мягко, подойдя ближе. Итачи никогда не говорил с ним по-японски в присутствии других людей, если те не понимали языка, так как считал это верхом грубости. В палате была ещё мисс Елена – его лечащий врач – высокая блондинка средних лет с коротко стриженными вьющимися волосами. – “Get ready for a short trip”. Саске молча кинул в рюкзак немногочисленные вещи: что-то из одежды, приставку, исписанные блокноты. Книги и журналы он брал в местной библиотеке, их придётся оставить на тумбочке возле кровати. В длинном коридоре тихо бормотал вентилятор и нервным тиком мигал электрический свет. Мимо – закрыты двери на сероватой, общей для всех стене. Любая дверь и три метра от неё в обе стороны – это пригородный домик с газоном и верандой. В каждом домике жили семьи из одного, максимум двух человек, кроме палаты одного парня – у него диссоциативное расстройство идентичности, и сколько там обитатало членов семьи, никто точно не знал. Саске был знаком с одиннадцатью. По утрам жаворонки, исполняющие роль мальчишек на велосипедах, вместо газет разносили таблетки и громогласно сообщали новостные сводки: на завтрак будет чизкейк, яичница уже подгорела, зарядка начнётся в считанные минуты: вставай-вставай, курлык-курлык. Странное чувство – чувство отъезда. Это будто репетиция смерти или новое рождение на следующем уровне, минуя муки реального появления на свет. Никогда больше он не увидит этих людей, а они – его. Даже если увидят – не узнают. “I want to say goodbye”, – Саске, не сбавляя шага, повернулся к Елене, глядя на неё снизу вверх. “She must be sleeping, Samuel”, – покачала головой женщина, искоса глянув на него и запустив руки в широкие карманы медицинского халата. “Please, Elena, let him see her one more time” – брат, неслышно шагавший рядом с ним, в первый раз в жизни взял его сторону. – “I’m sure he won’t disturb her”.

***

– Ты никогда не говорил о ней, – Шикамару глубоко затянулся и, выкинув окурок в урну на лестничной площадке, вернулся к Саске, присев рядом. Издалека приглушённо доносились музыка, быстрый говор и смех. Саске медленно выдохнул, медля с ответом.

***

Что он мог сказать о ней? Она была хрестоматийной матерью. Как кошка, потерявшая своих котят, она отчаянно искала, кому отдать свою нерастраченную любовь и поэтому приняла подвернувшегося ей щенка за своего, вылизала его, накормила, научила всему, что знала сама. Что с ней произошло, он мог только догадываться – в его тогдашней вынужденной тусовке о триггерах лишний раз не заговаривали. Всё, что он тогда понимал – только на больничной территории она чувствовала себя в безопасности. В её глазах было столько же спокойствия, сколько в его – тоски, когда они одновременно взирали на высокие стены, за которыми мимо них стремительно пролетала жизнь нулевых. Они не должны были встретиться. Саске показывал позитивную динамику, приступов не наблюдалось длительное время, его должны были выписать. В середине сентября первого года второго тысячелетия он вместе с пациентами и персоналом сидел, прилипнув к телевизору. Одна дата и заочное знакомство с человеком, засветившимся в вечерних новостях, в очередной раз разделила его жизнь на до и после. Человека звали Ривай Аккерман, он служил в ВВС США под командованием Эрвина Смита. Сидя на скамейке под ивой, Саске взахлёб рассказывал своему другу, засыпавшему по ту сторону Тихого океана: “Они отправились на засекреченную миссию...” “Dear, who you’re talking to?” – медсестра опустилась рядом с ним, ласково заглядывая в глаза. “No one” – испугался Саске и пустился наутёк, продолжая шептать себе под нос: – “Поэтому о них говорят мало, почти ничего. Я написал нии-сану, чтобы он прислал мне хоть что-то, но и он молчит. Как думаешь, он вернётся? Живым?!...” Саске решил точно, что, когда его выпустят из клетки, он пойдёт учиться на пилота. Но ждать долго, а летать хотелось уже сейчас. Он умудрился выкрасть ключи у уборщика, изготовил из швабр и простыни дельтаплан и полез на крышу. По мнению тринадцатилетнего Учихи, Икар был очень глупым – ему же сказали не лететь к Солнцу, а он полетел, Саске, конечно, такой ошибки не допустит и парить будет не сильно высоко от земли, это для начала. Расправив самодельные крылья, он шагнул вперёд под дикие окрики где-то далеко внизу под ним. Позже, лёжа с множественными переломами и сотрясением, Саске уяснил две вещи: нужно лучше изучать физику и строение летательных аппаратов, а также, если ему когда-нибудь взбредёт покончить жизнь самоубийством, это точно будет не набор большой высоты – мало хотелось последним ощущением испытать, будто твоя пустая оболочка болтается, как сохнущее бельё на ветру, а все выпотрошенные внутренности камнем несутся вниз. Итачи говорил, что отец был безумно зол и разнёс всю больницу: половину врачей уволили за недосмотр. Ривай Аккерман вернулся из плена. После поправки Саске перевели в частную дорогостоящую клинику в штате Орегон. Здесь он и встретил её, потерявшуюся в лесах на берегу озера. У неё были густые чёрные волосы и яркие, слишком яркие зелёные глаза, как будто весь цвет она забрала у лесных чащ в округе. Карла была англичанкой. Про её родной остров он узнал именно от неё и сразу влюбился в эту заморскую землю, зеркальное японское отражение, где никогда не был. Карла научила Саске, что все границы между странами нужны были только с одной целью – чтобы где-то в Средиземье один маленький человек отправился в большое путешествие; а забавный рыцарь дрался с ветряными мельницами, приняв тех за гигантов; а где-то немногим восточнее какой-то предприимчивый парнишка оседлал чёрта и поскакал на нём к императрице за туфлями для своей девушки – только ради этого рухнула Вавилонская башня и появились сотни языков в мире, чтобы затем, через много-много лет... Ничего не предвещало беды. День был ясный, снежные вершины гор вдали, как глазированные, искрились на солнце – только протяни руку, отломи кусок и захрустит сахарная корочка на зубах. Карла как всегда рассказывала ему что-то, как вдруг застыла, глядя наверх перед собой, и мелко задрожала. Саске поглядел в ту же сторону, но ничего не увидел. “Go, go, go” – она развернула его спиной и оттолкнула от себя, всё также с ужасом глядя наверх. К ним уже бежали санитары, чтобы увести её. Её лицо исказилось почти до неузнаваемости, губы шептали проклятья; во время неравной борьбы она сорвала с себя накидку, которую он подобрал, чтобы позже, вот сейчас, стоя перед её дверью так и не отдать ей. Она стояла у окна с распущенными волосами в одном лёгком шёлковом платье и никак не реагировала на его появление, лишь чуть заметно дёрнула головой набок. Несколько минут прошли в молчании, прежде чем она обернулась. “You’re leaving”, – Карла подошла к Саске вплотную, взяв его лицо в ладони и неотрывно гладя ему в глаза, словно пыталась просканировать, заархивировать его в долгосрочную память. – “Good for you. Never come back. Promise me”. Итачи жил рядом с Сан-Франциско, близко к Кремниевой долине, и был явно рад освобождению Саске даже больше него самого – он разрешил порулить своей новой Konoha Sigma Plus пару миль до перевала, где они вовремя поменялись местами – на следующем повороте был пост дорожной полиции. “У меня есть мечта”, – Саске растянулся в кресле. – “Хочу на закате ехать не полной скорости к Сьерра-Неваде на нашем спорткаре”. “Легко, как получишь права”, – Итачи чуть уменьшил громкость на магнитоле, где играли The Doors. – Старшую школу закончишь в Нью-Йорке, с директором я уже договорился. Подумал, что будешь делать дальше?” “Да, Гарвард”. “Почему именно Гарвард?” “Ривай Аккерман”. Итачи тихо присвистнул. “Фамилия слишком заметная. Может, тебе подать документы под чужим именем? ” Саске едко усмехнулся и отвернулся к окну, где мимо проплыла табличка “Welcome to California”. “Что, у капитана аллергия на грязь и ещё на нашу славную семейку? Ну правильно, это же почти синонимы”. “Не понял тебя”, – Итачи чуть нахмурил переносицу. “Читал аккерманскую рецензию, где он выдал, что скорее выкурит килограмм засохшего мышиного дерьма, чем сядет за руль нашей А-3? Трёшка и правда выглядит так, будто отец с инженерами и дизайнерами черпали вдохновение под примерно таким же веществом. И так сейчас почти со всеми нашими машинами”. “Да, Аккерман бывает жёстким в высказываниях. Курс он набирает впервые, учебная программа ни на ком не обкатана. Уверен, что вывезешь? Рассмотри другие колледжи: Принстон и Йель тоже из Лиги Плюща”. “Нии-сан, я буду учиться у Аккермана или буду подметать улицы на Манхэттене”. “Принял”. Уже занималось утро, когда они подъехали к небольшому коттеджу на краю живописной улицы с домами, как в игре лего – без единой лишней детали. Итачи выключил зажигание. “Нии-сан”. “Да”? Саске открыл было рот, но, так ничего и не сказав, тут же его закрыл. Мимо них пробежала девушка в спортивном костюме. “Давай договоримся на берегу. Если я тебе чем-то мешаю и ты по какой-то причине пытаешься меня убрать – сейчас самое время”. Ни один мускул на лице брата не дрогнул. “Что тебя заставило так думать”? “Я провёл достаточно времени среди людей, которые воспринимают этот мир по-другому, и понял, что к их числу не принадлежу. Я докажу, что геноцид клана мне не приглючился”. “Саске… – Итачи всем корпусом повернулся к нему. – “… то есть, ты думаешь, что я монстр, который решил тебе устроить костюмированную вечеринку, а после подвергнуть карательной психиатрии”? “Я этого не говорил”. “Не трудно догадаться, что ты так думаешь”. “Я не спал в этот момент, не был обкуренным. Ты был там, нии-сан. Я видел тебя также, как сейчас. Я не знаю, что это было, но знаю точно, что это была не галлюцинация. Ты мне не веришь”? Итачи на мгновение прикрыл глаза, затем вдруг поднял руку и легко коснулся соединёнными указательным и средним пальцами лба Саске, скрытым за отросшей чёлкой. “В твоём диагнозе мало приятного. Но в период стойкой ремиссии с ним живут, работают, создают семьи, не ощущая его бремени. Нам надо двигаться вперёд, а не копошиться в прошлом и искать виноватых. Я верю тебе”.

***

– И я ему поверил, – Саске провёл ладонью по лбу и дальше по голове, заводя непослушные волосы назад. – Шикамару, я ему поверил.

***

“Голодный?” – брат положил чемодан у дивана и прошел вглубь комнаты к шкафу, откуда достал чистые футболку, хлопковые штаны и кинул их Саске. – “Выгрузи, что нужно будет постирать – вечером закину в прачечную. Душ наверху”. Где бы Итачи ни снимал жильё, он везде обходился самым малым со свойственным японцам минимализмом: на первом этаже дома расположилась просторная и светлая гостиная, совмещённая с кухней; на втором – спальня и ванная комната. Пока он суетился возле холодильника, Саске осваивался на новом месте. Подцепив пальцем корешок книги, оставленной на журнальном трёхногом столике, он развернул её к себе, прочитав “Neurosurgery” на форзаце. “Это Флока”, – Итачи перевернул зашипевшие в масле наггетсы и принялся за нарезку овощей к салату. “Кто это?” – Саске пролистал первые страницы издания, задержавшись на главе, посвящённой поражениям височной и лобной долей мозга. “Скоро должен прийти со смены”, – Итачи в задумчивости обернулся. – “Извини, надо было вчера сгонять в Walmart, я что-то не подумал. Мы дома почти не бываем, поэтому едой особо не заморачиваемся. Ты же не ешь жирую пищу?” “Нии-сан, успокойся, кофе будет достаточно”, – Саске быстро поднялся наверх и заперся в ванной. Ему было трудно находиться в обществе дольше часа без передышки. В какой-то момент он начинал уставать, терял нить повествования и мыслями переносился в свою комнату с чертежами и набросками кузовов автомобилей. Повернув вентиль и встав под поток холодной воды, Саске приятно выдохнул – несмотря на ранее утро, термометр уже превысил 90 градусов по Фаренгейту. Усталость от долгого переезда уходила, и мышцы расслаблялись. Промокнув волосы и нацепив полотенце на бёдра, он присел на кафельный пол у стены. Школа начнётся в сентябре, но здесь всё лето он торчать не будет, рискуя за пару месяцев поджариться до степени Well Done, так что костлявый рибай из Учихи впору будет подавать в худших стейк-хаусах города. За завтраком он собирался поднять разговор об аренде своей студии и подработке в компании, и на то была ещё одна причина помимо социофобии. Всю дорогу он пытался заговорить о том, что случилось восемь лет назад, и смог выдавить из себя признание только сейчас. Ему казалось, облеки он свои тревоги в слова, нии-сан услышит и развенчает этот миф, обосновавшийся в его полоумной голове, а паранойя отступит. После объяснения Саске действительно стало легче, но заботы старшего брата он не выносил и не мог ответить себе, почему. Саске хотел скорее уехать; хотел независимости, насколько она вообще была возможна в его положении. Спустившись вниз, он увидел за столом ещё одного человека, вполголоса рассказывавшего Итачи, как сегодня оперировал взрослого пациента, у кого он далеко не сразу диагностировал ретроплевральную тератому. “It’s a unique case, I’ve found only two similar to it…” Заметив подошедшего Саске, парень затих и поднялся к нему навстречу. На вид ему было лет под тридцать; светло-рыжие волосы были начёсаны вперёд и закрывали весь лоб, серые глаза слипались от недосыпа. “Hi, buddy, what’s up?” – его усталое лицо озарила приветливая улыбка, и Саске неуверенно пожал протянутую ему шершавую ладонь. – “Floch Forster. Itachi has told me a lot about you. And we both know what a chatterbox he is, yeah?” Саске выразительно посмотрел поверх плеча Флока на Итачи. Подразумевалось, что о его небольшой тайне знают только отец, мать и брат. Почему тогда его сосед по квартире прямо с порога радостно выдаёт, что наслышан о всех аспектах его короткой биографии? “He’s already told me about Levi Ackerman and your desire to enter Harvard next year,” – между тем продолжал Флок, и Саске отпустило. – “By the way, I know Erwin Smith. Not that well, of course. I’ve done internship in military hospital and my colleagues have managed to save commander’s hand”. “Wow…” – Саске настороженно придвинул к себе стул и опустился рядом. Часть слов утонула в шуме от заработавшей кофе-машины, дробившей зёрна. – “Cool”. “I’ve been a big fan of Smith”, – Флок подтянул к себе обе ноги и положил локти на колени, соединив пальцы рук. Перед ординатурой Флок должен был сделать судьбоносный выбор в пользу одной специализации, что оказалось ему не под силу. Будучи увлекающейся личностью, он загорался чужими идеями и не имел своего мнения. Предложи ему кто-то примкнуть к комитету по восстановлению Римской Империи и распиши все выгоды этого предприятия – он был бы одним из первых, кто направился в Старый Свет собирать ту по античным камешкам. “Oh no, these conserves have gone bad since lend-lease”, – Флок прервал повествование, ринувшись к Итачи, который завис у раскрытой полки с двумя консервными банками в руках, пытаясь найти на них срок годности. Отобрав у него жестянки и отправив те под раковину в урну, Флок примостился на корточках возле встроенной под окном полки и, порывшись, достал консервированный тунец. – “This one is quite eatable… I suppose.” И вот тогда случилась практика в военном госпитале, где по счастливой для Флока случайности лежал подорвавшийся Эрвин Смит – человек, насколько Саске знал из документальных фильмов, с внешностью ожившего Капитана Америка, как будто сошедший со страниц комиксов и чуть запыхавшийся после спасения мира. Кэп был национальным героем, одним из лучших пилотов своего поколения и очень непубличной персоной, поэтому любое интервью с ним Саске старательно вырезал из публикаций и прятал в альбоме под кроватью. Флок был круглые сутки на подхвате у Ханджи Зоэ и в итоге… “Who is Hange Zoe?” “Come on, buddy, you really don’t know her?!” Флок удивленно приподнял светлые брови. Хирург, ортопед и протезист – это всё про неё. В команде Смита она была постоянным врачом, ни одна вылазка в недавней кампании не проходила без её участия, и именно она вытащила капитана с того света, когда его подбили. Саске слушал и лихорадочно соображал. Ханджи, Ханджи, Ханджи… вспомнил. Трансляция награждения. Вручение орденов. Ладонь, превратившаяся в кулак, у сердца; военная форма. Очки, нос с горбинкой, каштановые волосы, стянутые на затылке – это она? Да, подтвердил Флок, добавив, что была она со странностями: когда оказалось, что ампутация руки не понадобится, Зоэ расстроилась, так как уже сконструировала для коммандера бионический протез в разы прочнее его биологического аналога. Во Флоке она разглядела особый талант и предложила ему также пойти дальше учиться на техника-протезиста, Эрвин похвалил за отличный выбор, и окрылённый Флок помчался исполнять предписание, но… “Your brother”, – с улыбкой пояснил Флок. Примерно в то же время они познакомились на конференции, посвящённой глубокой стимуляции мозга, и начали общаться. Под его влияние Флок попал совершенно неожиданным для себя образом: только с ним он понял, что всю свою сознательную жизнь заимствовал сторонние мечты, трансформировал их в свои, но полностью своими так и не сделал. Чаяния родителей, наставления учителей, советы ролевых моделей, которым он следовал – всё это было сплошное перекладывание ответственности на других, и Итачи предложил ему на секунду замолчать, заглянуть вглубь себя и выяснить хоть раз в жизни, чего хотел он сам. И Флок понял. “If you wanna get to Ackerman I could possibly put in a word for you and…” “No, please, don’t do that”, – перебил его Саске на полуслове. Малейший намёк на блат поставил бы крест на его поступлении. – “I will make it on my own”. “Let Floch finish, Sasuke”, – Итачи поставил на стол плоскую тарелку с онигири и присел возле него, взявшись за чашку с кофе. Помимо Эрвина Смита в госпитале находился на плановом обследовании ветеран Вьетнамской войны, бывший преподаватель экономики Колумбийского университета Кис Шадис. У Флока остались его контакты – он мог поднатаскать Саске по многим профильным предметам к вступительным испытаниям. Саске с готовностью согласился и принялся за рисовые колобки с начинкой из филе тунца. Онигири были совсем такие же, какие нии-сан готовил ему годы назад, ещё в прошлой жизни. К горлу подступил комок, и Саске быстро осушил чашку с остывшим кофе. “Отец знает?” – тихо спросил он, не глядя на брата, когда Флок ушёл наверх. Итачи опустил голову, поворачивая в руках чашку. “Делает вид, что не замечает”, – также тихо проговорил он и повернулся к Саске лицом. – “Саске, если ты чувствуешь себя некомфортно, то…” “302.0 выпилили из DSM, нии-сан. Если кто-то чувствует себя некомфортно – это его проблемы, не твои.” Итачи на миг замер; медленная тень благодарной улыбки показалась на губах и пропала. До поступления оставался ровно год.