Белый цветок Хиросимы

“Bon voyage.” “You can go and fuck yourself too.” Любой уважающий субординацию командир среагировал бы правомерно и однозначно, как все прочие, что были у Ривая до, но не Эрвин: тот лишь понимающе улыбнулся и, вполголоса добавив: “for history”, щёлкнул кэп-а на фотоаппарат, который неизменно таскал с собой, как настаивала Ханджи, чтобы рапортовать ей обо всём увиденном. Саша суетилась возле двухместного спортивно-тренировочного самолёта и шерстила двигатели, винты, упорные колодки под колёсами и прочее по стандартной инструкции осмотра. Вся семья пришла проводить её: отец читал наставления, мать пыталась урезонить балагуривших детей и попутно донести до сознания дочери, что передать родным и знакомым; братья с сёстрами докидывали пожелания по съестным закупкам в топку её перегруженного мозга. Саша никого не слушала и не до конца была уверена, что не спала наяву. Быть может, вместо сыроежки к ней в короб затесался мухомор, и это его она навернула вприкуску с борщом в полпервого ночи? Иначе как можно было объяснить наличие Ривая Аккермана в качестве пассажира во второй кабине? ... Этот волчий взгляд, от которого она успела грохнуться с крыла и чудом не расшибиться, ни с каким другим нельзя было спутать. Саша залезла на своё место, стараясь не смотреть и не дышать в его сторону, достала увесистую папку и прошлась в сотый раз по плану полёта. Подуспокоившись и включив питание для рации, девушка негромко кашлянула: “Даупер, 104-ый, добрый день, запуск.” Роботизированный голос диспетчера отозвался в ушах спустя несколько секунд: “Даупер, добрый, запускайтесь.” Саша прильнула к стеклу и помахала младшим родственникам. “Все, от винта!” Шелупонь мигом оставила самолёт в покое и релоцировалась подальше. Саша подняла тумблеры и автоматы защиты сети; проверила насосы и поступление бензина в цилиндры холодного двигателя; нажала кнопку запуска и проконтролировала, чтобы моторы заработали в штатном режиме, а температура, давление и масло были в нужном диапазоне. “Даупер, 104-ый, руление… ммм… предварительный.” “Даупер, предварительный разрешил.” Саша убрала ноги с тормозов, дала по газам и самолёт выкатился на рулёжную дорожку. Ривай отыскал взглядом Эрвина рядом с Артуром в десятке метров от них. С самого начала Аккерман всё понял, но, как и всегда, не смог воспротивиться приказу Смита. Командир боялся, что отказ двигателей в их истребителе – далеко не последнее направленное ему приглашение в один конец, и не хотел делить то с капитаном, поэтому и отправил Ривая отдельно от себя. “Даупер, 104-ый, руление, исполнительный.” “Даупер, занимайте.” Эрвин заметил его взгляд и чуть улыбнулся, приложив два вытянутых пальца к козырьку и салютнув ему. Ривай покачал головой и задушил в себе желание сорвать путы ремней безопасности и выбить с ноги остекленение. Если он приземлится живым, больше он его одного никогда не оставит. “Даупер, 104-ый, взлёт.” “Даупер, взлёт разрешаю.” Самолёт остановился посередине взлётно-посадочной полосы; носовое колесо – по центру оси. Ривай перевёл взгляд на Сашу, сидевшую впереди, и не узнал её. Девочка в обносках, поедавшая всё, что плохо ли хорошо лежало у неё на пути, вдруг пропала и вместо неё за штурвалом оказался серьёзно настроенный, сосредоточенный молодой пилот – каким он сам был на заре своей лётной карьеры. “Закрылки… Скорость набора…”, – проговорила сама себе под нос и громко им шмыгнула, развеяв недолгое наваждение. Разгон – всё больше и больше; переднее колесо оторвалось от полосы, и они рванули вперёд на двух задних. Поднялся вихрь, и их начало сносить влево. Саша среагировала мгновенно, наддав правой педали и выровнялась, зафиксировав угол подъема. Ривай напряжённо смотрел перед собой: он знал, что самые сложные моменты руления – это взлёт и посадка, и она безупречно справилась с первым из них, сманеврировав и не дав самолёту взлететь криво. Скорость увеличилась, двигатель заработал на полную катушку, и они оторвались от земли. “Шасси”, – пробормотала и полезла к электроприборам: выставила 80:80 процентов газа и оборотов. – “104-ый, взлетела, всего доброго.” “104-ый, удачного полёта.” – сквозь помехи и дребезжание отозвался дисп в рации. Саша нацелилась по ориентиру на первый разворот: ушла от курса взлёта на девяносто градусов в сторону и полетела на юг. Далеко внизу миниатюрные человечки приплясывали и прыгали, словно пыталась дотянуться до них, и скоро скрылись из вида вместе с домиками и пустырём от вырубленного леса. “Будете?” – к нему просунулась рука и предложила яблоко, немного подождала и вернулась обратно. Саша откусила сразу половину фрукта и открыла термос – в кабине к запаху бензина примешался аромат лаврового листа, и Ривай вспомнил, что с прошлого вечера ни одной крошки кроме чаинок во рту не держал. Она залпом выдула весь суп, не удержалась и слегка рыгнула. “Jesus”, – проронил Ривай и устремил взгляд вниз: под ними проплывали сопки и скоро пошли горы покрупнее. Безлесые пологи сменялись треугольчатыми буграми, будто кто-то дремал под тёмно-зелёным пледом и вот-вот должен был выйти из спячки, а пар струился из ноздрей ущелий сизыми облаками. В одно из таких они провалились, оказавшись в кромешной белизне, как во взбитой молочной пене, а когда вынырнули, прямо перед собой увидели верхушку айсберга. – “Tch.” Саша накренила самолёт почти на сто восемьдесят градусов, и они в опасной близости миновали заснеженную вершину. Ривай беспомощно выругался: если бы знал, как летать на этой советской развалюхе, сразу бы взял управление в свои руки. Девчонка в совершенстве выполняла сложнейшие виражи, но косячила на простых элементах – Кис Шадис заставил бы её бегать десятки штрафных по взлётному полю за такую халатность, пока не отрастила бы собственные крылья, а всё потому, что решила устроить себе третий перекус за утро и не смотрела по сторонам. Поэтому Ривай решил это делать за неё, а Саша положила на колени компас и принялась щёлкать орехи – натренировать вестибулярный аппарат при таком отменном аппетите, это, конечно, его почтение. Местная природа не была похожа ни на одну местность, виденную им прежде. Здесь было всё, в чём нуждалась его душа: бескрайнее воздушное пространство, будто и не было всей истории со всеми взлётами и падениями, воздвигавшимися и разрушавшимися стенами, экспансией и затворничеством, а было только небо, солнце и постоянно двигающаяся, урчащая, не находящая выхода земля. Ривай находился в своей стихии и потерял счёт времени, отчего не сразу осознал, что они начали снижаться. “Паради, подход, 104-ый, разрешите посадку,” – услышал он чавкающий звонкий голос и интуитивно всё понял. “Паради, 104-ый, борт на подлёте, посадку запрещаю, уходите в зону ожидания,” – ответил диспетчер, и снова неким шестым чувством он понял, что в приземлении им отказали. Ривай поднял взгляд наверх – размашисто-объёмный Airbus320 стремительно сокращал дистанцию между ними. “Ага-а, вижу… Паради, 104-ый, ухожу на второй круг,” – отчиталась Саша и обратилась к Риваю. – “Капитан, там счас арбуз присядет, и мы сразу за ним.” Ривай глянул вниз: город расположился на возвышенностях и под ними, изъеденный потоками машин и типовыми заплатанными пятиэтажками; окуривался сероватым дымом от поднятой пыли, как шаман, отгонявший злых духов. Город уже проснулся: заякорился в бухте рядом с кораблями, вытянул длинные улицы, намочив их в заливе, и припудрился морской солью. Ривай пригляделся к вулкану. Застывший миллионолетний исполин притаился в отдалении и видел сны, в одном из которых он, наверное, сейчас случайно оказался – в странном, холодном, красивом краю, компактно расположившемся на пороховой бочке. Ханджи бы здесь понравилось. Ривай почувствовал резкую перезагрузку: не меняя направления, Саша дважды повернула самолёт на триста шестьдесят градусов. Словно касатка в море, она занырнула в мёртвую петлю и играючи вернулась на прежнее положение, продолжив маршрут. “Паради, 104-ый, полоса свободна… 104-ый… 104-ый… Браус! Что за выкрутасы? Сейчас по шапке получишь, не мешок с картошкой везёшь!” Счастливая улыбка сорвалась с её лица, и от испуга она издала звук, похожий на “ёньк”. “Паради, 104-ый, заход на посадку по схеме?” “Паради, 104-ый, верно, посадку разрешаю.” “Паради, 104-ый, выполняю.” Он не сразу понял, когда закончился полёт и колёса соприкоснулись с асфальтом – бокового ветра не было, и она беспрепятственно и мягко опустились на землю. Проследовав указаниям регулировщика, она покатилась в дальний угол, где их уже ждали машины с проблесковыми маячками. Ривай освободился от ремней и вылез наружу. Они летели от силы часа два, но ощущение было, будто он только что вернулся из бесконечности. “До свидания, капитан.” Её обветренное лицо с вкраплениями веснушек и предосенними глазами было почти вровень с его и нежилось в лучах северного солнца. Саша сняла со спины рюкзак и, порывшись, извлекала из него полиэтиленовый кулёк. “Я заметила, вам понравился наш чай,” – она убедительно вложила свёрток ему в руки. – “Берите, у нас этого добра навалом, я соберу ещё и насушу.” Она сделала несколько шагов назад, как вдруг стиснула ладонь в кулак и легко ударила им несколько раз по груди, после чего развернулась и зашагала прочь, больше не оглядываясь. Эрвин, вопреки его опасениям всё ещё живой и здравствующий, не заставил себя долго ждать. После его появления началась волокита с расспросами, интервью и прочей осложнявшейся языковым барьером бюрократией, от которой Риваю хотелось составить компанию пауку и залезть на стену. Отпустили их под вечер: в меню была яичница, и расплавленный желток солнца растёкся по небосклону, а где-то далеко на горизонте уже предупредительно завыл гром и сверкнула гроза. Впереди их ждал неблизкий путь домой, когда, наконец, были соблюдены все формальности, и Эрвин с Риваем вернулись в международный аэропорт. Он увидел её сразу, уверенный, что do svidaniya обещало ещё как минимум одну встречу. Саша телепала мелкими перебежками к своему мини-самолёту, навьюченная кучей пакетов, баулов и вдобавок зажатой в зубах паровой булочкой пян-се. Ривай замер, и Эрвин, уже ступивший в салон самолёта, вернулся к напарнику. “Levi, we’d better get going.” “Yeah, just one sec.” Он выдрал лист из блокнота, одолжил у бортпроводника ручку и направился на другой конец поля, где Саша загружала кабину. “Капитан!” – она выглядела удивлённой. – “Вы ещё не улетели?” Ривай остановился возле крыла и протянул наверх бумагу и ручку. “Give me your address.” Саша подозрительно покосилась на него. Дожевав булку, она отряхнула руки и перевязала волосы в хвост. “Зачем вам мой адрес? Мы же договорились, что вышло недопонимание и вы не имеете к нам претензий, а ружья не было, вам почудилось, и родители ваще не при делах, вы ничего не докажете…” Ривай тяжело вздохнул: слишком много слишком лишних слов. Переводчиками он сегодня был сыт по горло, поэтому решил использовать иной метод, хоть и был он не совсем гуманистический. “I,” – он ткнул на себя указательным пальцем, – “will send you,” – он показал на неё. – “hamburgers from MacDonald’s”. Выражение её лица преобразилось быстрее скорости света и стало очень даже приятным, если не считать приклеившегося кусочка капусты над верхней губой. Саша стремительно спрыгнула вниз, прислонилась к корпусу самолёта и принялась выводить крупные печатные буквы. “… Нагорная 13… Александра Артуровна Браус… и телефон сельсовета, на всякий пожарный… Спасибо, капитан, а вы не такой злыдня, каким кажетесь на первый взгляд, да?” “Da,” – зачем-то повторил он последнюю фразу, сложил вдвое лист и спрятал его в карман, молча развернулся и пошёл обратно. Эрвин ждал его возле трапа, закинув руки за голову, и смотрел на их общее небо. “Look, what she’s doing,” – предложил командир, когда капитан поравнялся с ним, и устало улыбнулся. Ривай посмотрел наверх. Над ними кружил небольшой тренировочный самолёт и переворачивался в воздухе. Поднявшись выше, он свалился в преднамеренный штопор, вращаясь по спирали, и понёсся перпендикулярно вниз. Эрвин перестал улыбаться и опустил руки, а Ривай двинулся вперёд, прожигая глазами падавший моноплан – девчонка снова испытывала судьбу. Или у них у всех здесь принято играть в русскую рулетку? “Too low, goddamn…” – еле слышно проскрежетал он, уже готовый сорваться на бессмысленный бег к месту назревавшей катастрофы. Немного не долетев до земли, самолётик вышел из штопора и снова набрал высоту. Описав прощальный круг, он взял курс на северо-запад. Эрвин восторженно зааплодировал, а Ривай чертыхнулся. “Let’s get out of here.” – бросил он сквозь зубы и побрёл прочь.

***

“… И Гарри первый раз увидел, как мрачное лицо Сириуса озарила улыбка. Перемена была разительна – словно кто-то другой, лет на десять моложе, вдруг проглянул сквозь изнуренную маску; и Сириус на какой-то миг стал похож на того человека, который весело смеялся на свадьбе родителей Гарри.” Саша замолчала, опустив на грудь раскрытую книгу, и прислушалась к тишине. В печке потрескивали дрова, догорал фитиль в керосиновой лампе, лучилась лампада. По потолку разгуливали тени, а за окном свирепствовала вьюга. Рядом во сне сопела Кая, раскинув белокурые, пахнувшие мылом косы. Саша поднялась, прошла на цыпочках к печке и поправила одеяло наверху, укутав несколько пар маленьких ног. Положив книгу на полку и захватив лампу, она вышла из комнаты, осторожно притворив за собой скрипнувшую дверь. Надев свитер, а затем куртку, Саша увеличилась в размерах и стала похожа на самоварную бабу, сейчас отдыхавшую на кухне возле своего чайного станка. Снаружи было темно, лишь вдали виднелась неверная полоска света от фонаря и из пристройки дребезжало тусклое свечение. Она незаметно подошла ближе, вглядываясь в дверной проём. Отец мастерил ворона Кутха; голова с клювом и бусами была почти готова, осталось только оттесать и чутка заполировать. “На ночной дожор?” – спросил Артур, заметив дочь. – “Забирай, готово. Не забудь закрыть входную дверь.” Саша проскользнула внутрь, взяла деревянный лук и несколько стрел с тупыми наконечниками и быстро вышла, направившись в палисадник. Подставив лестницу к стене, она забралась на крышу террасы и угнездилась на своём любимом месте, где могла побыть в одиночестве; надела наушники и долго-долго перебирала песни на кассетном плеере, прежде чем остановиться на одной. В сети связок в горле комом теснится крик Но настала пора, и тут уж кричи не кричи Лишь потом кто-то долго не сможет забыть, Как, шатаясь, бойцы об траву вытирали мечи Сегодня они снова поругались – пока никто не видел, она съела весь пирог с шикшей. И как хлопало крыльями чёрное племя ворон, Как смеялось небо, а потом прикусило язык, И дрожала рука у того, кто остался жив, И внезапно в вечность вдруг превратился миг Саша была бы рада остановиться, если бы могла, но раз разогнавшись, вернуться в исходную точку было сложно. Когда-то давно – хотя на самом деле, недавно – она сама была ребёнком. Отцу не платили на работе, в их охотничьем угодье случился неурожай, и они с матерью перебирали мёрзлую гнилую картошку, чтобы приготовить крахмал, а затем – пудинг или кисель. Ей не хотелось кукол или играть в прятки – лишь бы заполнить пустоту внутри себя, но продуктов не хватало, а новых ртов становилось всё больше. В былые времена Браусы слыли хлебосольством на всю округу; друзей у них было хоть отбавляй, и многие в лихолетье их покинули. Кто-то ушёл в море и не вернулся, другие не пережили разборок за лакомый рыбный промысел, а третьи не смогли слезть с иглы – Артур и Лиза забирали детей к себе. Со временем всё наладилось и пропитания стало вдоволь, но чувство голода осталось с ней навсегда, стало ею самой. Она объедалась до тошноты, а затем, ненавидя себя, взбиралась на холмы, где падала без сил и смотрела на небо, до которого было подать рукой. “Эй, а кто будет петь, если все будут спать?” – прошептала потрескавшимися губами, ловя ими снежинки. Сквозь звуки гитарных струн Саша вдруг услышала шорох и сняла наушники, присматриваясь к темноте. Собаки молчали. “Кто там?” – выкрикнула с дрогнувшим сердцем. Ветер заголосил сильнее, и она поднесла ладони в перчатках с открытыми пальцами к губам, выдохнула тёплый воздух. Шорох повторился, и отчётливо прозвучал звук брякнувшей щеколды на калитке. Саша схватила лук со стрелой и встала в стойку. “Стойстрелятьбуду!” – скороговоркой предупредила она и, не получив ответа, натянула тетиву и выстрелила. “Ауч!” – последовал мгновенный отклик. Саша отбросила лук и пригнулась вниз, свесив лампу. “Колян… ты что ли?” “А ты кого-то ещё ждёшь?!” Послышались торопливые шаги и скоро у крыльца показался паренёк лет двадцати со светлыми волнистыми волосами, зачёсанными шторками по ровному пробору, и щербатым ртом. В одной руке он нёс массивную коробку, прижимая её к туловищу, а другой потирал ушибленное плечо. “Ты как здесь? Сейчас нелётная погода!” “Река замёрзла, пешком дошёл.” “Страшно ведь, медведи ещё не уснули!” “Я хотел с тобой увидеться, думал, ты будешь дома…” Коля служил младшим коком на торговом судне, заходил в порты Одессы, Ливерпуля, Портленда и недавно уволился, чтобы со следующего сезона перейти на круизный лайнер. Их знакомство началось с ворованной клешни краба, дружба – со сплетённого венка из одуванчиков, а любовь – с куриной ножки. Саша помогла ему подняться, приняв тяжеленную, как будто набитую кирпичами коробку, и подвинулась. Коля упал рядом и выдохнул, пройдясь рукавом по лбу и смахнув намокшие волосы. “Чего в аське не отвечаешь?” “Давно в город не выбиралась.” Он внимательно посмотрел на неё и выдержал паузу. “Не поступила?...” “Неа.” Коля кивнул, показав, что принял к сведению, и не полез с расспросами, решив дождаться, когда Саша сама всё расскажет, но она не спешила, как-то по-особенному одухотворённо вглядываясь в тьму вокруг них. Снегопад усилился; ветер подул в другую сторону и унёс с собой едкий запах гари из котельной. “Коля…” – сказала и замялась. Её лицо запорошило, снег ручьями стекал по щекам и терялся в складках шерстяного шарфа. – “Я так всё это люблю. Но как подумаю, что всю жизнь проведу вот так… ни о чём… я очень тебе завидую. Ты знаешь, чего хочешь… а я не знаю, как мне жить. Всё у меня получается не так, как у всех. Не знаю, как правильно. Ничего в этом не понимаю.” Коля улыбнулся и в темноте нащупал её руку, взял её в свою. “Что ты больше всего на свете любишь?” “Летать… Летать люблю. И твои вареники с картошкой.” “Значит, забились. Ты будешь летать, а я буду ждать тебя с готовыми варениками. Совсем забыл”, – Коля расстегнул молнию на куртке, залез озябшими пальцами во внутренний карман и вынул небольшой бумажный пакет. Саша вгляделась при слабом свете лампы в иероглифы на упаковке. – “Недавно был в Нагасаки и на рынке познакомился с девочкой, ровесницей Каи. Она продавала цветы – сама собирала и делала красивые букеты. Она японка, но внешне – вылитая снегурка! … как же её звали…” – Коля в задумчивости наморщил лоб, роясь в памяти, и радостно воскликнул. – “Инна Якиманка!” “Что это?” – Саша недоумевающе повертела в руках мягко-пластилиновые разноцветные шарики и понюхала их. “Моти – японские сладости. Она немного говорила по-нашему и интересовалась жизнью заграницей, я рассказал ей про тебя, что ты живёшь в лесу, любишь летать и… – Коля прикинул, как бы аккуратнее выразиться. – “… ценитель разных кухонь мира. Она сказала, что цветы до тебя не доедут, а у конфет срок годности выше, и просила тебе их передать.” Саша откусила кусочек кругляшка с молочной начинкой. По мере жевания её лицо пережило весь спектр возможных эмоций: от недоверчивости до блаженства. “Коля!” – она ошарашенно воззрилась на него. – “Это пища богов! Аригато!” Коля за Сашу порадовался, но расстроился, что вареники с картошкой переместились на второе место в личном зачёте, а Саша тем временем запустила руку за третьим моти, но немного не довела её, затормозившись на полпути. На её лице появились признаки внутренней борьбы; девушка запаковала пакет и отдала его обратно парню. “Ты сможешь сделать такие же?” – с надеждой уточнила она. “В теории, да, но нужна клейкая рисовая мука,” – он пожал плечами. – “Не знаю, продаётся ли у вас…” “Если завтра распогодится – полетели за ней в город!” “Давай! Только я твоего самолёта на аэродроме не видел, он у тебя сейчас под навесом?” Весь энтузиазм в мгновение схлынул со всей её наружности, и она немного ссутулилась. “Колян, я совсем забыла,” – Саша поджала под себя ноги. – “Мы его продали. Мама с Мишаней поехали в Мюнхен на реабилитацию… теперь он сможет ходить и даже разговаривать.” Пустота накатила с новой силой. Её блуждающий взгляд попытался зацепиться за что-то, чтобы отвлечься от пагубных мыслей, и остановился на картонной коробке, всё это время остававшейся незамеченной в ожидании своего звёздного часа. “На почте отдали, когда узнали, что я иду к тебе,” – предвосхитил её вопрос Коля и заинтересованно кивнул на посылку. – “Массачусетс, США. У тебя есть друзья в Америке?” “Может, это от капитана? ... Точно, от капитана, он обещал мне отправить чизбургер! Ничоси, как много он их прислал! И как долго они шли…” – встрепенулась Саша. Поддев ногтями ленту из скотча, она открыла крышку и достала лежавшее сверху письмо. – “Колян, ты же болтаешь по-ихнему, прочти, что здесь написано?” “Dear Alexandra Braus… We are happy to… чего?” – Коля поднёс лампу и лист А4 близко к глазам, читая про себя и иногда проговаривая отрывки. – “Department of Business Informatics… Civil aviation… Pilot course… With best regards, Dot Pixis, rector of… Сашка, это… это… это…” “Успокойся, дыши носом.” “Приглашение! В Гарвард!” Саша с непониманием уставилась на Колю, и тот осознал – название университета ей ни о чём не говорило, она была знакома только с российскими лётными училищами и заочно с Хогвартсом. “Это один из крутейших универов в мире! Перелёты! Инженерия! Конструкторы! Ахренеть, как круто!” “Тссс, счас всех разбудишь!” “Тебя зовут на вступительные!” – с пылом зашептал Коля. – “И предлагают грант на обучение, если успешно пройдёшь экзамены!” Саша невесело рассмеялась, махнув рукой, и продолжила разбирать коробку в поисках бургеров, но вместо них пока что попадались учебники, словари и справочные материалы. “Ты сам подумай, даже если это не развод, как я туда полечу? Нужна виза, а у меня заграна отродясь не было… я уже молчу, что на английском двух слов связать не могу. “Хочешь, останусь зимовать у вас? Я тебя научу!” “Коля-я-ян, да как ты не понимаешь, я русский с пятого раза сдала и то только потому, что русичке маман рецепт своей фирменной свиной рульки подогнала… так, где мои чизбурги?...” Саша выгребла всё, что было в коробке, но ничего, что могло быть съедобным, не нашла. На донышке оставался последний плотный лист из матовой бумаги, и она не без усилий подцепила его указательным пальцем и поднесла к свету – это было меню на английском языке из всемирной забегаловки с изображением и ценником того, что она так страстно и тщетно пыталась найти. “Он что, угорает?” – растеряно проговорила Саша, глядя на Колю, но тот во все глаза смотрел на книгу, что держал в руках. “Шестая часть ГП,” – Коля бережно, слово держал хрустальную вазу, перевернул страницы, прикрывая от снега обёрточной бумагой. – “У нас ещё даже анонса не было…” “Что вы разорались, ночь на дворе,” – с досадой проговорил Артур, выйдя покурить возле террасы. “Здрасте, дядь Артур,” – Коля наклонился вниз, протягивая ладонь для пожатия. – Вы знаете, Сашка поедет учиться в Америку!” “Ммм,” – согласился Артур, улыбаясь в редкую бороду. – “Вы когда тырите материну сливовую наливку, не забывайте закусывать.” “Я не пью, па, а использую алкоголь для исследований,” – чуть слышно заметила Саша, изо всех сил скручивая, сминая и комкая в руках злосчастный лист бумаги. “Да ну?” – Артур постучал сигаретой по пепельнице. – “И каких же?” “Например, сможет ли самолёт летать на спирте вместо бензина. Оказалось, что сможет, но не долго и понадобится больше пятидесяти литров.” “Где ты столько достала?” “У Лобова, он из-под полы гонит, а на людях вещает за трезвый образ жизни. Я нашла его тайник, всю водку слила к себе в бак, а ему в канистры налила воду.” Саша разоткровенничалась, разрывая меню на мельчайшие кусочки и представляя на его месте другое одушевлённое зловредное существо, живущее по ту сторону океана, и не сразу поняла, что с дуру наговорила слишком много правды. Сигарета дотлела с единой затяжкой, а Артур уставился на Сашу ослепшими глазами и затем потянулся к лестнице. Саша пришла в себя, но было уже поздно. “Ну, погоди же у меня…” “Па! Па, ну ты что, я же пошутила, па!” Саша ринулась на другую сторону крыши в поисках путей отхода; Коля запоем дочитывал первую главу под догоравшей лампой; падал снег. Смерть стоит того, что жить, А любовь стоит того, чтобы ждать До поступления оставалось семь месяцев.