Белый цветок Хиросимы

Снаружи – тьма, будто оба глаза разом выкололи. Самолёт швыряло, словно щуплое судёнышко в открытом море, и дождь без устали расстреливал его водяной картечью. Ривай бросил взгляд на Эрвина. Командир впервые на его памяти не расточал приказания на лево-право, вверх-низ, а сосредоточенно глядел перед собой. Истребитель нёсся по касательной в слепую пучину. С самого начала этого предприятия у него было нехорошое предчувствие. Капитан привык готовиться к вылету не меньше месяца, а сейчас на всё про всё у него оказалось около трёх недель; кроме того, его напрягал неблагоприятный прогноз погоды в некоторых участках, над которыми был проложен лётный маршрут, что осложнило бы аварийную посадку. Он пожалел, что очкастая не полетела вместо него, хотя слёзно умоляла начальство её отпустить: ведь эта страна за только павшей стеной – земля обетованная, непаханное поле, неиссякаемый источник – видимо, для её безумных исследований – на какие только метафоры четырёхглазая ни была горазда, всё без толку: отправились Эрвин и Ривай, и у обоих сейчас на кромке охватившего их отчаяния теплилось чувство радости от того, что её не было рядом. На самом деле, отчаяние было не совсем верно подобранным словом, его испытывать, как правило, Риваю было сильно некогда. Скорее усталость от двенадцати часов без сна и раздражение от того, что всё случилось, как он и предполагал. Вторым тревожным звонком стали лопатки в турбинах, которые по плану необходимо было менять через несколько полётов. Предстоявший же им с Эрвином перелёт обещал стать одним из сложнейших в их военной карьере: довольно длительный, а также богатый на совместные учения с теми, кого ранее принято было считать противниками номер один, да ещё и на их территории. Ривай должен был быть уверен в надёжности каждого шурупа, как в себе самом, поэтому отказался взмывать в воздух до тех пор, пока детали не поменяли бы на новые, чем чуть не сорвал начало операции. Но он запамятовал, что на сей раз являлся вторым пилотом, а Эрвин, выслушав заверения механиков, что самолет в отличнейшем состоянии и долетит до Канадской границы – не за десять минут, конечно, но долетит – принял решение оперативно приступать к прямым обязанностям. Ривай никогда не спорил с вышестоящими по званию и молча занял своё место в кабине. Лопатка треснула примерно через час после вылета и разрушила часть турбины. Эрвин изменил стреловидность крыла и перевёл оставшийся в рабочем состоянии двигатель в менее форсированный режим, чтобы поберечь. “Levi”, – прозвучал голос в его наушниках. – “I’m sorry”. “Never mind”, – Ривай поправил кислородную маску на лице и посмотрел на переднее кресло. – “It’s not your fault”. Диспетчер подобрал ближайший к ним аэродром, предупредив, что по курсу разыгрался шторм и снижаться опасно; приказал лететь в обратном направлении. Эрвин приподнял закрылки, снизил тягу, аккуратно поводя штурвалом в сторону, стал разворачиваться назад; и совсем скоро, завершив вираж на сто восемьдесят градусов, самолёт последовал по заданной траектории. Ривай глядел на контрольную панель с приборами и размышлял. Ситуация пока не была на сто процентов критичной – на одном двигателе вполне можно было дотянуть до следующей остановки, помпаж во втором был маловероятен: ни птиц, ни низкого атмосферного давления не наблюдалось, и единственное, что теоретически могло поставить под угрозу посадку, был продольный вихрь: он мог вызвать срыв потока, и тогда бы стало совсем не весело. Но и вихрю было неоткуда взяться, диспетчер объявил, что коридор был свободен, а значит и конденсационного следа бояться не стоило. Ривай медленно выдохнул и перевёл взгляд на изнанку неба снаружи. Даже если командиром был человек, которого он отлично знал и в ком ни на секунду не сомневался, он не мог себе позволить хоть немного расслабиться. Ривай любил это странное чувство, когда в нём уживались мнимый покой и предельная концентрация – затишье перед неизбежной бурей. Когда он долго не испытывал ощущения высоты на тысячи миль над уровнем моря, у него начиналось подобие ломки, и его снова тянуло наверх, где среди чёрной пустыни оазисами мигали брызги звёзд и спутников. И всё же он всегда знал, что эта обманчиво красивая декорация могла избавиться от наблюдателя вроде него в любой момент. Глухую тишину прорезала сигнализация, и на табло загорелась красная строка. “Erwin, what happened?”, – Ривай подался вперёд. “There is a compressor stall in second engine”, – проскрежетал взволнованный голос в переговорном устройстве. “Shit”, – Ривай откинулся назад. – “What a great day. God bless those assholes”. Автоматика начала самостоятельное устранение помпажа, отключая подачу топлива и заново перезапуская двигатель. “Erwin, it’s dead”, – констатировал Аккерман потерю второго двигателя, наблюдая за стараниями Смита, который, как реаниматолог, не желавший мириться с остановкой сердца у пациента, пытался снова и снова его запустить. – “What are you supposed to do?” “Geez”, – Эрвин на миг замолк, глядя на индикаторы скорости с высотой, и заговорил громче. – “Mayday, mayday, mayday, this is OF-4 code 00678, we’ve lost thrust on both engines. Request permission to land”. Стремительно снижаясь, они встретили первую волокнистую и размашистую тучу, преодолев которую, столкнулись лоб в лоб с разразившейся молнией, вытатуировавшей на теле иссиня-чёрной мглы рисунок, похожий на те, что сохранились с доисторических времён на скалах. Фосфоресцентное животное на мгновение оскалилось на них и исчезло с громовым рыком. Хлестал дождь, и видимость была практически нулевая: далеко внизу, как во сне, всплывали очертания долин, лесов и сопок, покрытые хлопчатым туманом. Посадить самолёт на аэродроме возле небольшой деревни, не затронув при этом чьи-то жизни, не представлялось возможным, а значит, выход был один. “Levi”. “Agreed.” “See ya”. “Yeap”. Катапультирование никогда не входило в список его любимых занятий. В одно мгновение он почувствовал сильнейшую перегрузку, будто всё его тело сплющили и завернули в трубку; к горлу подступила тошнота. Кто знает, может, поэтому он так и не вырос, из-за того, что слишком часто подвергал себя подобным экспериментам?... Истребитель с диким воем врезался в землю где-то в поросли деревьев, откуда сразу повалил дым – здесь дождь сыграл на руку, без него пожара избежать бы не удалось. Ривай огляделся по сторонам, но все его старания отыскать парашют Эрвина не увенчались успехом: в предрассветной тьме он с трудом различал даже себя самого. Levi. Levi. Levi. Levi. Levi. Love. Levi. Levi. Levi. Levi. Levi. Древнее имя, произнесённое вечно простуженным голосом, крошилось желтыми соцветиями полыни, горчило на губах. Волосы, пыльные от дороги, пахли солнцем. Стекла очков запотели, обожжённые двумя карими угольками, подрагивавшими от не высвободившегося смеха. Ривай распахнул глаза. Проморгавшись и сфокусировав перед собой взгляд, он попробовал пошевелить пальцами рук, дёрнул ногой. Стянув с себя маску и отстегнув ремни от кресла с парашютом, он попытался подняться; встать получилось только с третьего раза. Под креслом был спрятан аварийный комплект из сухого пайка, воды, плащ-палатки и фальшфейера. Достав из коробки рацию, Ривай соединил её с блоком питания, настроился на нужную частоту, сообщив, что жив, почти здоров, и спросил, вышел ли на связь Эрвин. Об Эрвине никто не слышал. Ему сообщили, что отследили его по GPRS и обещали направить вертолёт сразу, как только спадёт сильная облачность. Ривай выключил устройство и сам отключился, но не прошло и минуты, как снова был на ногах, пытаясь по рации выйти на командира. Ответом были помехи или тишина. Зарядив пиротехнику, капитан выпустил вверх сигнальный огонь, алой стрелой прорезавший мглу над верхушками деревьев. Заголосила стая потревоженных птиц. Эрвин не отвечал.

***

– … свалишь на кризис среднего возраста или скажешь, что уработался и с дуру наговорил всякой ерунды… честно, мне всё равно, как ты это сделаешь, но на собственную свадьбу ты должен явиться. – Никакой свадьбы не будет. Саске глубоко вздохнул и медленно выдохнул. Ему хотелось убивать. Жертва взирала на него добрыми, ленивыми, бесящими глазами оленя, совершенно не осознавая, что рискует получить пулю между рогов. – Ты десять лет капал мне на мозги, что мы не пара, – Шикамару внимательно наблюдал за ним с безопасного расстояния. – Задвигал что-то про психоанализ и детство, приплёл мою мать… – Я не отказываюсь от своих слов, – Саске мрачно улыбнулся. – Твой случай типичный: Темари но Собаку – это Ёшино Нара в лучшие годы. – Почему тогда ты уговариваешь меня к ней вернуться? – Тебе удобно думать, что вы разошлись. На самом деле ты её кинул и выбрал для этого крайне неподходящее время, – Саске на миг прикрыл глаза, спрятав лицо в ладонях. – Она тебя уничтожит… а вместе с тобой и меня. Шикамару озадаченно поглядел на Саске, присевшего возле разлетевшихся по полу мелких деталей от убитого им веера. Собрав те в пригоршни, он высыпал их в корзину под столом и отряхнул правой рукой левую. Его взгляд, блуждавший по кабинету, остановился на низком столике, на поверхности которого лежали документы. Ранее распрямленные, хрупкие листы бумаги снова сами по себе скрутились в привычный для них вековой бараний рог. В голове не укладывалось, что всё это время они были рядом с ним. – Мы расстались, но это не значит, что она стала меньше для меня значить, – тихо проговорил Шикамару, выведя Саске из раздумий. – Я только сейчас понял, что так всё и должно было быть с самого начала. Снаружи постучали, и они машинально обернулись. На пороге показался неформал с множеством татуировок и ирокезом – сотрудник ночного клуба, принадлежавшего Саске. – Учиха-сан, Нара-сан, – он остановился в дверях и отвесил полу-церемониальный поклон каждому из них. – Прошу прощения, “Красный пёс” закончился. Можно замиксовать цитрусовые, какие остались, получится очень похоже. Саске поднял вопросительный взгляд на Шикамару, равнодушно пожавшего плечами. – Хиноки, – Саске встал на ноги, взглянув на кивнувшего кальянщика. – Покрепче. – Какую забивку хотите? – на всякий случай уточнил молодой человек, собираясь уходить. Саске снова посмотрел на Шикамару, но друг молчал, полностью погружённый в свои мысли. – На калауде, – решил Саске за двоих. – Мы здесь на долго не задержимся. Парень понятливо покивал, как манэки-нэко, и исчез за дверью. Саске прошёл на лоджию, глубоко вдыхая прохладу сумерек. Шикамару неслышно остановился поодаль. – Если всё это станет всеобщим достоянием – люди перестанут понимать, кому принадлежит компания, и акции в одночасье рухнут, – пробормотал Учиха, обращаясь будто сам к себе. – Мне позарез нужен последний лист, пока Итачи до него не добрался. Его последние слова наконец вернули Нару в реальность. Он нехотя потянулся, выгнул спину и наклонил голову набок, хрустнув шеей. – У меня для тебя две новости: плохая… и очень плохая, – под стать Саске также еле слышно проговорил Шикамару. – Это не Итачи передавал инфу Цунаде. Помнишь, как мы лишились Данзо? – Саске остановился к нему в пол-оборота, прислушиваясь. – Письмо с рабочей почты Ино отправила Сакура. Да, я решил впервые в жизни посмотреть камеры видеонаблюдения, в них всё-таки есть смысл, – Шикамару облокотился о перила. – Мне стало интересно, что она может ещё выкинуть, и я немного навёл справки. Цунаде – врач-косметолог, у неё бизнес в виде клиники пластической хирургии. Есть дочерняя компания, на неё зареган маникюрный салон в нашем здании на первых этажах. По документам директор – некая Шизуне, но по факту тот тоже принадлежит Цунаде. – Эта та ногтепильня, которая недавно отхватила второй этаж? – будничным тоном уточнил Саске. – Сакура там работала в студенческую пору, – безрадостно подтвердил Шикамару. – Темари была их постоянной клиенткой и вспомнила её. Правда, выглядела она тогда немного иначе – волосы не красила и линзы не носила. О данном опыте работы в резюме она умолчала. Шикамару не глядел на Саске и не видел в сгустившейся темноте его лица, но мог представить, что оно сейчас выражало. – И я почти полгода ничего не замечал, – прервал он молчание. – Ты был прав. В мире есть два зла – Учихи и женщины. Однако же это не отменяет наличие стукача среди директоров, кто сливает Сакуре инсайды. На собеседовании больше всех за неё топили Итачи, Темари… и… Саске резко обернулся к Шикамару, что Нара вздрогнул от неожиданности, но быстро пришёл в себя, глядя на побледневшего Учиху. – Не говори, что это и есть очень плохая новость. – Пообещай, что не уволишь его. Одна глупая ошибка не может перечеркнуть годы его работы. Саске покачал головой, не отрываясь глядя на Шикамару. – Я… я не могу его уволить. Дальше произошло то, чего Шикамару ожидал меньше всего. Саске выбежал обратно в кабинет, на ходу вынув из кармана зажигалку, схватил листки со стола и поднёс их к огню. Запыхавшийся Шикамару в несколько прыжков очутился рядом. – Сдурел? – он взял того за руку, отводя зажжённую зажигалку от документов, но кончик бумаги уже почернел, унеся с собой из жизни несколько кандзи. – Нет доказательств – не о чем разговаривать, – прошипел Саске, оттолкнув от себя Шикамару, пытавшегося отобрать у него листы; бумага рвалась ещё больше. – “Коноху” основали Сенджу и Учиха, – Шикамару глубоко дышал, напряжённо разглядывая изменившееся лицо Саске. – Уничтожив документ, ты станешь соучастником преступления Мадары. Мы не имеем права замалчивать историю. – Плевать на историю. – Много воды утекло. Япония давно уже не та страна, что была сто лет назад – эти доки вряд ли имеют сейчас какую-то юридическую силу, – Шикамару взял Саске за плечи и встряхнул, глядя ему в глаза. – Саске, послушай. Я поговорю с Темари, она отдаст нам последнюю часть свидетельства. Мы сядем с Цунаде за стол, будем сидеть день, два, месяц, пока не договоримся и не подпишем новое соглашение. Мы выкупим её долю и восстановим имя Сенджу. Представь, как это будет выглядеть со стороны – ты имел возможность промолчать, но сам явил миру документы, которые могли выйти тебе боком. Да тебя же снова вознесут и… – Мне плевать, что обо мне думают, – отмахнулся от него Саске, крепко сжимая в механической руке мятые листы. – “Коноха” моя. Моя, Шикамару, я слишком дорого заплатил за неё в своё время. Шикамару не ответил, исподлобья разглядывая Саске. – Ты не в себе, – наконец примирительно проговорил он, подходя ближе. – Иди поспи. Позже поговорим. Никто из них не помнил, кто ударил первым: может, Шикамару ещё раз попытался забрать две трети договора между кланами Учих и Сенджу, возможно, Саске сработал на опережение, но в итоге Шикамару, увернувшись от его удара, упал навзничь на чайный столик у дивана и разбил его вдребезги. – Не надо, – Саске, тяжело дыша, остановился напротив него. – Я не хочу драться с тобой в полную силу. – Положи документы, – кивнул Шикамару на его рабочий стол, неспешно поднимаясь и отряхивая спину от осколков. Волосы выбились из пучка, и он стянул с них резинку, растрепав по плечам. Саске посмотрел себе под ноги и поднял на него взгляд; медленная улыбка зазмеилась на его искажённом судорогой лице. Шикамару медлил, понимая, что атака бесполезна – его навыки и рядом не стояли со способностями товарища, учившегося у лучшего мастера ниндзюцу. Саске это знал и намеренно не нападал, молча наблюдая и ожидая его следующего шага. – Саске, – прошептал Шикамару, качнув головой.

***

В горном захолустье в Западной Вирджинии весь городок гулял на её свадьбе. На поляне возле церквушки многочисленные гости со стороны жениха и те, кто нагрянул без приглашения с обеих сторон, сидели на вынесенных наружу скамьях в ожидании молодожён. Эрвин, как шафер, отвечал за кольца – best man, как есть, хотя бы на этом повороте её жизни. Мимо проносились подружки невесты в коктейльных платьях, украдкой посматривая на двух молодых людей в военной форме. Рядом с ним скучал Ривай, глядя на искрившуюся лысину пастора, по которой прыгали солнечные зайчики, затем переводил взгляд на наручные часы. Ему не терпелось отчалить, тем более что им выделили лишь день отгула, и тот стремительно клонился к закату. Эрвин смотрел на ковровую дорожку, выстланную лепестками кремовых роз, и вспоминал, как всё начиналось. Конец девяностых, затянувшаяся командировка в Европу, Октоберфест. Карусели, аромат жареных на гриле баварских сосисок, сотни сортов пива. На ней не было ни грамма косметики, цветастой юбки или блузки с корсажем и облегающим лифом. Она носила белые рубашки и джинсы с подтяжками; она была студенткой и подрабатывала в баре, куда они с Найлом заглядывали по выходным. И имя у неё было, как у героини из самой рождественской в мире сказки… Или не сказки. Сначала он полюбил её акцент – твёрдые согласные, сглаженные мягким тембром голоса, как симметричные камни, которые выточила вода, а затем – поздние вечера у мельничной заводи и её мокрые от росы маленькие ступни ног. После церемонии новобрачные направлялись прямиком в Лос-Анджелес, где Найлу Доуку прочили место шефа в департаменте полиции, а Мари Доук – домохозяйки, ведь даже свободного покроя подвенечное платье уже не скрывало её округлившейся фигуры. Эрвин Смит, Ривай Аккерман и Ханджи Зоэ отправлялись на Ближний Восток, в их первую военную кампанию. “May you live happily ever after”, – загробным голосом повторил за священником Ривай и обыкновенным тоном обратился к Эрвину. – “Hey, Erw, we run out of time. Darius Zackly will fortunately kill us before terrorists do”. Да, Дариус Закклай мог. Эрвин поднял взгляд на непривычно для него мирное небо: пора, давно пора. Зрители творившейся перед ними мелодрамы повскакали с насиженных мест и зааплодировали, когда Найл и Мари были наконец объявлены мужем и женой. Эрвин и Ривай для приличия пару раз хлопнули в ладоши и, никем не замеченные в начавшейся кутерьме, ретировались назад к машине, припаркованной на обочине. По дороге Эрвин вспомнил, что так и не отдал невесте подарок, и вернулся обратно к часовне. Открыв тяжёлую деревянную дверь, он зашёл внутрь; в нос ударил резкий запах орхидей, пионов и гладиолусов. Достав из внутреннего кармана конверт и положив его среди бесчисленных ярких коробочек и свёртков, Эрвин повернулся, чтобы уйти. Она стояла на пороге и смотрела прямо на него, в длинном одеянии и фате, похожая на неземное существо, какие живут без малого вечность в музеях, на страницах книг об эльфах и возле надгробных плит. Снаружи, за красочными витражами с изображениями святых Эрвин заметил Ривая, преградившего дорогу подоспевшему Найлу. “Hi”, – она первая нарушила молчание и сделала к нему несколько шагов, положив ладони на живот. “Hi”, – глухо отозвался он. – “You’re very beautiful”. Мари тихо рассмеялась: припухлые губы обнажили в улыбке неровный ряд белых зубов, где верхние клыки чуть выдавались вперёд. “This is only one dress that suits me”. “I mean… Always”. Мари остановилась возле него, глядя снизу вверх на обращенные на неё внимательные усталые глаза. Густое дыхание цветов кружило голову, как центрифуга, и лицо её со спадавшими на лоб завитками рыжеватых волос пошло всполохами пятен. “You’ll come to see us, won’t you?”. “You know, I can’t stand hot weather”. “The place, where you’re going, is not North Pole too”. “Yeah, that’s right”. Мари остановилась совсем близко от него, чуть склонив в задумчивости голову. Он почувствовал, как её ладонь несильно сжала его предплечье, а сама она приподнялась на носки и обожгла его щёку шёпотом: “It’s your baby, Erwin. She needs you alive”. В это время Найл-таки прорвал аккерманскую оборону и с шумом ввалился внутрь. Это был долговязый черноволосый мужчина с еле намечавшимися усиками возле простодушно улыбавшегося рта. “Here you are!”, – провозгласил он, влюблёнными глазами глядя на жену. Эрвин так и не понял, притворялся ли он в тот момент или действительно никого не видел кроме неё. – “You know what? Levi has caught the bouquet!” И отошёл, торжественно представляя взору публики Ривая, державшего в руке аккуратный букетик из ромашек. На его лице читалась радость вселенского масштаба в чисто его исполнении: лицо человека, не готовящегося к убийству, а уже свершившего его с немым вопросом в глазах: кто следующий? “Oh, Levi, that’s so sweet!” – пропела Мари, оставив остолбеневшего возле колонны Эрвина, и подлетела к Риваю. – “I guess I can congratulate you and Hange?” “For God’s sake, no”, – пробормотал Ривай, бросив за спину дизайнерский веник в топку остальных цветов и воззрившись на Эрвина. Мари понимающе улыбнулась, совершенно на него не обижаясь. “Take care of your commander, Levi”, – она обернулась назад и вдруг громко крикнула не своим голосом: – “Erw! Hey, do you hear me? Erwin!” Голова раскалывалась, и всё летело мимо: лица, голоса, цветы, ризница; он путался в деталях и внезапно находил себя в них. “Mary?”, – позвал он и потянулся вперёд. Невидимые путы не позволили ему пошевелиться. “Umm, no”, – отозвался знакомый голос в ответ и чуть тише добавил: – “Found him”. Эрвин понемногу приходил в себя и уже различал суетившегося около него Ривая, который освободил его от шлема с маской и теперь отцеплял ремни и лямки парашюта. “Where are we?” – тихо спросил он, подняв руку к саднившему затылку, проверяя голову на целостность, и огляделся. Они находились на возвышенности; вокруг раскинулись горы, покрытые кедровыми и ольховыми стланиками. Чуть покрапывал дождь, благословляя новый день, кадил туман и стелился над нежившимися во сне далёкими пойменными лесами. Но подул ветер и сорвал воздушную молочную перину с кисельных берегов; выглянуло солнце. Весь этот северный, суровый, первозданный рай был похож на единый живой организм, и сейчас он просыпался. Эрвин бы не сильно удивился, если оказалось, что гора, на которой они почти разбились, была не более чем окаменевшим динозавром, который поднялся бы, размялся и потребовал их подвинуться – дохристианский, доантичный, донеандертальский мир без намёка на цивилизацию. “We’re in the middle of nowhere.” – отозвался на его мысли Ривай, расстёгивая верх молнии на лётном комбезе и вытирая испарину со лба. Распив на двоих бутылку воды и закусив плиткой горького шоколада, они стали потихоньку спускаться вниз – там, в низовьях, пряталась деревушка со взлётной полосой, где они не смогли посадить самолёт. У Эрвина было тяжело на душе, и совет Ривая – не загоняться и отпустить ситуацию – на него не подействовал. Это было его первое проваленное задание, и не важно, что не по его вине. Истребитель был сравнительно новый, стоил больше десяти миллионов долларов и мог служить ещё много лет. Будут суды, будут выясняться причины, будет расшифровываться бортовой самописец, а он будет ждать в подвешенном состоянии решения своей судьбы: отзыв лицензии, увольнение, огромный штраф или полное оправдание. Ривай был стопроцентно уверен в последнем и твёрдо шёл вперёд, перескакивая через валуны и изредка встречая разбегавшихся грызунов. Чем ниже они спускались, тем чаще им попадалось различное разнотравье. У этой растительности была одна особенность: она была высоченная, что теперь не только Ривай, но и Эрвин, высотой в шесть футов, невольно чувствовал себя лилипутом под пальмовидным борщевиком. Вскоре послышалось журчание ручейка, и Ривай, на дух не переносивший даже слабый запах пота, поспешил к водоёму, чтобы от него избавиться. Опустившись на колени, он зачерпнул в пригоршни родниковую воду, умыл посеревшее от недосыпа лицо, провёл ладонями по чёрным волосам и смочил шею. Пока капитан принимал локальные водные процедуры, командир бродил поблизости, озираясь по сторонам и прислушиваясь к трелям птиц. Случайно его взгляд упал под ноги. На мокрой почве были отпечатаны совсем свежие следы когтистых лап. Эрвин присел на корточки, чтобы лучше их рассмотреть. Животное, пришедшее до них утолить жажду, по размерам было не меньше гризли, которого он как-то видел в Йеллоустоне. Эрвин мельком усмехнулся и двинулся дальше по следам, и довольно быстро его улыбка сошла на нет. Он ускорил шаг, следуя за вереницей следов, которых становилось всё больше, и остановился перед проторенной к водопою тропинкой. Вдали хрустнула ветка и зашевелился кустарник. “Levi!” – Эрвин быстро вернулся к Риваю. – “We should go, now”. “Why?” – Ривай поднял на него взгляд, вытираясь полотенцем из рюкзака. Но отвечать было излишне. Позади себя они услышали утробный рёв и через считанные секунды перед ними вырос бурый медведь. На вид медведь был молодой, в котором было, на вскидку, тысячи две фунтов. Ривай на автомате завел руку к поясу с левой стороны и опустил её, опершись о землю и поднявшись на ноги. “It’s summer, there is much fish in the river”, – выдохнул Эрвин, пятясь назад и тщетно оглядываясь в поисках какой-то палки или дубинки. – “Forests are full of berries. There is no reason to attack us.” “Say this to him”, – нахмурился Ривай, в лихорадке прокручивая возможные варианты событий. Броситься врассыпную? Начать орать, чтобы испугать его? Стоять на месте и надеяться, что медведь уйдёт сам? Казалось, животное испытывало тот же стресс, что и они. Сначала медведь сделал несколько косых движений в их сторону, кивая коричневой головой, как болванчик, словно кланялся: в нём было больше любопытства, чем агрессии. Ривай очень медленно запустил руку в рюкзак и, порывшись, достал перочинный нож. Смит покачал головой, и Аккерман чуть заметно дёрнул тонкими губами в подобии улыбки. Кончиками пальцев он нащупал банку консервов на самом дне ранца, вытащил её и откупорил, нечаянно порезав запястье. Положив банку на землю перед животным, он продолжил отступать, не выпуская того из вида, чтобы, как только тот займётся тушёнкой – мигом сделать ноги. Но медведя не интересовали полуфабрикаты. Не спуская маленьких карих пуговиц с Ривая и Эрвина, он снова проревел что-то на своём наречии и встал на задние лапы, став как два Ривая или полтора Эрвина высотой. “Screw you”, – в ярости отчеканил Ривай, приготовившись к худшему. Всё, что ему сейчас хотелось – это добраться до поселения, перелететь на самолёте через пролив и забыть это задание как страшный сон за чашкой чёрного чая с бергамотом. Вдали послышался лай собак. Эрвин, Ривай и безымянный медведь обернулись в сторону доносившихся звуков. Высокая осока затрепетала, и скоро на них вылетела свора из двух дворняг, волкодава и овчарки. Замыкала охотничью процессию среднего роста фигура с ружьём наперевес в куцей куртке, шароварах и резиновых сапогах. Лица её не было видно из-за повязанного на голове шерстяного платка, и единственное, что Ривай смог разглядеть, это большие, налитые, как яблоки, глаза цвета осени – уже не зелёные, но ещё не жёлтые. Собаки брехали на затравленного медведя, брызгаясь слюной, но близко подойти и укусить не решались. Медведь терял позиции, и то ли от безысходности, то ли по глупости, всё же взревел с утроенной силой и снова пошёл вперёд. Фигура, всё это время не вмешивавшаяся в конфликт, вышла к нему навстречу. Взяв в обе руки ружьё, она отжала предохранитель и, устремив оружие вверх, нажала на спусковой крючок. Воздух прорезали несколько громоподобных выстрелов, раненые верхушки елей затрепетали на ветру. Медведь ещё помялся пару мгновений и затопал восвояси. Подгоняемый осмелевшими собаками, он скоро скрылся в траве. “Thanks”, – мгновенно отозвался Эрвин, глядя на стоявшего к нему спиной спасителя. Ривай же не спешил с благодарностями. Интуиция могла подводить его в случае со зверьём, но с людьми – никогда. Оказавшийся в нужном месте в нужное время человек не был их избавителем. Ривай незаметно спрятал ножик в карман, не отрываясь глядя на обернувшуюся к ним закутанную фигуру. Дуло ружья было наставлено прямо на него. “Руки”, – приказал тихий голос.