Credenza

Из всех грехов, из-за коих король становится мерзким Богу и людям, первое место занимает тиранство. Все люди ненавидят тирана больше, чем волка и змею. Трактат «Политика». 1663–1666 гг.

Вестминстер, февраль 26-го. — Мистер Ковентри, ну почему Вы совершенно не хотите меня слушать? Боитесь, что я опять перетяну шейный платок? — женщина тяжко вздохнула и расставила руки по бокам, перед ней сидел низкорослый мальчик, на лице которого читалось полное недоверие к гувернантке, — Я понимаю, что столь частые светские приемы нехорошо сказываются на Вашем здоровье, однако сегодняшний вечер обещает быть особенным, Вы только послушайте, — Почти что с мольбой миссис Фаулер взглянула на непокорного ребенка, перебирая в руках кусок синего атласа — порой возникает такое чувство, будто в гардеробе у Виктора отсутствуют иные цвета — Ковентри младший не хотел есть, пить и уж тем более выходить в свет после этой роковой ночи. Слухи о пропавшей мисс Ковентри разнеслись едва ли не по всей Белгравии, благо дальнейшее их распространение Говард смог устранить шириной своего кошелька, из-за чего теперь наверняка не в самом хорошем настроении. Но дело было вовсе не в этом. Она предала его. Предала, как и все остальные, наверняка, поддавшись соблазну быть свободной, пусть на кону и была едва ли не вся жизнь младшего брата. Предательство, страх, искушение… Всего одна капля это дикой смеси дала Виктору в один миг возненавидеть свою обожаемую старшую сестру. Сердце кололо так, что становилось тяжело дышать, голова не могла собрать сгустки сознания в нормальную мысль, а руки, словно у столетнего, предательски дрожали. Слёз не было, наверное, Виктор просто не мог их выдавить из уже достаточно опустошённых, слишком взрослых глаз. Это так глупо — Фелиция более чем прекрасно понимает, что с ней сделают, когда найдут… Мальчик и не заметил, как гувернантка остановилась на слове «показать», запнулась и спросила, слушает ли её вообще мистер Ковентри, на что тот, чертыхнувшись в кресле, кивнул головой. — Миссис Фаулер, если Вы понимаете, что я итак хожу каждый день на эти банкеты, почему не можете разрешить мне остаться сегодня? Вы можете сказать, что я заболел, меня даже проверять не станут! — Довольно, молодой человек, Вы уже достаточно взрослый, чтобы посещать мероприятия вне зависимости от своего состояния. К тому же, сегодня Вы будете официально представлены коллегам Вашего отца. Женщина взяла мальчика за руку, подняв его с кресла и обвязала вокруг шеи под белоснежным воротником атласную ткань. Виктор скривился, когда гувернантка затянула платок слишком сильно. Далее она расчесала его волосы до металлического блеска своим острым деревянным гребнем. Как же он ненавидел эти процедуры, ненавидел всё это. Наверное, это было основной чертой, что связывала Фелицию с ним… опять она. — Другое дело, — она снова поставила руки по бокам, но уже с довольным лицом, — Вы значительно преобразились, мистер Ковентри. — Да, спасибо. Выйдя из комнаты под присмотром женщины, Виктор направился к лестнице на второй этаж, где обычно и проходили все мероприятия и светские вечеринки. Это была самая большая комната на этаже, да и во всём доме в целом, здесь всегда едко пахло спиртом и женскими духами. Прямо сейчас, правда, преобладает только второй аромат, но это пока. Панельные белые стены позолочены соответствующими узорчатыми решётками, в центре висела огромная, где-то в два раза больше самого Виктора хрустальная люстра, вокруг неё расположились люстры поменьше, имеющие уже более периферийное значение. Пол был деревянный и будто бы отполированный, и если бы не толпа людей, то можно было бы заметить работу мастеров в тех местах, где паркет имеет узор, отделанный различными породами деревьев. Обычно перед приемами прислуга проветривает эту комнату до тех пор, пока здесь дамам не придется будет просить у дворецкого принести им обратно их уличные накидки, однако уже через пять минут стойкой толпы можно раздеваться на радость мужским глазам. Сегодня Ковентри младшего должны будут представить публике, навряд ли это являлось причиной самого приема, но как дело оно вполне имело место быть. Уже через десять минут пресной и короткой речи мистера Ковентри насчет своего пасынка, женщины начинают умилительно вздыхать и щипать Виктора за щеки, мужчины же бьют мальчика по плечу, отчего тот сутулится. Ему не нравилась эта компания, ведь даже от представительниц прекрасного пола, вечно изнеженных и идеальных, уже пованивало шампанским, и только присмотревшись к их лицам, Виктор с горечью обнаруживает, под какими они находились эмоциями. Они жалеют его. Но из-за чего? Мистер Ковентри с раннего детства обладал болезненно-бледной кожей, что сильно контрастирует с черными волосами, леденисто-голубые глаза лишь добавляют холода в его внешний вид. Гувернантки одевают его в синее для того, чтобы в красном его не приняли за порождение нечисти. Плотно сжатые тонкие губы, впалые щеки, огромные глаза и синяк на скуле, полученный от недавней передряги с двойняшками Ковентри. Мешки под глазами более походили на гематомы, действительно, само дитя голода, а не юный аристократ. Некоторые женщины с ненаигранными чувствами так и просятся помочь чем-нибудь в этой семейной драме, «наверняка его душевно искалечил побег сестры». Но люди, такие взрослые и правильные, не знают, кому действительно стоит помогать. А Виктор боялся проронить лишнее слово, да хоть бросить лишний взгляд и получить по шее. От сутулых плеч он и вовсе казался гномом, нежели одинадцатилетним мальчишкой — гости уже по второму кругу переспрашивают возраст младшего Ковентри. — Мистер Ковентри, — осмеливается произнести первой рыжеволосая женщина в ярком зеленом платье — на вид она была не старше сорока лет, — Вашему сыну, кажется, плохо. — О чем Вы, миссис Флетчер, и Уинфрид, и Джозеф чувствуют себя превосходно! Вы только посмотрите, как с Вашей дочерью-красавицей флиртуют, черти! — с наигранной злобой отзывается Говард, забрав у прислуги бокал с золотым напитком. — О нет, мистер Ковентри, — женщина смущенно засмеялась и махнула рукой, будто ей комплимент сказали или пошутили, — я о Викторе! — А, Виктор… — взгляд Говарда на мгновение помутнел, и мальчик выругался у себя в голове, достаточно скверно для своего возраста. «Вот зачем, миссис Флетчер?!», — с ним всё в порядке, он сам по себе такой уродился, — уже шепотом, будто его никто кроме рыжей мадам не услышит, пояснил мистер Ковентри. Виктор еле сдержался, чтобы не закатить глаза. «Конечно, это целиком и полностью моя вина» — О-о-о, — тоже шепотом протянула женщина, отчего казалась ещё старше, — извините, мистер Ковентри. Улыбнувшись ровным рядом белоснежных зубов, миссис Флетчер напоследок смахнула невидимые пылинки с плеча фрака мальчика и ушла поближе к играющим арфе и роялю. Видимо, она поняла, насколько сильно вляпала Виктора, а может и нет. Может, она посчитала, что тем самым Говард смягчится перед пасынком, кто знает. Порой взрослые такие глупые. — Отец… — Ковентри пытался держаться смело, но коленки предательски подкашивались, а голос дрожал, — …Отец, я не хотел… — Ты опять не ел обед? — Я ел, отец, и даже добавки попросил! — чуть было не перешёл на крик юный аристократ, но вовремя закрыл рот ладонью. Или не вовремя. Стоящие рядом гости обернулись и в недоумении посмотрели на отца и сына. Виктор сконфуженно опустил взгляд вниз, на свою лакированную обувь. Рот и брови скривились в ожидании, руки он завел назад, сейчас ему точно влетит. Отец ненавидит, когда люди замечают внешние дефекты младшего «выродка». Это занижает и его репутацию, и репутацию его сыновей, теперь уже сравнявшихся с золотом. За своей спиной Виктор чувствовал как его сверлят взглядом, полным желчи и жестокой усмешки, Джозеф и Уинфрид. — Мелкий гаденыш, — прошипел достаточно тихо для того, чтобы разогнать внимание, мистер Ковентри, новый укол ужаса кольнул под ребрами юноши, — тебя надо было закопать вместе с твоей нерадивой мамкой. Виктор на мгновение умолк и померк. — …Прошу прощения, отец. «Фелис, почему тебя никогда нет рядом, когда ты мне нужна?» С трудом сдержав слезы, что обернулось новой горькой и колкой болью в сердце, Виктор всхлипнул и кинулся прочь ровным, но быстрым шагом. Благодаря своему низкому росту он легко пробирается через толпу к банкетному столику — обычно здесь стоит дворецкий, что, в случае чего, поделится с Ковентри сыром или медом. Он не любил брать еду со стола, вызывая при этом много лишнего внимания. Вот чем оно и оборачивается… Судьба-проказница, то ли на зло, то ли на досаду младшему Ковентри, не привела дворецкого на место, в этот вечер он скитался по залу уж очень долго. Вздохнув, юноша забыл про еду и облокотился спиной о стену, чтобы не стоять, как истукан и начал смотреть на танцующих. Именно на танцующих, а не виляющих веерами у стены и принимающих в себя новые порции пирожных…или поцелуев. У женщин на приемах всегда красивые платья, совсем уж редко — насыщенно-бордовые, тёмно-синие, сиреневые, ядовито-изумрудные… Кружась в изящном танце, а именно в вальсе, они, словно краски на холсте у сумасшедшего художника, бросаются из стороны в сторону, будто бы оставляя за собой цветной след, отражались на блестящем паркете, пышные юбки образовывают незамысловатые, пёстрые узоры, от которых кружится голова. Он любил танцы только из-за этого, мужчины же в вальсе скорее выполняли опорную роль, незаметную, но и совсем немаловажную в этом безумном каледойскопе красок. Иногда здесь можно было найти закономерность, к примеру, когда музыканты исполняют одну и ту же мелодию несколько раз, но не подряд. В этот раз над танцем командовала совершенная хаотичность, но оно и к лучшему, искать закономерности пусть и захватывающе, но только не здесь — от избытка пёстрых и ярких одеяний быстро заболевала голова. От гипнотического действия зала Виктора отвлек удар по плечу костяшками пальцев, выпячивающимися при сжатии руки в кулак, боль раздалась по всему плечу, и мальчик машинально захотел потереть её, но остановился, медленно подняв голову вверх. Перед ним возвысились два брата, точно две скалы — близнецы уже в таком возрасте пытались выглядеть как остепенившиеся мужчины с не одним браком за спиной, но на деле они больше походили на детей, укравших бокалы со взрослого банкета. В руке они перебирали позолоченный кубок с кровавой жидкостью. Точно кровопийцы. Виктор сглотнул комок в горле, этих двоих он боялся ничуть не меньше отца, они были его личными гарпиями, что извещали уши Говарда, в основном, проделками младшего и целенаправленно настраивали отца против него, конкурента. Это казалось смешным, их тяга к наследству, тяга к власти. Естественно, смерть Роберта несказанно обрадовала юных гарпий. Уинфрид по-хозяйски положил руку на плечо девушки с завитыми в пышные локоны рыжими волосами. Вероятно, сама мисс Флетчер. — Леди Флетчер, познакомьтесь — это наш младший брат, Виктор. — удивлению названного не было границ, он вздрогнул от своего имени и выпрямился — видимо это и хотели добиться братья, когда больно ткнули его в плечо. «Нашли себе обезьянку…» — Очаровательный мальчик, — заметила девушка, захихикав и рассматривая синяк на скуле. Юноши последовали её примеру, только усмехнувшись, Джозеф отдает бокал Виктору, точнее кладет бокал ему в руки, точно на поднос. — Да ещё какой! — оживился он, взяв юную леди за руку и подведя её поближе к Ковентри младшему. Будь тот повыше и менее болезненно выглядящим, она бы покраснела, хотя куда уже краснеть, от внимания братьев Ковентри она горела, как её волосы, что выглядело отнюдь не совсем красиво, — Знаете, когда Фелиция ещё находилась здесь, в Эпсли-хаус, она любила делится всем своим с ним. Как Вы думаете, рассказала ли она ему и о своём грандиозном, пусть и не совсем хорошо продуманном плане, мисс Флетчер? Девушка действительно изобразила задумчивое выражение лица. Неужели? И она туда же. Глаза Виктора загорелись холодным голубым огоньком ненависти к Уинфриду, Джозефу и этой мисс Флетчер. А мать её не наградила той же добротой, что и у себя, лишь интеллектом. — Ух ты! А вполне возможно! — Вы абсолютно правы, мадмуазель, — с наигранным восторгом отметил Уинфрид, посмотрев в горящие глаза младшего брата. Он знал, что тот чувствовал, и эта ненависть его забавляла и вдохновляла на новые подколы — Виктор, поведай тайну — чего это вдруг твоя сестра сбежала? Небось, к кузнецу какому-нибудь, да? Чем ей её жених не угодил? Больно коротковат? Мисс Флетчер захихикала. — Уинфрид… — будто бы попросил Виктор, достаточно тихо, чтобы его не услышали. Он сжал пальцы в кулаки так, что ногти больно впились в кожу, вторая рука едва ли не до треска сжала кубок с недопитым вином брата. Одна комедия для старших. –Так ты не расскажешь нам? Как грубо, — усмехнулся Джозеф, сделав брови домиком. –Нет, — резко ответил мальчик, будто бы перебив. Это была последняя капля, — от такой семьи сбежал бы любой! Он не заметил, когда его голос стал таким громким, что его услышали все в радиусе трех метров, благо в их число не входил отчим. Но было уже всё равно, пусть хоть задохнутся от возмущения, Виктора это в конец достало. В его глазах разгорался очаг ненависти и гнева, что только способен развестись в столь юном возрасте, и финальной частью короткого выступления Ковентри младшего стал крик мисс Флетчер, платье которой за секунду было облито алой жидкостью. Её визг раздался едва ли не по всему дому, если не по всей Белгравии. Держащий в немом ужасе от произошедшего уже пустой бокал, Виктор Ковентри смотрел вперед, с глазами-тарелками, как с гневом, в котором пребывал он пару мгновений назад, к нему приближался мистер Ковентри. Казалось, будто бы он засучил рукава, либо руки его увеличились под напряжением, вздув вены — возможно так и было. Виктор не видел лиц братьев и недовольную мину мисс Флетчер, когда зал утих и звенящий в ушах бас Говарда вот-вот сделает Виктора глухим, что ему хотелось зажать уши. Не было слышно, что он ему кричал под ухо, будто бы он уже оглох, взял его за локоть так, что Виктору пришлось таскаться на цыпочках, в глазах потемнело и кровь прилила к голове, будто бы он только что встал с кровати, а сжал он локоть пасынка так сильно, что именно эта боль разносилась по всему телу и подавляла остальные. — Отец, мне больно! — на секунду отвлекшись от боли заревел Виктор, — Отпусти меня! Ответа не послышалось, что было вполне ожидаемо. Гости-свидетели лишь украдкой смотрели на младшего Ковентри, тот, словно побитая собака, с надеждой ловил взгляд каждого, но ни в одном он не нашел спасения. Лишь жалость. Даже не сочувствие или сострадание, жалость, возможно даже фальшивая. Он пытался отдернуть руку, оказать сопротивление и сбежать, хотя-бы за подол гувернантки, но ни одна из этих попыток не увенчалась успехом, наоборот, после каждого раза руку сжимали сильнее, а на глазах наворачивались больные слезы. Мальчик споткнулся ботинком о порог в какую-то комнату, и только чуть привстав, Виктор понял, что куда его занесли — голову пришлось слегка опустить для того, чтобы уместиться. Это была кладовка. Обычно в кладовке хранят швабры, чистящие средства, вёдра… И иногда непослушных пасынков. — Лучше бы ты пропал со своей бестолочью-сестрой! — под конец гаркнул Говард так громко, что мальчик пугливо вздрогнул, и захлопнул небольшую деревянную дверцу. Младший Ковентри и не заметил, как уже навзрыд плакал и намочил слезами верхнюю часть шейного платка. Как только его глаза частично вернулись к состоянию зримости, Виктор подполз к выходу и, едва разобравшись сквозь сумеречную темноту в комнатке с одним окошком, что есть силы забарабанил по старой дверце, но в ответ был слышен лишь заглушенный мужской гогот и музыка. Его никто не слышал, и сердце от этого сжалось сильнее, выдавливая новую порцию слёз. Он простучал так минуту, час, два — никто не собирался открывать, и с каждым новым ударом обоих кулаков становилось больнее и тяжелее сдерживать плач. — Откройте! — он уже по-настоящему визжал от страха остаться здесь, загнить или умереть с голоду, отец забудет о нем уже завтра, придумает байку о пропавшем сыне и предателе и дальше подойдёт веселится. «Они не могут меня здесь оставить!» — Откройте! Прошу, мисс Флетчер, Уинфрид, Джозеф! — кричал Виктор, но всё без толку, — Миссис Фаулер! Кто-нибудь!.. Он всхлипнул, ещё пару раз слабо стукнул по дереву и скатился лбом по нему, осев на пол. Затем он заплакал. Так громко, насколько это возможно. Руки сжались в кулаки так, что коротко остриженные ногти впились в кожу, капли падают с тихим стуком о деревянный пыльный пол, и сердце разбивается. Больно, кровь прилила к голове из-за характерной позы, и Виктор ощущает себя самым несчастным ребёнком на свете. Несчастнее бедняги с подворотни, несчастнее сироты-воровки, несчастнее своей любимой старшей сестры. Невольно он вспоминает обо всех скверных вещах, что заставляли его плакать, и в тот самый момент Виктор, сквозь вычурные ткани хватается то ли за грудь, то ли за живот, ощущая, как по ней ударяет оглушающе противный ритм. Мальчик свернулся калачиком, пока к нему липла пыль, и в прожжённый слезами нос бьет запах моющих средств, чувствовал, как оставляют горячую, но быстро остывающую мокрую дорожку соленые капли, и как ненависть сражается со страданиями до боли в сердце. Ненависть, всепоглощающая опухоль, что разъедает все остальные чувства, оглушает их. Это яд, имеющий один лишь полезный эффект. И одиннадцатилетний любимец своей сестры волей-неволей принимает его, скорее всего это лишь защитная реакция организма, что находится в предсмертном от ужаса состоянии. И остаются на своём месте и страдания, и дикая боль предательства и посиневшей руки, но они меркнут слабой свечой на фоне этого пламени ненависти. К гостям, к отцу, к братьям — ко всему. Впрочем, и те могут показаться всего костром для котелка, ведь есть тот человек, что украл у него все остатки человека, того мальчика, которого любят за смазливое личико и умилительные манеры, и унес их с собой чёрт знает куда, а, возможно, и закопал их рядом с собой. «Ты же говорила, что не оставишь меня? И всё же, ты меня оставила». — Замёрзни насмерть, Фелиция Кристин Ковентри. Кто-то трогал его за плечо, достаточно ласково для того, чтобы Виктор не сразу ощутил это. Видимо, кто-то пытался как можно мягче разбудить его, и у него это получилось. Однако сейчас он не видел смысла вставать — от твердой поверхности вместо мягкой кровати всё болело и было страшно пошевелится, да и позиция возвращения с уже забытого сна в воистину жестокую реальность его не особо радовала. — Мистер Ковентри, — приторно ласковый и волнующийся голос был аналогичен скрежету лезвий для ушей Виктора. Чья-то рука коснулась его лба, теплая и мозолистая, отчего Виктор поморщился, ощутив волну боли у шеи. Только после этого Ковентри окончательно проснулся и понял, что лежит отнюдь не на холодном полу или обшитом бархатом гробу, а на своей кровати, мягкой, отдаленно родной, — Ваш лоб весь горит! Господи, помилуй… Нехотя Виктор открыл глаза, увидев перед собой испуганную женщину в платье камеристки. Ранее мальчик не замечал её в коридорах дома, посему вполне возможно, что она здесь появилась совсем недавно. Она потянулась вниз, к подолу своего платья, у которого стояла миска с водой, судя по характерному хлюпанью, она опустила в него платок. Взмоченную ткань женщина положила на лоб ребёнка, холодная капля дошла до смоляных волос. Виктор нахмурился, не желая принимать никакие поблажки от незнакомой прислужницы. — Я нашла Вас замёрзшим в кладовке, — начала свою историю женщина, с места и подходя к комоду, на котором уже стояли какие-то склянки и баночки, — К тому времени только рассветало, и перепугалась я настолько, чуть не поседела! Благо Боже был милостив punir Вас одной лишь простудой. Виктор слушал её с неохотой, разглядывая стену перед собой, а, услышав последнюю фразу, иронично посмотрел на женщину в платье с фартучком. — Милостив наказать? Он был милостив наказать меня утратой матери, сестры, жизни: почему все всегда об этом забывают? Я сомневаюсь, что он вообще слышит мои молитвы, — богохульствовал он, глядя в округлившиеся глаза камеристки очами, полными грусти, — А теперь я заболел, и мне не удастся сбежать из этого дома, я откину копыта уже на половине пути. Да, весьма справедливо. Ковентри ожидал вспышку гнева и возмущения от верующей служанки, однако та лишь его слушала, спокойно и сосредоточенно. В этот момент она походила на старушку, пусть ей даже не дашь и пятидесяти лет. — Мальчик, а что ты знаешь о милосердии? — спросила она, и именно в этот момент Виктор почувствовал, как горло больно сжалось и охрипло одновременно, — о милосердии? Если бы Тот, кто на небе, выполнял каждую просьбу, донесённую снизу… — Я с сестрой молился каждый вечер!.. — перебил Ковентри, но запнулся, вспомнив про манеры. — Ты просто отчаялся, а отчаяние страшнее самого гадкого péché, — она слегка улыбнулась, у её губ образовались морщины, — но что меня больше всего удивляет, так это твоя храбрость. Глаза мальчика загорелись. — Храбрость? — переспросил он с благоговением, но потом быстро опомнился, — храбрость и Виктор Ковентри — это антонимы в чистом виде. Я плакал как маленький, боялся, что меня с окна скинут, боялся и боюсь братьев, папу, всех… — Нет храбреца в этом monde без страха, — она наклонилась к нему, и казалось, что её холодно-голубые глаза насквозь прошли двенадцатилетнего мальчика. Они его одновременно пугали и завораживали, такие яркие, что их можно было бы увидеть издалека, — по-крайней мере, ты смелее меня и многих других в этом доме, хотя-бы потому что живешь реальностью, какой бы ужасной она не была. Мы же рады существовать тем, что мы знаем, что вчера подавали невероятно сладкое vin rogue. Некоторые слова на иностранном, вероятно, французском, проскальзывали мимо ушей Виктора, на мгновение ему показалось, что он знает этот язык, раз без перевода понимает значения. Стоит учесть и то, что не на французском она говорила без акцента. — Вы говорите на французском? — заметил Виктор. — Я, désolé, забыла представиться, Анжелин Депулли, сэр. — Виктор Стефан Ковентри младший. — Я знаю, — она улыбнулась ещё шире, и мальчик невольно покрылся румянцем. Он был уверен — будь бы она на двадцать лет моложе, и за ней ходила бы вся Англия. Впрочем, она и сейчас была весьма обворожительна — светлые веснушки на всё лицо, утонченные черты лица, брови слегка изогнуты полу дугой, что делает её взгляд немного надменным, высокие скулы, каштановые волосы… Воспоминания больно осели на грудь. Снова саркастичная шутка Бога. Как же он его ненавидит. Наверняка через тридцать — сорок лет сестра будет выглядеть так же. Если она до сих пор жива. Если бы она слышала мысли своего младшего брата, то от души бы посмеялась, неужто это она из будущего сидит перед ним? У них даже форма губ одинаковая, Виктор не удивится, если и родинки у них на тех же местах. Однако, естественно, миссис Депулли была куда мудрее Фелиции, это было видно сразу. Виктору стало плохо, и Анжелин отобрала у него тарелку с недопитым супом. — Мне страшно, — хрипло прошептал Виктор, боясь посмотреть в глаза француженки и увидеть своего убийцу, а именно — свою сестру. На глазах у него навернулись слезы, но он всё боялся их пустить, сдерживая себя со сжатым сердцем, — Почему они так делают? — Потому что Вы им разрешаете, мистер Ковентри, — процедила она, убирая со лба мальчика компресс, — для кого-то Ваши слёзы означают victoire, а это значит, что Вы мне пообещаете поменьше плакать. — Я…я обещаю, — тихо, но твердо ответил Виктор, — больше Джозеф и Уинфрид никогда не увидят моих слёз. Пусть хоть задушат… …Я больше не боюсь. Стать рабом Дьявола. Стать прахом смерти. Его покоробило.