Credenza

Если здесь есть те, у кого стоит искать помощи, то как их найти? Как отличить добро от зла в их беспорядочной игре? Джеймс Клеменс.

Белгравия, февраль 24-го. Гувернантки смотрели не то с отвращением, не то с сочувствием на тело леди Ковентри. В некоторых участках на кожу будто капнули пурпурно-голубой акварелью, иногда – светло-красной. Боясь слишком сильно давить на раны, женщины помогали девушке вытереться после утреннего купания, но всё равно раздражали раны и заставляли аристократку тихо завывать и кусать губы. Махровая ткань была куда нежнее горячей воды в ванной, которую прислуга просилась остудить, увидев новые увечья на теле Фелис, но та отказалась, войдя в едва ли не кипящую для неё воду – не было настроения ждать, пока женщины её приготовят. Каждая царапинка внезапно вспыхнула едкой болью, но шатенка виду не подавала. На юное тело был осторожно накинут тёмно-алый халат, и девушка села за туалетный столик, в раздумьях смотря на своё отражение. Сейчас она не знала, в чем была виновна больше: в том, что позволила ассасину убить её собственного брата, или в том, что впервые за столько лет так спокойно легла спать? Отец будет в трауре, настоящем трауре, который никогда не мелькал в его глазах при дочери. Он смеялся своим громким басом на похоронах своих жен, напивался едва ли не до летального исхода на похоронах коллег и друзей, стараясь закрыть в себе эти эмоции отчаяния алкоголем… Фелиция не любила своего отчима, она могла его ненавидеть, бояться, чувствовать отвращение к нему, но никак не любить. В отличие от Роберта, который гораздо быстрее уставал и засыпал прямо над девочкой, пока та пыталась не умереть от натиска тяжелой туши. Да, Ковентри Старший был полной копией отца, благо, как только его известили о желании помолвить его дочь с человеком из палаты лордов, Говард перестал касаться дочери, однако осадок от прошлого крепко запечатался в голове Фелис. И теперь он, наконец, почувствует хоть что-то больное в своём сердце, пусть и не станет от этого более милостливым к Фелиции. Её губы исказила слабая улыбка, если её таковой можно назвать, запекшаяся кровь на них чуть треснула, словно хрустящая корочка жареного цыплёнка. И почему Иви Фрай, сестра-близнец своего не менее опасного братца и ассасин, известный не понаслышке своей кровожадностью и беспощадностью, помиловала дочь своего врага? После той ночи мнение Фелиции о таких зверях, как ассасины, перевернулось вверх ногами. — Какое платье Вы наденете сегодня, миледи? — перебила её мысли женщина, отчего мисс Ковентри дернулась, и слегка заостренная расческа поцарапала тонкую кожу на голове за волосами, расчёсанными до естественного цирконового блеска. — …Естественно чёрное, Берта! — после минутной паузы воскликнула Ковентри и тряхнула головой, будто бы пытаясь разбудить себя от мрачных мыслей в её голове. Несколько прядей упали на лицо, но девушка не торопилась отвести в сторону щекочущие кожу локоны. Затем Фелиция вздохнула, как-бы извинившись за повышенный тон. — Этим утром мой дорогой брат покинул этот мир, и теперь его душа свободна. Мы должны почтить память о нем и нести траур, как самые близкие для него люди. Девушка выговаривала слова не очень внятно, будто волосы попали ей в рот, пусть это и было не так. Ложь и недоговорённость присутствовали в её речи, но этот цирк происходит не по воле аристократки. Никто бы, кроме самого Говарда Ковентри, не почитал память о тиране и наследнике инспектора труда, не было в Лондоне того человека, которому он не сделал мелкую или не очень пакость. Почему-то по большей степени, по её собственному мнению, всегда получала именно Фелиция, но скорбить о нём должны будут все одинаково. Волосы леди Ковентри распущены, как любят это делать её прислужницы, и сегодняшний день не стал исключением. Она казалась на несколько лет старше, когда её волосы были заплетены или прикрыты тканью, и камеристкам это казалось просто недопустимым – стоит подчеркнуть всю свежесть плода. Скинув с себя халат, напоминающий ей вчерашнюю шторку, девушка быстро залезает в корсет, не без помощи служанок затягивает его достаточно сильно для того, чтобы находится на грани скручивания всех органов, и вслед за ним надевает платье, чёрное, готическое. В отличие от остальных платьев мисс Ковентри, оно было весьма скромным в плане выреза и, возможно, по иронии судьбы её самым любимым: верх платья был сделан из тонкого коттона, с рюшами и тесьмой на месте, где должно быть декольте и на рукавах с запястьями; внешний корсет, как и юбка выполнен из кружевного слоя, с воротника до начала корсета шли мелкие пуговицы, а пониже большие, янтарно-золотые — единственная часть этого предмета гардероба без черного цвета. Несмотря на отсутствие кринолина и какой-либо игры цветов, оно казалось не только Фелис, но и некоторым членам прислуги куда более элегантным, нежели яркие и порой чересчур вызывающие парадные платья для выхода в свет. Обувшись и опрыскав себя парфюмом, девушка вышла из своей спальни, где её сразу же настиг мужчина во фраке. Если бы он не выглянул из-за стены, то могло бы показаться, что он ждал кого-то. Немолодой, он был с гордой, абсолютно ровной осанкой, будто выбитой палками, с начисто выбритой головой и густыми седыми бакенбардами, на макушке, казалось, отражался потолок. Глаза у него были серыми и водянистыми, его невзрачность подчеркивала темная позолоченная трость и серый шерстяной фрак. Несмотря на такую серьезную и даже, можно сказать, скрупулёзную внешность, взгляд у него был теплый и мягкий. — Доброе утро, мисс Ковентри. Соболезную, потеря брата наступила так внезапно, что мистер Ковентри впал в отчаяние. Вы же помните меня, Фелис? С годами никто не молодеет… Я, помнится, видел Вас ещё с молоком на губах, вдвое ниже ростом! Сайлас, дядя Сайлас? — для полноты картины ему оставалось пощелкать перед носом Фелиции, впрочем, она и сама смотрела на мужчину выпученными глазами, однако долго рыться в воспоминаниях не пришлось. — Дядя Сайлас? — переспросила девушка, поражаясь своей глупости. Это, наверное, самый доброжелательный родственник мисс Ковентри, что действительно любил её и лелеял, когда той было двенадцать лет. Он был последним человеком, заставивший её искренне улыбаться, и отправной точкой в беспробудный кошмар леди Ковентри стал его переезд в Ливерпуль. Слезы хотели выступить на её глазах, однако Фелис, как подобает истинной леди, проглотила эмоции и натянуто улыбнулась, позволив себе обнажить верхний ряд зубов. — Да, Дядя Сайлас! Господи, ты меня помнишь! –в его голосе слышалась помимо радости и тревога, — у меня для тебя хорошие новости, и я поспешил к тебе, поведать об этом, дорогая племянница. Вчера вечером я хотел встретиться с тобой, да вот твой дурак-отец, черт бы его побрал, не пустил меня к тебе. Улыбайся чаще, дитя моё, потому что в ту ночь я изрядно напугался… когда Говард достаточно много выпил, чтобы пустить меня, я хотел было подойти к тебе, но… тебя увёл Роберт, не так ли? В глазах у мисс Ковентри в один миг потемнело, свинцовый комок обиды встрял в горле, не давая ей выдавить ни слова. — Вы… вы всё видели, Сайлас? — в надежде услышать «нет» спросила девушка, хриплым, не свойственным для неё голосом. — Вы всё видели и... и не позвали помощи? — Я был пьян и не знал, что делать… едва ли я попросил бы помощи, или хотя-бы сам вмешался… Ты же знаешь, прекрасно знаешь, кто устраивал этот вечер и что он готов сделать для защиты своего первенца, единственного сына, за которого он не побоялся бы встать против всего Лондона? Господи… — его дрожащая рука потянулась к руке девушки, но та убрала её, будто кошка укусила. — … Но Фелис, я прибыл на эти пьяные проводы десятой жены кузена не для того, чтобы выпить столько, сколько влезет. Я пришел за другим, — последнюю фразу он уже шептал, слегка склонив голову вперед и опираясь на изящную трость — его верную спутницу. — я пришел за тобой, моя дорогая. Мы уедем в Ист-Энд, где тамплиеры не имеют абсолютной власти…  — Довольно! — глаза Фелиции вспыхнули злыми огоньками, руки сжались в кулаки, и ногти больно впивались в её разгоряченную от злобы кожу, — Вы видели, как это животное едва ли не раскромсало меня на кусочки, побоялись гнева его недееспособного отца и готовите со мной заговор против всего Вестминстера? — И в мыслях не было идти наперекор правительству, о чем ты говоришь? Я лишь хотел… — Хватит! — голос её сделался в разы увереннее и громче, синие искорки в её глазах сделались кусками льда. — Вы оставили меня на съедение, но не волкам… Вы оставили меня тогда, когда я искала чьего-то пальца, не то что руки! Пожалуйста, выйдите вон, или я вызову охрану, — уже тише, но злее произнесла Ковентри и сердито взмахнула юбками, под их шелестом не услышав протест мужчины. Глаза горели, хотели начать плакать, а сердце больно кололось о свои железные прутья, но она сдержалась, и горько выдохнула уже на более далеком от мистера Мерсера расстоянии. Мисс Ковентри прибыла к завтраку ровно в восемь часов утра, однако отца и, естественно, старшего сына, за столом не было. Трое оставшихся брата без интереса кололи вилками заранее принесенную им еду. Кубки с напитками оставались нетронутыми. Иногда им тоже доставалось от жестокого брата, так почему же они сидят в таком трауре? Самый младший из них, Виктор, наверное, уже готов был расплакаться — тонкие губы поджаты, голова опущена вниз, пока тот слабо колол вилкой полоску бекона. Возможно, это был самый невинный ребенок из четы Ковентри, хотя куда уж ему — одиннадцатилетнему любимцу Фелис были свойственны доброта и сочувствие, но увы, находясь под внушением отца он вот уже месяц как перестал говорить со старшей сестрой. Девушке ничего не оставалось, кроме как сесть рядом с угрюмым мальчиком и дождаться своей порции. Помимо него, уже более озлобленные братья Ковентри съели свинину, но не прикасались к яичнице и прочей еде, будто устроив бойкот со всем миром. Один из них едко посмотрел на младшую сестру, когда той принесли свежий завтрак. И как бы долго она не пережевывала хрустящий ломтик, в горло он никак не лез, еда теперь казалась абсолютно безвкусной. — Отец хочет видеть нас всех в участке, из-за того, что кто-то додумался перерезать горло скоту, — зло сказал Уинфрид, царапая вилкой тарелку. — Тебе нельзя так говорить, Уинфрид… Он был тебе братом, – осмелилась возрасить брюнетка – в конце концов, теперь он становится новой причиной жизни Говарда Ковентри. — Лучше бы он был мне врагом, чтобы я имел право самолично придушить его. Счастливчик… — Роберт нередко ломился к тебе в спальню, — заметил белокурый Джозеф, отчего девушка пошатнулась. — и ты чтишь память о нем? Он отобрал у нас всё: семью, нашу жизнь, наследие. А теперь он мёртв, и когда отец отойдет от горя, он передаст наследство тем, кто это действительно заслужил... Пхах, тот выродок даже краем уха не слышал, как подобает управлять финансами. — Но тогда в чём же дело? — Фелис была не особо удивлена настрою братьев, да и к тому же, на самом деле они не были ангелами даже на фоне старшего брата. — Наш добрый отец подозревает своё же чадо в убийстве, — цинично ответил первый, и на лице второго появилась обжигающая ухмылка, — насколько же этому старику надо быть безнадежным… Девушка и не заметила во время тирады братьев, как робкий Виктор смотрит на сестру своим детским, крайне непонятным взглядом. Это был взгляд потерянного мальчика, заблудившегося, запутавшегося в себе и в том, что происходило вокруг. Фелис понимала его. Немного костлявые пальцы хотели пригладить выскочившие из приглаженной прически тёмные прядки, прошептать, что всё будет в порядке... Но кто она такая, чтобы лгать единственному дорогому человеку? *** Полисмэны ожидали детей Ковентри у порога к дому, и, рассадив их по парам в кареты, уехали в участок. Ближайший находился достаточно далеко от их дома, посему дорога предстояла отнюдь не скорая. Девушка совершенно не знала, что говорить, руки её дрожали, а сердце неровно отстукивало свой марш. Она покосилась на сидящего рядом Виктора — младших детей посадили вместе — когда тот смотрел на мир за окошком. Ему довольно-таки редко приходилось кататься в каретах, и увы, сейчас насладиться этим занятием он никак не мог. Это было неправильно: зачем им лишать Виктора детства, мешать выбирать свои краски для восприятия мира? Она любила это несчастное дитя, пусть его и назовут самым счастливым в Лондоне – Фелис знает, что это будет наглой ложью. За такое долгое время жизни порознь девушка слегка охладела к нему и не питала уже того сочувствия. Уинфрид и Джозеф родились близнецами, и уже с раннего детства питали неприязнь к старшему брату, которому действительно достался весь отец — мать их скоропостижно умерла при непонятных обстоятельствах, как и все жены Говарда. Это были последние дети мистера Ковентри, после чего он заболел на целых три месяца, а потом, спустя такое долгое время и столь мучительное лечение, мужчина получил бесплодие, как в наказание за свои грехи. В то время, как у всех его коллег было много детей, так уж финансы позволяли, Говард чувствовал себя обделенным и не хотел прославится как «мужчина с прозрачным семенем». Женился мистер Ковентри далее только с женщинами-вдовами, обременёнными чадом, напоминанием о прошлом супруге. После рождения Виктора, Говард перестал вести охоту на брюхатых и вел простой полигамный образ жизни — жена на месяц, любовница на день. Они прибыли в участок ближе к обеду, и несмотря на довольно малогабаритные размеры помещения, полисмэны умудрились поместить туда практически всех присутствующих на том роковом вечере. Как и ожидалось, Говард сидел у главного места, как пострадавший, и то и дело собирал падающие с поросячьих глазок крупные слезы, отчего близнецы незаметно ухмылялись. Фелиция наперекор себе чувствовала на сердце липкое, словно мед, чувство услады, а Виктор просто смотрел на плачущего отца, что не стеснялся давать слабину при сыне. Это было разочарование в глазах младшего брата, и он, опустив густые бровки, прижался к юбке сестры и взял её за руку крепкой, и даже чуть болезненной хваткой — рука его хватала не хуже капкана или когтей орлёнка. Начался допрос, и по очереди поднимался каждый, высказывая своё непричастие к убийству. Где-то в толпе присяжных мелькнуло знакомое лицо, отчего Фелис покоробило, но виду она не подала, подняв голову выше и слушая абсурдные версии гостей. Сердце кололо от страха, горло сжалось в немом спазме, но девушка сидела смирно, дожидаясь своего приговора. Очередь дошла до братьев, и те, доказав свою непричастность, были призваны невиновными, пусть некоторые и смотрели на них с большой настороженностью. После настала очередь девушки, и та встала и дошла до главы участка, словно до гроба. — Чем Вы были заняты на момент убийства Роберта Ковентри? — Я была на приеме, Ваша честь, и пока ещё живой Роберт вывел меня поговорить… — начала свою историю Фелис, но теперь уже ей не хотелось прикрывать мертвого брата. Только не сейчас, когда все ждут её слов, а не наоборот, когда Говард может услышать её, — и прижал к стене, угрожая пьяным, что убьет меня, если я не…не... Я не знала, что делать, ведь деление ложе с братом есть самый страшный грех, и даже не могла отбиться от него — сравните меня с ним... Быть может, от того, что я медлила, пока рылась в юбках, он потерял ко мне интерес и ушел к себе в спальню… — Так Вы, мисс Ковентри, предполагаете, что Вы невиновны? — Как Вы можете верить словам какой-то девки?! Эта ведьма виновна, и дураку понятно, что это она зарезала Роберта: отомстить худыми кулачками не получится, а вот подручными средствами… — закричал кто-то из присяжных, к нему подключился другой, и эффектом волны они поймали гул по всему участку. Горло мисс Ковентри сдавило, в глазах потемнело. Она хотела умереть, прямо сейчас, лишь бы гул прекратился. Стоило ожидать возможные препятствия, но такие грязные слова от тех, кто ещё вчера посыпал её комплиментами… — Она, небось, уже давно легла под брата, но ревность к другим женщинам её придушила! — Так значит это Вы совершили убийство Роберта, мисс Ковентри? — Ваша честь, позвольте мне дать Вам показания, — сквозь гул обвиняющих послышался твердый баритон, и с красными глазами Фелис обернулась к мужчине — мистер Мерсер, выпрямив широкие плечи, встал спокойно, несколько властно окинув всех присутствующих своим надменным взглядом. Это был совсем другой человек, и некогда кричащая на него шатенка широко открыла глаза, мужчина стал едва ли не на голову выше, и в нем она вспомнила того самого дядю Сайласа, что защищал её от проделок старшего брата. Удивлённый Судья, несмотря на протесты обвиняющих, дал слово мистеру Мерсеру. — Ваша версия, мистер Мерсер. — К тому времени я вёл беседу с самим мистером Ковентри, мы обсуждали нынешнюю торговую политику в Индии и возможный выкуп флота для перевозки товара. Верно, сэр? Говард с горечью, но не без гордости махнул головой, и уголки губ мистера Мерсера слабо дернулись. — Однако, я хочу выступить против того, чтобы мисс Ковентри была на доске обвиняемых. В первую очередь, посмотрите, кого Вы пытаетесь обвинить — девочка ещё толком не знает, как резать хлеб, а уж тем более такой совершенный вырез мог сделать только тот, кто учился этому годами, — начал свою тираду мужчина, отчего все притихли, даже сама Фелиция, — я хотел было выйти и развеяться от стоящей спиртной вони, и заметил, как Ковентри зажата своим же собственным братом. В его руках сверкнуло лезвие, и я хотел помочь, честное слово, Ваша честь. Но этот мерзавец был слишком быстр, и только я увидел их вместе, как тот, взревев словно раненный кабан, взял лезвие в руки и ушел к себе в покои. Я поспешил звать на помощь, бить тревогу, в конце концов, помочь юной леди, но она рухнула без сознания. Нет смысла обвинять пострадавшую, а Вам, мистер Ковентри, хочу посоветовать перестать быть идиотом — если обвинят Ваше собственное дитя, то стоит бросить этот чертов платок и помочь ребёнку, а не реветь, словно полоснутая ножом кобылка. Он металлически отчеканивал каждое слово, Говард пребывал в шоке. Все дети, включая близнецов Ковентри, неподвижно и не то с удивлением, не то со страхом выслушали старого Сайласа. Фелиция, прикрыв расплаканное лицо, встряхнула волосами и закрыла рукой нижнюю часть лица. После неловкого молчания, глава вынес вердикт: — В связи с тем, что объяснения мистера Мерсера были наиболее доходчивыми, я делаю его главным свидетелем и приписываю это, как самоубийство. Дело закрыто, — хлопнув книгой, а вместе с хлопком и ёкнуло сердце мисс Ковентри, мужчина встал, прошептал соболезнования уже кипящему в своей ярости мистеру Ковентри и спустя десять минут кареты выехали в обратный путь. Самыми последними место покидала чета пострадавшего и главный свидетель, но последнего заняла долгая ссора вместе с кузеном Говардом. Выходя из своей кареты, Фелис слышала, как её уважало простонародье. — Теперь мисс Ковентри свободна, а вместе с ней придут и новые потери. — Что делать бедным её братьям перед настоящим суккубом? Под белой вуалью прячется демон, отрада Дьявола, приносящая ему в жертвы свою родную кровь! От таких слов сердце её упало в пятки, но она продолжала слушать наперекор себе и здравому смыслу, который тут же потух в её мыслях: — Мистер Мерсер — её следующая жертва… или, быть может, наставник? — Ужасно… — Возмутительно! — Власти теперь защищают суку бумажным щитом. Так говорили подсудимые, так говорили знакомые подсудимых. Ядовитые слезы больно обожгли её щеки и подбородок, губы поджались в тонкую полосу, а сердце сжалось так больно, что Фелис задыхалась в эмоциях. Когда в коридоре, ведущем в его комнату, никого кроме неё не обнаружилось, она всхлипнула и ощутила, как слёзы полосой прожигают кожу, глаза зажмурились, и она зарыдала. По-настоящему, от всего сердца, выпуская всю боль и обиду наружу. Даже самые приближенные к ней люди кричали ей это едва ли не в ухо, эхом разнося в голове. Мгновение — и она выгоняет гувернанток с этажа, захлопнув дверь и закрыв её на замок. Затем она бессильно рухнула на пол, положив голову на дверь и буквально задохнулась в своём плаче. Она никогда не позволяла себе такого, ведь настоящие леди не рыдают, они могут пустить скупую слезу, могут подтереть её шёлковым платочком, но плач навзрыд не был прописан в этикете. «К чёрту этикет, — выдавила девушка, — к чёрту Роберта.» Наверное, прошел час или два после начала её безостановочных слез, что никак не хотели кончаться, засыхали старые, появлялись новые. Так Фелис и не заметила, как в дверь неторопливо постучали. — Выйдите вон! — вскричала она, прижав колени к груди, — я не хочу никого видеть! — Фелис… — это был мистер Мерсер, и сердце сжалось с новой болью, — открой дверь, прошу тебя. Ещё раз всхлипнув, она оперлась на дверную ручку, открыла дверной замок и впустила дядю, и за ним сразу захлопнула, снова упав на колени и опустив голову вниз, скрывшись за мягкой каштановой занавесью волос. Мужская рука коснулась её запястья, но она отпрянула руку, пытаясь произнести хоть слово, но вновь свинец буквально залил всё горло. – Любимая племянница, — ласково прошептал мужчина. Его быстрые перемены не просто пугали, а ошеломляли девушку. — я не знал, что всё так обернётся. Нельзя было тебя так оставлять… Мужские руки легки на содрогающиеся плечи, и её сердце облепило странное, неприятное чувство. Сайлас говорит с искренним сожалением, и уже за это Фелиции стоило бы быть хоть немного благодарной ему за сочувствие. — З-зачем Вы помогли мне? Я ведь отвергла Ваши просьбы… — Ты забываешься, Фелис. Я видел глаза твоего отца, когда погибла его первая жена, видел и те, когда погиб его первый сын. Прости меня, я не знал… — длинные пальцы дрожали, как и его некогда твёрдый голос, но всё ещё крепко держали округлые плечи, — В Уайтчепеле всё совсем по-другому… там нет балов, нет серебряных вилок, но там есть то, что дороже моего состояния, чего уж говорить об их срамных душах… Там есть свобода, — с благоговением произнес Сайлас, ловя сухими подушечками пальцев капли на ещё детских щеках, — я помогу тебе, моя дорогая, а ты поможешь мне. — Почему я должна доверять Вам, мистер Мерсер? Потому что Вы смотрели на представление, и решили, что будет глупо, если меня заточат в тюрьму или повесят? И почему Вы не думаете о Викторе, что если я поеду с Вами, то брошу его ровно так же, как и Вы… Сколько это будет продолжаться?.. — Виктор справится, ему пока рано боятся за себя, а когда он достигнет нужного возраста, я уверен, что он примкнет к нам ради сестры. Я переселился в Уайтчепел, моя жена поможет тебе, я помогу тебе, и ты навсегда забудешь, что такое боль. В обмен ты забудешь своё прошлое и начнёшь жить настоящим, у меня достаточно денег в банке для того, чтобы заставить кого-либо молчать… И тут Фелис поняла, почему он стал главным свидетелем. Деньги, как просто и изящно, какие-то стопки бумажек и монет спасли её от смерти в камере. Но главное заключалось в ином… — Тогда что я должна сделать, чтобы Вы меня взяли туда? — неуверенно спросила девушка, взглядываясь синими глазами в туманные глаза дяди. Они заискрились, будто серый пруд в отблесках только поднявшегося из-за горизонта тёплого солнца. — Тебе нужно сделать всего одну, гадкую, но единственную вещь. Мы поможем ассасинам, мы поможем тем, кто спас нас. Ведь будет неправильным не отплачивать свои долги, верно? — Верно, — слабо, но уверенно улыбнувшись, ответила мисс Ковентри, забыв о том, что солёные капли давно засохли на чуть покрасневших щеках.