ВРАЧА!!!

      Когда Виктор говорил, о том, что сложил программу, он не упомянул того, что это совершенно не свойственная ему программа «на грани» здравого смысла. — Ты с дуба рухнул? — Орал Плисецкий. — Виктора, что с тобой случилось? Что это такое? В этот раз я с Юрой согласен. Это перебор, даже для тебя. — Вторил ему Фельцман. — Ну чего Вы так сразу, всмотритесь, — откатываясь на середину прокричал Никифоров и заново начал катать произвольную. — Фигуры, вращения, даже дорожки безупречны, но это ЖЕНСКАЯ программа, — пытался втолковать Виктору Яков, — а ты хочешь, чтобы ее Юра откатал? — Да хочу. Людей надо удивлять. НАДО. И Юрочка, ты сможешь, я уверен в этом. — Никифоров — ты больной, — произнес Плисецкий и ушел.       Вот так просто, встал и ушел. Виктор смотрел ему в след, ожидая, когда блондин повернется, но это не произошло. Яков тоже развернулся и вышел за Юрой. А Виктор остался стоять на льду, считая, что его программа — это действительно то, что нужно.       Несколько дней они не пересекались, — Виктор тренировался с раннего утра и поздно вечером, тогда как Юра в обычное, тренировочное время. А потом начался ажиотаж. Сначала Никифоров объявил, что этот сезон будет для него последним. Потом сеть пестрила заметками о разладе в команде и о том, что между Никифоровым и Фельцманом «пробежала кошка». И в довершение всего что предмет ссоры сам Плисецкий.       Разумеется, фанаты Никифорова начали обвинять Плисецкого в том, что первый уходит из спорта, а фанаты Плисецкого обвинять Никифорова в том, что «старпер» завидуя таланту и молодости «их ангела», пытается избавится от конкурента.       Яков переживал и ругал Виктора, называя всеми эпитетами, которые знал, но ничего сделать не мог. Внешне, Виктор остался таким же как всегда, только программу из произвольной переделал в короткую. А произвольную тренировал сам, говоря «потом сюрприз будет».       Но оставалась одна проблема, отсутствие яркой программы у Плисецкого. Конечно были задумки и даже черновики программ, только они были вспышкой вначале, но скудными в конце и смазанными в середине. Юра старался, но чувствовал неудовлетворенность. Даже безупречное выполнение не компенсировало пустоту внутри.       И вот ничего не придумав, как удовлетворить себя и охладить бешенную натуру, Юра пришел поговорить с «гением» в родной стихии.       Каток встретил его одиноким скрипом коньков по льду. Это было так не привычно, так не правильно. Но при этом, настолько красиво, что Плисецкий захотел быть там же, парить как юная весталка в хороводе ледяных искр.       Виктор — гений, позволяющий видеть новый мир, тайный мир, доступный избранным. Но гений Виктора, был именно в том, что он мог, танцем, погрузить любого в водоворот эмоций и событий. Юра плакал, мысленно разумеется, злился, когда Весталку осудили незаслуженно. Юра плакал, мысленно разумеется, когда Весталку вели к погребению заживо. Юра плакал, мысленно разумеется, когда Весталка вознеслась к небу бестелесным духом. Юра хотел почувствовать ее. Юра захотел танцевать ее танец.       Неслышная музыка прекратилась. Виктор стоял на коленях на середине льда в молитве, с лицом абсолютного счастья. А Юра ему верил. — Виктор, может поговорим? — Юрочка, как же я рад тебя видеть, — мгновенно встрепенулся Никифоров, — ты так долго меня избегал. — Вам гениями, не понять простых смертных. — Хмыкнул Плисецкий. — Юрочка, ты не простой, ты единственный и неповторимый, — говорил Виктор, приближаясь к Юре, — ты самый необыкновенный и самый искренний. Ты сам, как воплощение всего несочетаемого.       Плисецкий даже покраснел, немного, спрятавшись за длинной челкой. — Вить, я хочу эту программу. Отдашь?       Столько радости и восторга было в глазах Никифорова, что Плисецкий пожалел, что не согласился раньше, ведь что может быть приятней искреннего счастья любимого человека. А то, что Виктор — любимый, Юра таки признал и перестал давить на себя всякими домыслами и переживаниями, пусть и не на пустом месте. Бабой конечно стать не согласен, но в остальном…       Конечно импульсивная натура юного фигуриста, мало отдавала себе отчет, что подразумевается под «в остальном». Но сказано — сделано. Обещание есть обещание. Помня забывчивость любимого, а еще как это больно для того, кому обещали — болезненный опыт, Плисецкий не собирался повторять чужие ошибки. А по сему…       Плисецкий позвонил Никифорову ближе к вечеру и тоном, не терпящим возражений, который он специально пару раз отработал перед зеркалом, порекомендовал последнему быть на катке ровно в десять вечера.       Никифоров, разумеется был вовремя. Это вообще странная его особенность, всегда приходить вовремя. За всю его карьеру, он не опоздал ни на одну встречу, ни на одно интервью, ни на одну тренировку. За глаза его по мимо прочего, называли еще и «Вездесущим», правда принимали это как должное. И это при его то забывчивости.       И вот подождав немного на лавочке, Никифоров переоделся и вышел на лед. Несколько кругов для разогрева и придуманная, немного переделанная программа для Плисецкого в исполнении самого Никифорова, началась.       А в это время, в раздевалке у зеркала от пола до потолка, стоял Плисецкий. Голова с тщательно уложенными пшеничными волосами была опущена. Руки прятались в карманах длинного черного пальто с высоким воротником.       Минуты раздумий прервались Плисецким в свойственной ему резкой форме, подняв гордо голову и впившись взглядом в свои же глаза. — Разлефлексировался блядь. Чего уж тут. Только поддувает, — сказал Юра и чуть присел, развернув в стороны колени, поправляя стринги, которые прямо-таки мешали между половинками, натирая, — а еще как они в этом ходят, блин? И вышел из раздевалки.       В большом ледовом дворце слышно было только два характерных звука, — скрип коньков, да цокот каблуков.       Виктор застыл, вслушиваясь в приближающиеся шаги. По звуку, отчетливо воспринималось, что шаги даются нелегко, но уверенно.       В темном провале коридора показалась светлая голова.       Ошарашенный Виктор изучал проявляющуюся из тени фигуру.       Длинное черное пальто с высоким воротником, черные шпильки, прямая спина, невыносимо-прекрасный, почти нереальный, но несомненно Плисецкий. — Юррра. — Сложно выговорил Виктор. На большее его просто не хватило.       Плисецкий молча подошел к дальней лавочке, на которую падал прямой луч прожектора и сел. Медленно закидывая одну ногу на другую, отчего полы пальто разошлись, нарочито демонстрируя длинные ноги в чулках. Облокотившись на одну руку и склонив голову к плечу, Плисецкий разровнял край пальто на лавочке обнажая бедро в подвязке с большим черным бантиком по краю резинки.       Только тогда он медленно поднял взгляд на Никифорова.       А посмотреть было на что. Абсолютно офигевший гений, открытым ртом хватал воздух, как будто его было мало. Ноздри раздувались бесшумно, но явно. Рука тянулась к Плисецкому. Тихое скольжение, почти беззвучное. Плавное, как будто тигр вышел на охоту и разглядел добычу. — Да, — протянул Виктор, — да, именно. Так.       Не разрывая зрительный контакт, он перелез через бортик катка. Не заботясь о том, что лезвия коньков могут затупится, забыв обо всем кроме того, кто перед ним. Стал на колени.       Все еще протянутую руку положил на открытое бедро Плисецкого, чуть сжав его и повел рукой по ноге вниз к стопе. Вниз — верх, вниз — вверх. Снимая одну ногу с другой и раздвигая колени до неприличия широко, настолько, что тонкая полоска белья ложилась аккурат между половинками восхитительных, упругих ягодиц юного соблазнителя. Плисецкий прикладывал усилие, чтобы не сдвинуться с места и не отрывать взгляд от темнеющих глаз облизывающегося Никифорова. — Юркий язычок. — Произнес Юра сдувая падающую на глаза челку, вспоминая что этот язычок умеет делать по телу и то, что он может сделать в нем… — Хочешь ее? — Разумеется Виктор говорил о программе. — Хочешь меня? — Разумеется Юра говорил о себе. — Хочу….тебя…а тебя в ней.       Здравый смысл почти потерялся в клубах похоти, но гулкие шаги в коридоре, отрезвили обоих мгновенно.       Виктор вскочил и облокотился на бортик, скрестив ноги, скрывая возбуждение.       Юра запахнул пальто и выпрямился. Хотя внутри все дрожало в диком предвкушении и такой же дикой неудовлетворенности. — Я не поверил, когда мне сказали, что к Виктору пришла женщина. Ты обычно очень осторожен в выборе места для своих пассий. — Голос Фельцмана эхом отражался от потолка. — Ну это не пассия, — усмехнулся Виктор и кивнул на Плисецкого. Последний выдохнул излишне громко и повернулся к вошедшему. — Это мать Вашу, что??? Юра демонстративно прижал руку к уху: — Ой не кричи. Вхожу в роль, понятно? — Какую на хрен роль? — Обалдевший Фельцман успел подхватить сползающую шляпу. — Такую. Хочу программу взять, что Виктор придумал. — А умней ничего не нашлось? Или ты заразился у Виктора хренью всякой? — Да нет, — пожал плечами Плисецкий, — да не знаю я. Просто увидел и захотел. — А в бабу зачем вырядился? — Ну программа же женская, вот и пытаюсь войти в образ, как могу. — Так там же не проститутка в образе. — произнес Фельцман. — А я что похож на шлюху? — заорал Плисецкий, стиснув руки в кулаки и выставив одну ногу вперед, как будто готовился к бою на ринге. — Ну не на шлюху, а на дорогую проститутку, не потасканную. — Яков, — вставил пять копеек Никифоров, — ты не перегибай то. Если против так и скажи, а то звучит оскорбительно. — А ты вообще молчи. Видать юношеский опыт тебя ничему не научил. Забыл? — Такое не забудешь. — На лицо Никифорова легла тень, словно темно-серым маркером разукрасили половину лица.       Замолчали все.       Никифоров погрузился в себя, Плисецкий такое уже видел, на кухне, когда Виктор писал, а потом сжигал написанное. — Юра пошли, — наконец произнес Яков, — я тебя отвезу домой. — Нет, — резанул Виктор, — хорошо, что ты мне напомнил, дела давно минувших дней, — ухмыльнулся он, — спасибо. Юру я сам отвезу. Пойду переобуюсь.       Как только Никифоров вышел, Фельцман тяжело сел на лавочку: — Юр, у тебя вся жизнь впереди. Не порть ее начало. — Ты, о чем, Яков? — Думаешь я не вижу, как Вы друг на друга смотрите? — Это наше дело. — Не ерепенься, а выслушай. Собственнические замашки слишком явные. Виктор конечно звезда, но уже в зените. А ты наша надежда, да и сам должен понимать, что от ярлыков трудно отмыться. Это тебе не банный лист к жопе приклеился. — Яков, что ты хочешь этим сказать? — Да уже сказал. Если это твой выбор, хотя какой в твоем возрасте выбор то, то ладно. Но если ты просто поддался очарованию Виктора, то я буду сопротивляться. Вплоть до запретных санкций. — Я тебя услышал. — После минутной паузы произнес Плисецкий. — Но я уже могу сам принимать решение, что для меня важно и чего я хочу. — Юр, может пока не поздно и тебе к доктору походить? Я знаю одного, хороший специалист, он в свое время Вите помог. — Ну на хрен, а что было то? — Это тебе пусть «Герой нашего времени» расскажет. Сам. Пойду я.       Плисецкий вышел в след за Фельцманом и направился к раздевалке. Идея с переодеванием уже не казалась такой интересной. Но…       Открыв дверь Юра не ожидал что будет так темно. А когда потянулся к выключателю, не ожидал что схватят за руку и прижмут лицом к стене, а ухо обдаст горячим дыханием: — Так чего же ты хочешь, Юрочка?       Плисецкий вывернулся из объятий и рукой отодвинул подбородок Никифорова. — Что же я хочу, спрашиваешь? — Произнес он, доставая тонкий кожаный ошейник и прокучивая его на указательном пальце. — А ты уверен, что это то, что ты действительно хочешь узнать, сейчас?       Никифоров инстинктивно сделал шаг назад. — Ну же, — проворковал Плисецкий, расстёгивая пальто и расставляя ноги на ширине плеч, — ты кажется боишься? Хотел из меня бабу сделать, — получай фашист гранату. Будет тебе баба, а ты будешь ее сабом.