Серафим

Беловатое, точно снежное, поле цветов трепетало и волновалось на ветру. Нарциссы росли в камнях храма, выходя из глубоких черных трещин, запорошенных пыльцой, в пепле и в песке, и было невозможно понять, где проходит граница между цветами, снегом и горизонтом. Золотистая дымка, точно ореол пламени, висела над землей. И Фрея взглянула на себя, и увидела, что вся она поросла нарциссами. И что дорожки беловатых цветов расходятся от ее приросших к земле ног и тянутся к храму Мирака. Глубоко-черная драконья тень вдруг пролетела над дрожащим ковром, и Фрея беззвучно вскрикнула, и пьянящий аромат нарциссов неудержимо ворвался в легкие. От удушья она проснулась — и обнаружила себя в объятиях отца. Снова сон. Сторн смотрел куда-то в сторону, и как Фрея ни пыталась заговорить с ним, он лишь молчал и крепче прижимал ее к себе. Все крепче и крепче. Фрея прерывисто вздохнула, и вздох отдался гулким эхом, как в пещере. — Отец… — попыталась она еще раз. Иногда духи предков навещали скаалов во снах. “Отец, мне так жаль...”. Толстые ногти впились ей в плечо. Фрея дернулась, подалась вверх — и увидела неподвижные, стеклянные глаза, залитые кровью. Такие она закрыла ему, выпущенному из демонических объятий. А смотрел шаман в стену нарциссов, шевелящуюся от неощутимого ветра. Нет. Сегодня это не ее предки. Душный запах вполз в горло. Рванувшись прочь из рук умертвия, Фрея упала на пол — и проснулась снова. Она приподнялась на руках и ощутила меж пальцев что-то липкое. Фрея поднесла руку к носу. Нарциссы. Снова нарциссы. И по-прежнему — во сне. Как она попала в этот лабиринт? И как ей выбраться отсюда? Внезапно вспыхнули свечи. Фрея лежала на полу в одном из залов подземного храма. Мирак стоял к ней лицом, но она не видела ничего выше ключиц, видневшихся из развязанной сорочки. С расслабленных, безумно длинных и тонких пальцев его вниз тянулись драконьи когти, твердые, прочные, золотисто-алые. Она увидела это, лишь когда Мирак протянул к ней бледные руки, и с одного из них капнула на пол черная жидкость. Ручейки черного, точно живые, покатились к ней по полу. Фрея попыталась встать — и не смогла. Ее собственные когти, кривые, лисьи, вонзились в пол, в щели, запорошенные золотой пыльцой нарциссов, и засели в них крепко-накрепко, выворачивая суставы пальцев. Захлебываясь, вырываясь, пытаясь кричать, Фрея наконец проснулась по-настоящему. Молясь об этом, она укусила себя за руку — и, ощутив боль, прошептала “спасибо”. Она села и с усилием вытерла руки об одеяло, комкая и терзая его, пока не исчезло ощущение чего-то липкого и холодного. На ум ей пришла черная жижа, убившая отца, чуть не задушившая ее в последнем сне, и Фрея с трудом сдержала рвотный позыв. Не глядя она схватила со столика стакан ледяной воды и опрокинула в горло. Виски заломило. Глянув на свои чистые, свободные, человеческие руки, Фрея облегченно выдохнула. Но как же захотелось кричать, стоило взглянуть чуть ниже! Фрея схватилась за голову, а потом слепо зашарила по груди, ища амулет. Этого не могло произойти. Но это — существовало в реальности. Ее подушка на освященной духами постели в накрепко запертой комнате была вся усыпана настоящими, и совсем свежими, благоухающими головками нарциссов. И их сильный, душный запах перебивал чей-то очень знакомый.