Восемнадцатое июня

Итачи часто думал о том, что заставило их с Саске отдалиться друг от друга. Он знал, когда это произошло — после его переезда, четыре года назад. Нет, даже меньше. Около двух лет назад, да, кажется, так. Но это было не из-за того, что Итачи покинул родной дом. Наоборот, Саске, в отличие от их родителей, не был против переезда своего старшего брата. Он воспринял это с энтузиазмом, ведь какая разница, где живет Итачи, главное, что в их деревне, а тяжелая жизнь шиноби и так нечасто сталкивала их даже в одном доме, поэтому сильной разницы не было; Саске проявил к переезду брата интерес, поддержал его решение, сказал, что это здорово, жить одному. Он с любопытством наблюдал за тем, как Итачи ищет новое место для жилья, как скромно обустраивает свою обитель — он как будто учился чему-то, учился тому, что делать ему, когда он тоже решит, что устал от своих горячо любимых родителей и знаков клана Учиха, развешанных по всем улицам их селения. И все равно спустя некоторое время что-то изменилось. Однако Итачи сердцем чувствовал, что это закономерно. Никаких конфликтов, никаких трений и прочего у них с Саске не было. Но Итачи ясно ощущал, что они с братом стали намного дальше, чем были раньше, а их отношения — более сдержанными и менее доверительными, особенно со стороны Саске: Итачи и без того никогда не мог похвастаться излишней открытостью. Они постепенно стали меньше и реже общаться, и это произошло одновременно и с обеих сторон: постоянные миссии, постоянная работа, разные дома, разный досуг, другой круг общения, свои жизни и свои проблемы. Но их как будто это устраивало: они никогда не говорили об этом, принимали как должное и словно не замечали того. Возможно, вначале действительно не замечали. Но в последнее время они стали настолько редко общаться, что сталкивались друг с другом только на улицах или на совместных миссиях и ограничивались нейтральными, почти формальными разговорами. Итачи не знал, что думает по этому поводу его брат, который раньше всегда болезненно реагировал на недостаток их общения, а сейчас словно не обращал на то внимания, и не мог сказать, что его самого все это задевало. Ему даже казалось, что он знал причину того, почему младший брат отдалился от него и от них всех — от их семьи. Итачи понимал, что Саске уже не тот маленький мальчик, каким когда-то был, когда они росли вместе под крышей их родного поместья. Саске вырос, Саске было уже восемнадцать, и он жил своей жизнью. Он был достаточно взрослым для того, чтобы отдалиться от всех членов своей семьи, в том числе и от брата, которого теперь даже при всем своем желании видел очень редко. Саске рос и изменялся на глазах. Он теперь не так открыто демонстрировал свои чувства к родителям или к брату, выглядел сдержанным и прохладным и старался казаться небрежно серьезным, взрослым, когда члены семьи проявляли к нему ласку, даже если на самом деле ему это нравилось: Итачи было и странно, и колко, и забавно смотреть на то, как его младший брат, еще пару лет назад почти трепетавший от восторга и восхищения, когда он трепал его волосы, теперь при этом фыркает, отстраняется с холодным видом и пытается казаться мужественным и не нуждающимся в излишних нежностях; на то, как он недовольно отодвигается от матери, стоит ей коснуться его — несмотря на свой юный возраст, Саске чувствовал себя зрелым мужчиной, и ему казалось, что его до сих пор считают ребенком, когда вот так касаются его. Но это нормально, это жизнь, и Итачи с грустной улыбкой издалека наблюдал за тем, как его маленький Саске растет, как становится взрослым, сильным и самостоятельным, как избавляется от нужды получать одобрение отца и внимание брата, но только ли от этого он избавляется? Не теряет ли он одну очень важную вещь, которую не мог позволить себе потерять даже Итачи — не-безразличие к своей семье? Итачи не знал ответа на этот вопрос, и требовать его у брата он также не желал — зачем? Зачем ему лезть в его душу и жизнь, раз сам Саске того не желает? Он вряд ли теперь ответит на заданные ему вопросы, он может вспылить, может промолчать, может сказать, что не обязан отвечать, и он действительно больше ничем не обязан Итачи. Он взрослый. Он никогда больше не будет тем мальчиком, который открыто, с восхищением и любовью смотрел на своего старшего брата, а Итачи остается только принять это: жить и принять то, что он по-прежнему может смотреть на Саске так, как раньше, а тот на него — нет. Это бремя старших братьев. Но теперь, после того, что произошло, Итачи понимал, что взросление Саске — это не то, что стоило пускать на самотек и принимать как должное. Дело не в том, как он стал относиться к Итачи, и каким стало их общение. Нет, где-то глубоко в его душе и сердце на самом деле ничего не изменилось, и приход Саске, и его мольбы, и его болезненная, горячая благодарность в глазах тому подтверждение. Изменилось одно — у Саске с возрастом появились какие-то иные, серьезные трудности, о которых, безрассудно и самоуверенно войдя в роль взрослого человека, знал только он сам, и которыми он не желал делиться ни с кем, замыкаясь в себе. Итачи не мог предположить, что это могли быть за трудности, но в одном он был уверен почти точно: это было связано с тем, что случилось вчера с его маленьким братом. С его маленьким братом, который пришел к нему, не в свой дом, не к родителям, а к нему, зная, что его будут искать здесь так же, как и дома, но он все равно пришел, истекая кровью, все равно пришел к Итачи, к своему до сих пор любимому старшему брату. И это означало одно: Итачи по-прежнему и всегда оставался единственным, кому Саске хотел и мог доверять вопреки всему и своему взрослению, и с кем он всегда ощущал себя в безопасности. Он может вести себя как угодно, может говорить что угодно, может смотреть на своего старшего брата как угодно — с вызовом, холодно, свысока, самоуверенно, с ненавистью, но там, в глубине своей души, он всегда будет трепетно охранять теплый огонь восхищения, доверия и обожания, который Итачи видел в нем в детстве, и который сейчас тщательно и ревностно спрятан и показывается очень редко и скупо. Ведь Саске теперь такой взрослый. И все еще такой глупый. И такой забавный до протяжной боли в груди из-за своей зрелости, если бы он только знал. Итачи вытер полотенцем его правую ногу. Саске спал, разметавшись в лихорадочном, но крепком сне по постели, а его брат в это время мыл в теплой воде его ноги, оттирал с них пыль, грязь, прилипший к ступням мусор. Итачи пришлось оттереть мочалкой его всего — лицо, шею, руки, тело, пришлось сменить испачканные подушку и одеяло. А теперь и ноги Саске тоже были чистыми и пахли лимонным мылом и пеной, а Итачи держал, положив на себя, его правую ступню, поглаживая ее и прижимая к своему животу. Он еще никогда в своей жизни не испытывал к Саске таких тепла и жалости как в этот момент и только сейчас ощутил, как соскучился по нему за эти несколько лет. Итачи помнил эти ноги, эти ступни совсем маленькими, такими маленькими, что они обе могли бы с легкостью уместиться в одну его ладонь. Эти сбитые, истерзанные ноги сегодня привели Саске сюда, в поисках убежища, и Итачи думал сейчас не о том, почему его брат сбежал в таком состоянии из госпиталя, или почему он убил тех шиноби. Он думал о том, что его роковой недостаток — его почти слепая любовь к Саске — не позволит ему исполнить приказ, данный им всем сегодня утром. Абсолютно правильный и здравомыслящий приказ, между прочим. Без какого-либо унизительного или опасного подтекста. Такой, который распутает этот клубок. Но этот клубок теперь в руках Итачи. Он смотрит на него и держит его. Он должен поступить с ним правильно. Но он не может. Что-то не дает ему сделать этого. Не даст сделать в будущем. Но страшно не это. Страшно другое. То, что в любом случае это неизбежно: не сейчас, так потом. Итачи знал, что рано или поздно он должен будет сделать то, что умолял его не делать Саске: отдать его в руки Анбу. Если не сам лично, так из его же рук вырвут его младшего брата, и тот переедет к ним в камеру — большой разницы между этими двумя вариантами нет. Да, сейчас можно повременить. Даже Какаши сказал, что первые день-два им стоило бы самим во всем разобраться, чтобы подготовить Саске к дальнейшим испытаниям, но это все равно произойдет. Они все будут в этом участвовать. Это обязанность Итачи, и никакая родственная связь не снимает эту обязанность. Цунаде и Какаши были правы, когда говорили ему об этом; это знал и сам Саске, знал каждый человек на земле. Они все понимали, что обязаны так поступить ради деревни, ради своего долга шиноби, ради закона, ради их же безопасности, ради самого Саске и желания разобраться во всем так, как следует, — это их крест, это их жизнь, в том числе и Итачи. Все это правильно. В этом нет ничего страшного или предательского. И Итачи бы поступил так, как должен, не раздумывая, будь это кто угодно, но только не Саске, не его младший брат, не тот, кого он растил вместе с родителями и оберегал столько лет. Нет, он не мог бросить и отдать его после того, как тот умолял не делать этого. Наверное, даже если бы Саске не умолял, Итачи бы так не поступил. Он не мог. Не знал, почему, но не мог. Не был в силах. Сам Итачи не был в силах прийти к ним и сказать: «Он у меня. Заберите его». Ни сейчас, ни потом. Без согласия Саске, без их совместного решения о его будущем он никогда не поступит так. И это ужасно. Потому что это свяжет Итачи по рукам и ногам. Но что ж. В любом случае об этом рано думать, состояние Саске не настолько хорошее, чтобы уговаривать его сейчас сдаться добровольно. Они с ним разберутся во всем, пока он будет выздоравливать, может быть, Цунаде даже разрешит Саске поправляться дома, если Итачи вдруг решит все же рассказать ей о том, что он его прячет. А потом — потом будет видно. Но пока Итачи не мог отпустить эту ногу, которую прижимал к себе, которую мог прижать к себе, пока Саске не фыркал и не вскидывал гордым движением свою голову; не мог, потому что это — его младший брат, и потому что Итачи стал старшим братом гораздо раньше, чем шиноби, и позаботиться сейчас о Саске ему важнее, чем думать о чем-то еще, ведь так? Так. Он подумает обо всем чуть позже, когда отдохнет. Когда очнется Саске. Да, это неправильно. Это почти преступно с какой-то стороны, это противоречит самому элементарному и маломальскому понятию здравого смысла, но поступить по-иному Итачи не был в силах. Он почти час терзал самого себя сомнениями и колебаниями, но теперь, когда его руки грели чужую теплую ногу, он понимал, что, даже приняв верное решение — но что для них есть верное решение? — не сможет сдвинуться с места. Поэтому все, что сделал Итачи, — это укрыл Саске одеялом, напоследок коснулся его горячего лба ладонью, взял полотенце и кувшин и вышел из комнаты, прикрыв за собой дверь. Он очень вовремя убрал все следы, которые могли натолкнуть кого-то на мысль о том, что Саске был здесь, вымылся и переоделся сам, замочил всю одежду и постельное белье, потому что как только он окончательно убрался в квартире и вытер руки о полотенце, в дверь несколько раз постучались. По дороге к ней Итачи обратил внимание на время — на круглых настенных часах было пять вечера, почти половина шестого, солнце оранжевым светом с запахом жасмина полыхало в западном окне гостиной, и сомневаться в том, кто мог прийти в такой момент, не приходилось: Итачи давно ждал тех, кто придет к нему в поисках его младшего брата. Поэтому перед тем, как открыть дверь, он активировал шаринган — единственное, что спасет сейчас мирно спящего Саске. На пороге стояли два человека из Анбу в полной экипировке и в масках, в прорезях которых блестели прохладные темные глаза. Помимо Анбу пришел еще и Аоба, и он, поправляя мерцающие синими стеклами очки, смущенно улыбнулся со словами: — Госпожа Цунаде приказала еще раз проверить ваш дом. Итачи, спокойно держа ладонь на ручке двери, алым шаринганом поочередно заглянул в глаза каждого из шиноби, а потом мягко посторонился, с обыденным вежливым холодом бросив: — Разумеется, проходите. Они обыскали каждую комнату и каждый закоулок в них — все, кроме вещей. Они стояли рядом со спящим Саске и ходили мимо него, кидали на него свои тени, но у Итачи ни разу за все время не дрогнуло сердце: он знал, что под его гендзюцу они никогда не увидят здесь его брата. Обыск продолжался около десяти минут, в течение которых Аоба и члены Анбу очень доверительно и тактично разговаривали с Итачи: между прочим, эти самые шиноби, как выяснилось буквально сразу, были когда-то в подчинении Итачи, когда тот еще был капитаном отряда Анбу. Во время обыска они действовали крайне осторожно, проводя свои поиски исключительно в присутствии хозяина квартиры, что ясно дало понять, что Цунаде и остальные полностью доверяют Итачи и его здравомыслию, и у них даже нет мысли, что он может обманывать их. Лишь он один знал, что это был первый раз в его жизни — Господи, мог ли Итачи подумать, что когда-нибудь это произойдет! — когда он намеренно пошел против воли Скрытого Листа и здравого смысла. — Что ж, — сказал Аоба, когда они по-дружески распрощались на пороге, — к сожалению, пока нет никаких новостей о вашем младшем брате. Мы расставим отряды Анбу недалеко от вашего дома и дома ваших родителей, вдруг Саске все-таки решит прийти к вам. — Я хотел навестить вечером родителей, это возможно? — прохладно поинтересовался Итачи. Аоба только легко улыбнулся. — Конечно, вы ведь не под домашним арестом. Если у вас появятся какие-то новости о вашем брате, незамедлительно сообщите. Мы тоже не будем держать вас в неведении. — Да, — ответил Итачи, после чего они окончательно попрощались, и дверь закрылась. Саске продолжал спать, слабо дыша, его обычно бледные щеки ярко алели в лихорадке, а Итачи стоял рядом и смотрел на него, все еще думая о том, правильно ли он поступил и будет ли поступать в будущем правильно. *** Обычно дома было все так, как будто Итачи только покинул его стены. В их доме никогда ничего не менялось в течение многих лет, почти всю их жизнь: ни в атмосфере, ни в обстановке, ни в членах семьи. Он был всегда тихим и прохладным, простым, но не бедным, и в нем в июне летал запах пионов, росших во дворе, а в сентябре горел красный клен, закидывая листьями каменную дорожку сада. И только сегодня дома было особенно, чересчур пусто и тихо, тише, чем бывает обычно. Саске всегда грел эти стены. Он грел их всех, хотя никто из них не подавал виду, что это так. А теперь без него опустело все: дом, сад и сам воздух тут. Был уже вечер, солнце только-только зашло, и дороги погружались в приятную синеву — теплую как парное молоко: все-таки этот день должен был быть таким хорошим и прекрасным. Итачи застал дома только свою мать, отец был у Хокаге, решал все те же проблемы, что решают они все с утра. Микото выглядела очень бледной и уставшей, но она была искренне рада увидеть Итачи, и черты ее лица расслабились, когда на пороге появился ее старший сын: она всегда была рада ему, всегда ждала его, а сегодня как будто особенно сильно, настолько, что не скрывала того. Когда Итачи разулся и прошел за ней в их небольшую и простую столовую, Микото без лишних слов налила ему свежий чай, который обычно заваривала к приходу отца — наверное, она с нетерпением ждала его, — и с надеждой взглянула в глаза своего сына. Как только она в ответ получила короткий утвердительный кивок, сдавленно вздохнула и без сил опустилась рядом на подушку. — Я уже не знала, что и думать, — честно призналась Микото, сложив узкие кисти рук на коленях. Итачи ее прекрасно понимал. Он всегда знал, что мать любила Саске немного больше, чем его, но никогда не обижался из-за этого: наоборот, ему как будто доставляла удовольствие мысль о том, что младший брат так дорог им всем. Возможно, это на самом деле нельзя было назвать словами «любила больше», но Микото всегда понимала Саске лучше, чем Итачи, и была с ним ближе, чем с Итачи, а Саске отвечал ей тем же: на самом деле в детстве с ним было очень просто общаться и, возможно, сейчас тоже. Поэтому Итачи понимал волнение своей матери, страхи и состояние, но при этом ее мягкая улыбка, адресованная ему, успокаивала даже сейчас, когда он переживал в себе почти что страшные противоречия, гложущие его с момента, когда он нашел Саске в своей квартире. — Как он? — спросила Микото, внимательно заглядывая в глаза Итачи. — Спит. Я сделал ему перевязку и дал лекарства со снотворным, — ответил тот, сжимая в руках горячую пиалу с зеленым чаем. Отец очень любил этот чай. Микото специально заваривала его для него. А для Саске она делала отвар из мяты, лимона и сахара, он часто пил его на ночь. А для Итачи грела жирное молоко с медом и всегда приносила ему в комнату, когда он был занят или только пришел с миссии и не был в силах выйти к семье. Мать всегда заботилась о них, она знала то, что им нравится и нужно, даже лучше, чем они все. — Ты оставил его одного? — снова спросила Микото. — Нет, с ним мой теневой клон, — покачал головой Итачи, все еще смотря на пиалу в своих руках. Микото вздохнула и изогнула бровь. — Мне кажется, было бы разумнее прислать сюда клона, а самому остаться с ним. — Не волнуйся. Микото, помедлив, кивнула: в конце концов, она всегда доверяла ему и его чутью. Итачи молчал, не зная, что ему еще сказать: к сожалению, в отличие от Саске он никогда не знал, о чем ему говорить с матерью, и к тому же он уже сделал то, зачем сюда пришел, что ему здесь делать еще? Ему надо зайти в магазин по дороге домой и купить готовую еду на завтра — для себя и брата, а последний требует сейчас особенный уход за собой, в том числе и особенное питание. Надо прийти домой и удостовериться, что все хорошо и Саске по-прежнему спит, надо лечь спать самому, в конце концов, ведь этот день был воистину сумасшедший. Но Итачи почему-то продолжал держать в руках почти полную, нетронутую пиалу и смотреть на блик от люстры, пляшущий на прозрачной желтой поверхности недопитого чая. Наверное, ему едва ли не впервые в жизни до боли не хотелось оставаться одному. Итачи не знал, что теперь им всем делать, что делать им с Саске, когда тот выздоровеет, а это случится рано или поздно. Никто не сможет вечно прятать его, в том числе и Итачи, и не только из-за того, что он — шиноби, хотя это должно было быть главной причиной. Но нет, лгать самому себе бессмысленно, дело не в этом. Дело в том, что это — жизнь, и они не смогут вечно избегать трудностей, прятать голову в песок и бежать от проблем. Они лишь оттягивают их решение, даже сейчас, прикрываясь благими намерениями и родственными чувствами, но в итоге этот момент придет, и когда он придет и все станет явью — тогда будет масса огромных трудностей. И они будут не только у Саске. — Из-за чего ты переживаешь? — вдруг мягко спросила Микото после паузы в несколько минут. Она все прекрасно видела, она всегда была чрезвычайно проницательной и как будто ощущала тревоги своих детей и мужа — да, наверное, это то самое главное, помимо удивительно похожей внешности, что передалось Итачи от нее. Но на этот раз у него все было написано на лице, и скрывать что-либо сил и желания не было. Итачи было чертовски плохо, как бы он ни держался и ни пытался убедить самого себя в обратном. Отвратительно, мерзко, ему никогда еще не было так ужасно тяжело и гадко. В животе у него скручивался плотный ком, от которого его тошнило. В голове скручивался второй: он был клубком из разных мыслей, и от него Итачи тошнило еще больше. Ему хотелось выдрать его, а еще ему казалось, что он до сих пор ощущает привкус крови своего брата. О, боже, боже, его и правда сейчас стошнит! — Мне приказали отдать Саске под наблюдение Анбу, как только я увижу его. Но я это не сделал. И я не уверен, что в будущем это благополучно отразится на нем, — признался Итачи. — И на тебе, — добавила Микото, но Итачи только усмехнулся. — О себе я не волнуюсь. Мать коротко вздохнула. Они еще с минуту посидели так, молча, каждый погруженный в свои мысли, а потом Микото внезапно положила руку на сжатые кисти Итачи. Ее рука была теплая, нежная и удивительно тяжелая — тяжелая и сильная как у мужчины. Мать уже очень давно не касалась Итачи так, он даже не сразу узнал это прикосновение. Но сейчас оно, именно оно было ему нужнее всего. Конечно, Микото любила его. Возможно, не так, как Саске, и он любил ее не так, как Саске, потому что на самом деле Саске, своего младшего сына и брата, они все любили больше всего на свете, но она любила и его, Итачи, он как никогда ясно ощущал это через ее прикосновение, и он был ему очень благодарен. — Ты поступил так, как должен был, — тихо сказала Микото, сжимая его руку, и чем сильнее она ее сжимала, тем спокойнее и уютнее становилось Итачи, и он едва ли не начинал ощущать детское чувство безопасности и покоя. — Ни хуже, ни лучше от этого Саске не будет. Он уже совершил ошибку, сбежав из госпиталя. Ничто больше не ухудшит его положения. Итачи кивнул. Он даже хотел улыбнуться, чтобы приободрить Микото, но не смог. Улыбаться было нечему. И успокаивать надо было скорее его, а не мать, что она и делала. — У меня сегодня спрашивали, не вел ли Саске себя по-особенному в последнее время, не изменилось ли его поведение? — вдруг вспомнил Итачи. Микото на секунду задумалась. — Все меняются с возрастом, и Саске, конечно, изменился, он взрослеет и постоянно меняется. Но я не замечала в нем ничего подозрительного. Он стал более закрытым, но я не думаю, что в этом что-то кроется. «А я думаю. Я уверен в этом», — хотел сказать Итачи, но в итоге лишь в который раз промолчал и снова кивнул как заведенная кукла: волновать родителей больше, чем они взволнованы сейчас, он не хотел. Хватит и его одного. — Позаботься о нем. А с остальным рано или поздно мы разберемся, — напоследок горько улыбнулась Микото, крепче сжимая руку своего сына. *** Саске беспробудно спал до обеда следующего дня: об этом Итачи узнал уже вечером девятнадцатого июня, когда вернулся домой, и его теневой клон рассказал ему, что младший брат очнулся около часа дня, выпил два стакана теплой воды с лимоном, принял лекарство и болеутоляющее, через силу согласился съесть жирный говяжий бульон, купленный еще вчера по дороге из селения Учиха. Затем он снова лег спать уже без снотворного и спал даже тогда, когда вернулся сам Итачи и услышал обо всем. Саске продолжали искать. Чем дольше продолжались поиски, тем меньше было предположений по поводу его местонахождения: кто-то даже считал, что Саске ушел из деревни, но Цунаде была уверена, что в таком состоянии он не дошел бы даже до своего дома, а если бы и ушел из Конохи, то уже к утру этого дня погиб. Вечером, стоя у постели крепко спящего брата, Итачи вспоминал о том, как ему сегодня показывали тела убитых его братом шиноби. Они были убиты ударами катаны, Саске целился в жизненно важные органы и ни разу не промахнулся: практически все его первые удары привели к едва ли не мгновенной смерти, что не удивительно, ведь он был первоклассным шиноби, для него это не стоило большого труда. Но потом он почему-то не останавливался, продолжая беспорядочно наносить удары оружием по уже мертвым или умирающим телам, словно не понимая, что с ними все кончено. Выжившие говорили, что Саске как будто сошел с ума в этот момент. Как будто не узнавал их, кричал им, чтобы они не подходили к нему, чтобы не касались его, кричал, что знает, все знает, и что они не убьют его — словом, он повторял весь тот бред, что говорил вчера. Только бред ли это был? Итачи уже сильно сомневался, хотя вчера он даже не придал значения крикам своего брата: тот был в бреду и мог попросту бояться того, что его осудят за убийства. Итачи все смотрел на Саске, на его бледное, вымученное лицо, на царапины и синяки на нем, на бескровные пересохшие губы с большим подтеком в правом их углу и не понимал, никак не мог понять, что случилось, что нашло тогда на его брата, как ему в голову пришла мысль совершить подобное, чего он — он! — мог настолько испугаться — сколько бы Итачи ни думал об этом, не мог понять и осознать до конца. Еще вчера утром там, у Цунаде, когда началось все это сумасшествие, он мог бы с уверенностью утверждать, что и сам Саске ни черта не понимал в тот момент, они все могли это утверждать, потому что знали Саске и знали, что он может и чего не может. Но то, что он продолжал чего-то опасаться и поэтому ушел в таком состоянии из госпиталя, едва не погибнув, то, что он кричал вчера в горячке и когда убивал своих же товарищей, — все это говорило о том, что Саске прекрасно осознает причину случившегося, и что он убил тех шиноби намеренно, по своим желанию и воле. Но зачем? Зачем? Он же не мог сделать это просто так, потому что не выспался и был в плохом настроении! Никто никогда не смог бы сделать такое просто так! В чем была причина? Господи, ну, в чем же? Итачи не знал. Ломал над этим голову вторые сутки и не знал. Никто из них не знал, хотя все уже пришли к тому же выводу, что и Итачи. Спустя час после его прихода домой, когда время с солнцем плавно перевалили за девять вечера, пришел Фугаку. Итачи знал, что отец обязательно придет сегодня, он видел его днем у Цунаде: они целый час наедине обсуждали дальнейшую судьбу Саске, если того найдут и если не найдут. Они многое обсуждали, но Итачи не стал останавливаться, подслушивать или вмешиваться, хотя имел полное на то право, вряд ли бы его прогнали, но он знал, что отец и так придет сегодня и сам все скажет. И его суровое лицо еще с порога говорило о том, что все гораздо хуже, чем кажется. — Где он? — без приветствий спросил Фугаку. Он был облачен в рабочую форму: в жилет, в темные брюки и в водолазку со знаком полиции Конохи — стало быть, он даже не заходил домой после работы в отделе и разговора с Хокаге. Итачи молча кивнул в сторону своей спальни и посторонился, пропуская вперед отца. Тот, разувшись, быстрым шагом прошел в комнату, громко и грубо стуча босыми мозолистыми ногами по деревянному полу, и остановился у кровати, где спал его младший сын. Итачи остался стоять позади, у самой двери, издалека смотря на то, как отец молча и внимательно всматривается в бледное лицо Саске, пристально рассматривает раны на нем, как до этого делал сам Итачи. Возможно, он даже думает о том же и задается теми же вопросами, смотря в это разбитое, но все еще красивое лицо, и хорошо, что он не видит под бинтами и одеялом ту рану на животе Саске, из которой вчера лилась темная кровь — зрелище обычное, но для их семьи чудовищно неприятное. Потом Фугаку нагнулся, протянул вперед крепкую руку так, словно хотел потрогать горячий мокрый лоб своего сына, но передумал — возможно, посчитал это слишком сентиментальным, отец не любил проявлять лишних нежностей — и только едва коснулся тяжелой, грубой ладонью одеяла, под которым медленно и спокойно поднималась грудь Саске. Наверное, Фугаку испытал бы невыносимое горе, если бы Саске не нашел убежища, не дошел и погиб. По нему этого не скажешь, но Итачи знал, что это так: прикосновение к одеялу его младшего брата о многом говорило. Для них всех его гибель была бы смертельным горем, которое они не смогли бы перенести, и если бы это случилось, их семьи больше бы не было, потому что Саске был тем самым, что скрепляло их. — Он постоянно спит, но ему уже хорошо, — тихо сказал Итачи. Фугаку как-то неловко выпрямился, отдернул свою руку, сжал ее в кулак и обернулся. — Если человек постоянно спит, ему не хорошо, — резко и почти жестоко отчеканил он — еще один признак того, что он волнуется не меньше каждого из них. После этого Фугаку снова внимательно посмотрел на Саске, черты его лица несколько смягчились, и он, не сдерживая тяжелый вздох, криво покачал головой и сухо бросил: — Пошли. Надо поговорить. Итачи кивнул. Да, надо. Конечно, надо. Но на самом деле сегодня после такого тяжелого дня ему не хотелось ни о чем говорить, особенно с отцом, потому что им обоим весь разговор был известен наперед — весь, вплоть до последней реплики. Уже в гостиной за закрытой в комнату дверью Фугаку, не сдерживаясь, прогремел: — Черт знает что! Итачи промолчал. Он опять стоял возле двери в свою комнату, только уже по другую ее сторону, и не знал, почему продолжает там стоять, словно часовой, охраняющий обитель принца или принцессы. Но Итачи так чувствовал себя уютнее и спокойнее в шторме, который приближался. Ему казалось, что он даже сквозь дверь слышит дыхание Саске, и сама мысль об этом его успокаивала. Фугаку тем временем опустился на стул, важно выпрямился на нем и скрестил руки на груди. — Саске должен будет пройти несколько допросов, — без предисловий начал он. — Затем будут исследовать его сознание и тело. Госпожа Цунаде решила, что на каждом допросе и суде, если до этого дойдет, помимо прочих будут присутствовать Хатаке Какаши, как учитель твоего брата, я, как его отец, и ты, как его брат. Это якобы должно успокоить его. Если удостоверятся, что Саске в момент убийства был не в себе, он будет проходить лечение. Если выяснят, что он совершил это в здравом уме, его ждет заключение. В любом из случаев он не скоро вернется к карьере шиноби. Если не сказать еще хуже. — Если бы он не сбежал, к нему бы отнеслись снисходительнее, — заметил Итачи, но Фугаку только громко и небрежно фыркнул: — Снисходительнее? Снисходительнее они бы отнеслись только к своим собственным детям! В таких ситуациях в мире шиноби нет снисходительности. Саске в любом случае предстояло бы пройти одно и то же. Не спорю, сейчас подозрения относительно него усилились, в остальном… Он поступил правильно. Он выиграл себе время. — Он выиграл себе лишние проблемы и рисковал жизнью, — упрямо остался стоять на своем Итачи. Фугаку только устало посмотрел на своего сына. — Ты слишком наивен, как и твоя мать, — как-то пусто и хрипло выдавил он. Итачи ничего на это не ответил, спорить о таких вещах смысла не было, отец прекрасно знал его позицию. Фугаку немного помолчал, что-то обдумывая про себя, а после паузы спросил: — Саске ничего не рассказывал? — Он был очень плох, — ответил Итачи. — У него была горячка, он говорил бессвязные вещи, а после этого спал почти сутки подряд, и я еще не разговаривал с ним. Но поговорю. Фугаку подавил очередной вздох: не ясно, что ему больше не нравилось — то, что грозит теперь Саске, или то, в каком состоянии он сейчас находился. Наверное, все вместе. На самом деле за эти два дня Фугаку невероятно устал и измотался морально и физически, и это было видно по серой тени, которая лежала под его глазами и притаилась в жестком складе губ. У него всегда было слишком много работы, проблем и забот, которые выжимали его каждый день и отрывали от семьи, и происшествие с Саске окончательно добило его: он мог вчера потерять своего сына по его же глупости. Хорошо, если мать об этом не знала. Фугаку сидел, все еще скрестив руки на груди, и смотрел на стоящего в молчании Итачи, которому нечего было сказать. К тому же все уже было сказано, а остальное привело бы только к ненужным спорам. Но Фугаку смотрел слишком внимательно, пристально и настойчиво, как будто что-то требовал, и Итачи не выдержал, тоже ответил не менее пристальным и почти вопросительным взглядом и вдруг с непониманием заметил в глазах отца усталую, измученную благодарность. Благодарность? Благодарность? «Благодарность за что?» — с внезапным раздражением хотелось спросить Итачи, потому что он отказывался верить в этот абсурд, но отец опередил его, нехарактерно тихо и мягко сказав: — Я благодарен тебе за то, что ты приютил брата и не выдал его. Если он пришел именно к тебе, а не к нам, значит, именно ты ему нужен. Помни об этом и позаботься о нем. Итачи насилу подавил в себе нервную усмешку. Да, он так и думал. Он правильно понял взгляд отца, к сожалению, потому что лучше бы ничего не понимал. Они благодарят его за то, что он не оставил своего брата? Благодарят за то, что он не выставил его, истекающего кровью, за дверь? Благодарят за то, что он его не убил, не убил родного брата? Они, правда, считали, что может быть по-другому? По-другому может быть, но не с Итачи и не с Саске. И эта благодарность — она отвратительна, оскорбительна и низка, и Итачи не желал ее слышать. — Я не мог поступить по-иному, — тем не менее спокойно ответил он. С отцом всегда надо говорить спокойно и уверенно, иначе он задавит и раздавит своими словами. — В первую очередь Саске нужно привести в порядок. — В первую очередь? А потом? — сухо поинтересовался Фугаку. Итачи прохладно и невозмутимо смотрел в его темные глаза. Потом? Потом… Только сейчас, после этого короткого вопроса, такого же низкого, оскорбительного и отвратительного, как и эта непонятная благодарность, Итачи ощутил, насколько сам устал за эти два дня. Устал не меньше, чем отец, и едва стоит на ногах. Устал думать обо всем, что происходит, устал участвовать в этом сумасшествии, устал от самого себя, устал от давления деревни, устал от наблюдения за поисками и от собственных молчания и лжи, устал от родителей, устал от Саске. Что они от него хотят? Что хочет отец? Что хочет сам Итачи? Неужели они все не понимают, что неважно, чего они хотят или не хотят, неважно, о чем они говорят или не говорят, все равно будет так, как должно быть, и этим бесполезным оттягиванием неизбежного они только все усугубляют, даже он сам, Итачи, все усугубляет тем, что не позволяет другим разобраться в этом деле так, как надо, потому что только так можно все разрешить благополучно! Других путей нет. Да, Итачи считал именно так — пусть отец обвиняет его, в чем хочет. Он считал, что вернуть Саске в госпиталь верная мысль. Что позволить тем, кто должен поговорить с ним, тоже верная мысль. Но Итачи этого не делает. Да-да, не делает! Знает, что должен не только как шиноби, а как здравомыслящий человек, потому что вечно так продолжаться не может, все равно все придет к тому, от чего они пытаются сбежать, и их безрассудное поведение только усугубит то, что пока еще можно, не поздно спасти, — да, Итачи знал все это, но его сердце старшего брата — будь оно сотни раз проклято, проклято! — не могло предать глаза Саске и его руку, в благодарности тянущуюся к нему. Он не мог сделать это и не мог прекратить думать о том, что все попытки Саске скрыться напрасны, бессмысленны и губительны для него же, и Итачи ненавидел себя за это. Что они желают услышать от него? Зачем они задают эти вопросы? Эти проклятые вопросы, на которые не знает ответа сам Итачи! Потом? Ничего не будет потом! Ничего хорошего! Что бы ни было, Итачи никак не сможет на это повлиять. Он будет только наблюдать за тем, как Саске судят и допрашивают — вот, что будет. Довольны? Довольны? Вот, что будет, когда Саске поправится и все равно вернется туда, от чего он сбежал едва ли не ценою своей жизни, и это, по-вашему, хорошо? Хорошо? Это стоило того? Его побег стоил того? — Неважно, что думаю я, — подчеркнуто сухо сказал Итачи. — Будет то, что должно произойти. Этого не изменить. — Будет то, что нужно Саске, — резко возразил Фугаку, сдвигая брови к переносице и нахмуриваясь. — Я понимаю, что ты предан деревне, но ты должен подумать о брате. Он же… — Если бы я не думал о нем, его бы тут уже не было! — внезапно, не выдержав, раздраженно крикнул Итачи. Фугаку, не ожидавший такой реакции, осекся, странным взглядом следя за сыном из-под нахмуренных бровей, а тот, бессильно потерев переносицу, наконец-то отошел от двери, подошел к окну и отвернулся в него. Подумай о брате, криво усмехнулся в своих мыслях Итачи. А что он делает по их мнению? Да, он, как и они, занимается бессмысленными и бесполезными вещами, а для чего? Почему? Потому что слишком много думает о брате, да, только поэтому! Поэтому он прячет его здесь, понятия не имея, что делать им дальше, что будет делать дальше Саске, о чем с ним говорить, как ему помочь, как помочь деревне разобраться во всем, поэтому выслушивает глупые благодарности и идиотские вопросы, которые пытаются его в чем-то уличить, — но он продолжает укрывать Саске одеялом и беречь его здесь, стоя у его двери как часовой, хоть и валится с ног; продолжает беречь его в своем доме, там, где его младшего брата не должно сейчас быть. И как… как они могут думать, что Итачи все равно? Ведь они это думают? Думают, что ему плевать? Ему больше всех не плевать на Саске, поэтому он и терзает себя этими ужасными, болезненными сомнениями, от которых ему хочется разорвать самого себя, лишь бы не ощущать их! Да, они хотят, чтобы я любил его чуть больше, размышлял Итачи, смотря в окно на вечернее белое небо, небо, пахнущее этим проклятым жасмином и созревающими сливами. Но они понятия не имеют, что больше любить уже нельзя. Нельзя, иначе можно навсегда отдать свой протектор шиноби Скрытого Листа. — Я не собираюсь на тебя давить, — голос Фугаку звучал уже не так строго, но Итачи все не поворачивался. Ему не хотелось видеть лица отца, от которого у него начинало все клокотать внутри. — Я доверяю тебе и знаю, что ты поступишь по отношению к брату правильно. Я хотел поговорить о другом. Саске здесь небезопасно. Как и тебе участвовать в этом. — Ему везде небезопасно, — сказал Итачи, наконец, повернувшись к отцу. Он невероятно устал от этого разговора, и ему хотелось, чтобы Фугаку ушел как можно скорее. — Есть одно место, — терпеливо возразил тот. — Наше святилище под храмом Накано. Никто никогда не ступал в это место помимо членов клана Учиха. Не ступят и сейчас. Итачи устало вздохнул, скрестив руки на груди, как и его отец. — Как ты планируешь вывести его отсюда? За нашими домами следят. — Я знаю, они следят даже за нашим перемещением. Но я что-нибудь придумаю, это уже не твоя забота. Итачи ничего не ответил. Он лишь холодно смотрел перед собой, терпеливо ожидая, когда все закончится. Фугаку, судя по всему также исчерпав тему разговора, наконец встал. — Ты не разделяешь мои мысли, так ведь? — все понял он. — Что бы ты ни делал, ему не избежать того, что ему предстоит пройти. И чем раньше это случится, тем лучше для самого же Саске. Мы ничего не сможем сделать, — выдохнул Итачи то, что мучило его последние два дня. Фугаку ничего не ответил. Отвечать ничего не надо было: как и всегда каждый из них двоих остался при своем. *** Саске проснулся около одиннадцати вечера. Итачи в это время зашел в последний раз проверить, не вернулась ли к нему прошедшая днем горячка, прежде чем пойти спать самому. Он взял с собой мокрое полотенце и жаропонижающее, намереваясь если не воспользоваться ими сейчас, то оставить на тумбочке, чтобы брат сам нашел их ночью в случае необходимости. Но как только он подошел к темнеющей в прохладной комнате постели, Саске слабо пошевелился и наконец-то раскрыл свои глаза, а Итачи так и застыл в полусогнутом состоянии с протянутой к нему рукой. Почему-то в этот момент он вспомнил о том, как впервые в этой жизни увидел своего младшего брата и его темные глаза, так же распахнувшиеся тогда. А теперь Итачи должен будет видеть, как эти глаза допрашивают и судят. Сейчас, встретившись с удивительно ясным, прохладным и прямым взглядом Саске в темной и безмолвной комнате, пропахшей лекарствами и спертым воздухом, потому что окна были плотно закрыты со вчерашнего дня, Итачи ощутил усталое спокойствие. После разговора с отцом он ощущал себя окончательно вымотанным, слабым, беспомощным, никчемным, раздраженным до предела вещами, о которых не надо говорить, и вещами, которые приносят только мучения; взволнованным, злым и нервным, но теперь, когда глаза его младшего брата снова распахнулись, как будто ничего не изменилось в этом мире, он чувствовал только лишь тяжелое, почти болезненное облегчение. Пересохшие губы Саске дрогнули в едва заметной полуулыбке — такой же усталой, как и они все, — и с них сорвалось тихое и хриплое: — Привет. Слава богу. Кажется, Саске и правда лучше, намного лучше. А это значит, что половина проблемы уже решена. Слава богу. Итачи выпрямился и убрал свою руку. Поставив на тумбу лекарство и аккуратно пристроив на ее углу металлическое блюдце с влажным полотенцем, он нащупал ладонью свободный и холодный край постели и мягко сел на нее, в то время как прохладные глаза брата безотрывно следили за ним. — Я пришел проверить, все ли в порядке. Жара нет? — спросил Итачи. Саске тяжело прикрыл глаза, словно пытаясь прислушаться к самому себе, а потом снова открыл их. — Вроде нет, — все так же тихо, но уже твердо ответил он. Это хорошо, что его голос и взгляд такие же, как и всегда. Саске идет на поправку раньше, чем можно было ожидать — вот, что говорили они. В глубине души Итачи опасался, что услышит слабый голос, что встретит лихорадочно блестящий взгляд, потому что они тут же свяжут его по рукам и ногам, как связали вчера, прикуют к этой комнате, и он не сможет возразить им или отойти от них. Но эти голос и взгляд Саске принадлежали тому самому взрослому и сильному Саске, а это означало, что и говорить они будут как взрослые и о взрослых вещах, и Итачи сможет попытаться решить возникшую проблему так, как она должна была быть решена изначально, до того как Саске сделал вчера очередную глупость. Но не сейчас. Сейчас им надо пережить еще одну ночь. Минуту они молчали, смотря друг на друга, но каждый думая о своем. Однако спустя эту минуту Саске снова слабо пошевелился, шурша простыней и одеялом, глухо прокашлялся, отвернувшись в подушку, и спросил: — Ты ходил домой? — Да, — кивнул Итачи. — Отец даже сам был тут пару часов назад. — Вот как, — Саске перевел бесцветный взгляд на потолок, а потом снова — на брата. Выдержав паузу, как будто все еще чего-то ожидал от Итачи, который на самом деле ничего не намеревался говорить, он наконец-то сказал: — Ты ведь хочешь меня о чем-то спросить? — Да, есть о чем, — согласился Итачи. Саске опять пусто посмотрел в потолок. Они снова замолчали, но Итачи ничего не хотел говорить сам. Он не знал, что ему спрашивать, с чего начинать, он не хотел вытягивать из брата по слову как на допросе, если тот не желает сам ничего рассказывать. Да и вообще, подходящее ли время для подобных разговоров? Итачи слишком устал и не мог воспринимать что-либо адекватно. Ему не хотелось сейчас ни о чем говорить, не хотелось ничего знать, обсуждать и слушать, ему хотелось молчать и вслушиваться в такое же молчание Саске, потому что одно его спокойное дыхание уже успокаивало, а то, о чем он скажет, снова поднимет в сердце Итачи волну горечи и раздражения от собственного положения. Он слишком устал, слишком устал от всего, всех и себя самого в первую очередь, и Саске тоже нужен отдых. Если все случилось так, как случилось, если уж он здесь, тогда в любом случае у них еще будет время все обсудить. И когда Итачи намеревался напоследок, перед уходом поинтересоваться, нужно ли что-то его брату, Саске вдруг спросил: — Что ты думаешь о том, что случилось? Он до сих пор не смотрел на Итачи, как будто избегал этого делать, а может, опасался увидеть в его глазах что-то, что не хотел бы там видеть никогда. А еще он терпеливо ждал ответа на свой вопрос, на который его брат не мог ответить. — Ничего, — сказал Итачи и не солгал: забавно, он и правда ничего не думал о том, что произошло. Что он мог думать, если ничего не знал? Как он мог судить, если ничего не понимал? Разумеется, хорошего в убийстве трех человек мало, особенно, если эти люди — твои товарищи по миссии, но Итачи не желал лгать себе: это волновало его меньше всего, в отличие от дальнейшей судьбы его брата. — А что думают родители? — снова спросил Саске. — Тоже ничего, — так же ответил Итачи. — Нас сейчас волнует твое здоровье. — Да ладно, — внезапно холодно и резко усмехнулся Саске, наконец-то переводя свой взгляд на старшего брата. — Не только здоровье. Итачи положил руки на колени и тяжело вздохнул. Похоже, Саске, в отличие от него, как раз-таки хотел поговорить, как и всегда не вовремя — Саске постоянно выбирает неудачное время для своих просьб и разговоров. Что ж, разве Итачи мог отказать своему брату? Мог и делал это множество раз в своей жизни, но не когда его младший брат болел или случалось что-то, выходящее из ряда вон. Как сейчас, например. — Ты помнишь, что произошло? — спросил Итачи. Он как можно более тщательно пытался скрыть усталость в своем голосе и нежелание говорить. Саске, помедлив, кивнул. — Я убил трех шиноби из своей группы, — просто ответил он, как отвечал на вопрос матери о том, будет он ужинать сейчас или часом позже. — Почему ты это сделал? — Я не помню, — все в том же тоне отвечал Саске. Итачи моргнул, словно ослышался. — Ты хочешь сказать, что помнишь, как убил их, но не помнишь, почему это сделал? — на всякий случай уточнил он. Саске вопреки всем ожиданиям кивнул. — Да, именно, — отрезал он. Итачи сжал руки, подавляя в себе желание прокашляться. Он с самого начала знал, что этот разговор вызовет в нем не только это дурацкое желание. — А что насчет того, что ты говорил мне вчера? О том, что кто-то заберет твои глаза и будет пытать тебя? Саске пожал плечами. — У меня была горячка, я не понимал, что говорю. — И ты хочешь, чтобы я помог тебе, когда ты мне лжешь? — холодно спросил Итачи, приподняв бровь. Саске тут же нахмурился. — С чего ты взял, что я лгу? Так, сам себе сказал Итачи, пододвигаясь ближе к брату. Так. Хорошо. Пожалуй, сейчас действительно не самое подходящее время для разговоров, у них у всех кипят мозги и не работают головы. Это чертовски неподходящее время, а Саске как назло выбрал именно его. Итачи-то наивно думал, что сейчас, в чертову полночь, будет зрелый и серьезный разговор, в котором они обсудят многие вещи, ведь Саске, который считает себя очень взрослым, так рвался начать все именно сейчас, когда у Итачи отвратительнейшее настроение и нет ни сил, ни желания слушать несвязный лепет, но, кажется, он говорит с забавляющимся капризным, эгоистичным и лживым ребенком, который так по-идиотски глуп или легкомыслен, что не понимает, что сделал и за что его наказывают. Но раз они начали, то надо собрать последние остатки терпения, воли и сил, чтобы сейчас четко и ясно объяснить глупому младшему брату, что происходит вокруг и чем может грозить его безрассудное ребячество, которое еще никогда в этой жизни так не раздражало Итачи. Он днями и ночами думает о том, что ему теперь делать, что делать его брату, как лучше поступить, чтобы и помочь ему, и исполнить свой долг, а Саске ведет себя как ребенок, сам же являясь источником всех проблем! — Послушай меня внимательно, — спокойно сказал Итачи, и сами небеса не знают, какими силами он заставил себя быть спокойным и не ушел из комнаты. — Мы все хотим тебе помочь. Не только я и наши мать с отцом, а все. Все, понимаешь? Я вижу, что ты напуган, но ты не должен бояться хотя бы меня, иначе я ничем не смогу тебе помочь. — Я не боюсь тебя, — сказал Саске. — Значит, не доверяешь. Даже в темноте Итачи увидел ту странную тень изумления с примесью абсолютного непонимания, что отразилась на лице Саске при этих словах. — Ты в своем уме? Конечно я доверяю тебе! - воскликнул он почти что с гневом, но Итачи лишь сухо покачал головой, заставляя брата умолкнуть. — Тогда не надо мне лгать, — все еще сдержанно попросил он, и, увидев, что Саске снова пытается что-то сказать, уже громче и строже произнес: — Помолчи, пожалуйста. Саске, открыв было рот, тут же закрыл его, недовольно поджав губы. С его лица почти мгновенно исчезла тень изумления, и оно приобрело внимательно-холодный оттенок, который появлялся у него всякий раз, когда он считал, что ему читают бесполезные нотации. Казалось, что Саске был чем-то уязвлен, но Итачи почему-то только раздражала мысль о том, и он не хотел обращать на это внимания. Хватит потакать этим глупым капризам. Еще вчера надо было прекратить им потакать. — Я не хочу тебя обманывать, — снова начал Итачи. — И тем более я не хочу делать вид, что все хорошо, только потому, что ты мой брат. Ты уже не ребенок, ты должен и сам все понимать. Ты должен знать, что я делаю то, что не должен делать: прячу тебя здесь. Я нарушаю данный мне приказ, но дело не в том, что мне грозит за это, а в том, что ты делаешь этим хуже себе. Я не знаю, что случилось. Ты, судя по всему, не хочешь об этом говорить, и я тогда не понимаю, что мы пытаемся сейчас выяснить, к чему был весь этот цирк с побегом из госпиталя в таком состоянии — это ты в своем уме? Что бы ни было, ты должен понимать, что ты не сможешь вечно прятаться под моей юбкой. И под юбкой родителей тоже. Рано или поздно тебе придется предстать перед главами Скрытого Листа и объясниться. Это неизбежно. Если ты чего-то боишься, а ты боишься, потому что иначе ты бы не ушел в таком состоянии из госпиталя, — если ты боишься, то расскажи все сначала мне, и мы подумаем вместе, что можно сделать перед тем, как ты пройдешь все допросы. В этом нет ничего страшного, никто не причинит тебе вреда. Мы все будем рядом. Я не хочу, чтобы ты проходил через это все, но придется, я не могу на это никак повлиять. Что бы ни было, тебе лучше прийти к ним самому, а не ждать, когда тебя поймают, как преступника. Будь разумным и взрослым, я умоляю тебя. Саске выслушал все молча, а когда Итачи закончил, то лишь небрежно усмехнулся, по-взрослому устало смотря в глаза напротив: — Ты думаешь, что в Конохе живут одни добрые волшебники и волшебницы? Нет, братец, в ней живут одни гадюки. Огромный клубок гадюк. — И что ты мне хочешь этим сказать? — изогнул бровь Итачи. — Что намерен пропустить мимо ушей все, что я тебе сказал? Что ты будешь делать в дальнейшем? — Не знаю, — помолчав, уклончиво ответил Саске. — Я еще не думал об этом. После этих слов, поставивших точку на всем ранее сказанном, Итачи глубоко вздохнул и встал с постели. Что ж, а что еще он хотел услышать от этого человека после того, как тот начал лгать в этом якобы невероятно серьезном разговоре? Что он хотел услышать от этого ребенка, который только делает вид, что стал мужчиной? Итачи с самого начала знал, что эта милая детская беседа никуда их не приведет, что ее даже не стоит начинать. О чем можно говорить, если Саске ничего не знает, вернее, ничего не хочет знать, как и их отец? Как будто они не понимают, в каком мире живут. Как будто только один Итачи осознает, насколько ужасно то, что происходит и будет происходить в дальнейшем, ради всего святого! Как будто его это должно волновать больше всего, а не этого глупого… Черт знает, этому даже не подберешь нужного слова! — Значит, только я один знаю, что будет дальше, — напоследок сухо сказал Итачи, не желая дальше продолжать эту тему, как и находиться здесь: грань его терпения была пройдена. Саске промолчал, внимательно наблюдая за тем, как Итачи поправляет его одеяло, укрывая высунувшиеся из-под его края ноги, разворачивается, подходит к двери и открывает ее. Но уже на самом пороге его все-таки догнал тихий, но все такой же твердый голос: — Побудешь со мной, пока я не засну? Итачи обернулся, так и не сдвинувшись с места и не отпуская круглую ручку двери. Наверное, раньше на эту просьбу он мог бы даже улыбнуться или что-то пошутить, как-то беззлобно уколоть Саске и остаться здесь, пока тот не заснет, даже если он уже большой мальчик восемнадцати лет, но сейчас Итачи был слишком расстроен, раздражен и вымотан, чтобы благосклонно принять ее. Сейчас она его только раздосадовала. — Эти смешные детские просьбы мне о многом говорят, — слишком резко и почти с укором вырвалось у него, и Итачи даже подумал, что, наверное, его слова ужасно обидят Саске, но тот только прикрыл глаза. — Мне очень одиноко и тревожно, — внезапно доверительно и мягко прошептал он. Нет, Итачи не хотел оставаться здесь ни секунды более. Может быть, даже назло. Не хотел в очередной раз потакать этой детской глупости, которая его так раздражала, особенно сейчас, на фоне всех остальных глупостей, которые делал и делает Саске. И он совсем не понимал, почему тогда снова закрывает дверь, почему тогда снова отпускает ее круглую ручку, почему тогда снова садится на смятую постель, почему тогда снова поддается проклятью, гложущему его изнутри. Почему? Почему он это делает, когда должен уйти и заставить Саске самого разбираться со своими трудностями, ведь только так можно повзрослеть? Почему же ему не хватает на это твердости в сердце? Но как на этот вопрос можно дать ответ, раз у Итачи вместо него с языка срывается: — Пока твой старший брат с тобой, ты не должен ни о чем тревожиться. Нет же, должен. Саске всегда должен тревожиться о себе, ведь старший брат не всемогущий, не бог и попросту не вечен. Зачем же он снова балует своего младшего брата этими словами и надеждами? Саске только грустно улыбнулся в ответ, словно прочитав мысли Итачи. — Старший брат уже не решит мои проблемы, — заметил он. — Да, — более мягко ответил Итачи, соглашаясь. — Но я могу помочь тебе решить их. Только тебе надо захотеть этого самому. Я не могу заставлять тебя рассказывать мне что-то. Саске, помедлив, кивнул, и Итачи немного успокоил этот кивок. Более того, он уже не ощущал себя таким раздосадованным, как минуту назад, и мог бы даже улыбнуться брату, чтобы приободрить его, может быть, ему необходимо что-то теплое и родное, чтобы раскрыться и довериться, но усталость сожрала все хоть на какую-то сотую долю положительные эмоции. — Давай я пододвинусь, а ты ляжешь? — вдруг предложил Саске. Он не стал дожидаться ответа, тут же пододвигаясь, потому что ответ, конечно, был бы отрицательным, но после того, как ему уступили нагретое место, Итачи уже не мог отказаться. Они лежали рядом, на расстоянии почти вытянутой руки. Саске смотрел на своего брата и то закрывал, то открывал свои тяжелые глаза: этот короткий разговор ужасно вымотал его, и ему безумно хотелось спать, хоть он и проспал едва ли не полтора суток подряд. Итачи тоже молчал и думал все о том же, о том же, о том же, что и вчера, и сегодня, и завтра, и еще много, много дней будет думать, но только зачем, если им всем все равно? Наверное, когда-нибудь и у него кончатся силы делать это, но пока удушающая тревога не могла его отпустить, и ему было до боли досадно и горько, что Саске так легко относится к тому, что своими руками роет себе могилу. — Давно мы так не лежали, — сказал тот тем временем. Итачи было очень интересно, почему давно, потому что они вообще никогда не лежали рядом на одной постели. Никогда. Даже когда Саске в детстве обращался к нему с той же просьбой, что и сегодня, большее, что позволял себе Итачи, — это сесть на край его постели, но чаще всего он садился на стул у кровати брата. И Саске тоже никогда не позволял себе просто так заходить в комнату Итачи и ложиться с ним рядом: может, стеснялся, может, думал, что ему не разрешат, и не желал получать еще один отказ из десятков, что он слышал в этой жизни. Обычно он звал к себе, и опять же старший брат садился на стул возле его постели, сам засыпая на нем скорее, чем его же младший брат. Но Итачи промолчал, а Саске, пристально вглядевшись в его лицо — он ожидал хоть какой-то реакции на свои слова, — вдруг громко и неприятно усмехнулся: — Ладно, можешь не притворяться, я хорошо вижу, что ты считаешь меня полным кретином. Знаешь, как мне стыдно и неприятно впутывать тебя во все это? Знаешь, что я готов провалиться под землю из-за того, сколько волнения и проблем принес тебе и родителям? Не дожидаясь ответа, Саске продолжил: — Я знаю, что тебе трудно. Я не слепой и не безмозглый. Я все прекрасно понимаю лучше тебя и всех вас, я не такой идиот, как ты думаешь. Это я тебе могу рассказать в красках, что меня ждет, а не ты — мне. И я меньше всего хочу причинять тебе неудобства, как же ты не поймешь. Как вообще это можно не понимать? — Дело не в неудобствах, — начал было Итачи, но Саске его раздраженно перебил: — И в них, и в том, что за бремя шиноби ты несешь, и в твоих переживаниях, и во мне — дело во всем. Если ты, правда, думаешь, что я слишком легкомысленно отношусь к тому дерьму, что происходит, то ты глубоко ошибаешься. Я знаю, что ты переживаешь и что чувствуешь, и мне от этого хуже в миллионы раз. Да, я не хочу проходить эти допросы и прочее, потому что они в любом случае посадят меня в тюрьму, а я невиновен в том, что сделал. Я невиновен, понимаешь? — Если ты невиновен, то тебя отпустят, — возразил Итачи. Но Саске только покачал головой. — Нет, не отпустят, — упрямо ответил он. — Я убил их намеренно. Итачи приподнялся на локте, нахмуриваясь. — Намеренно? Зачем? — Я думал, что они хотят убить меня, — глухо сказал Саске. — Убить тебя? — с еще большим изумлением переспросил Итачи. — Зачем им это? — Они считают, что я — угроза для деревни. Итачи, все еще опираясь на локоть, во все глаза смотрел на Саске и настолько не мог ничего понять из того бреда, что говорил его брат, что даже не заметил, когда тот нашел под одеялом его руку, и опомнился только тогда, когда ощутил, как горячие, почти раскаленные пальцы Саске — не поднялся ли у него снова от усталости жар? — судорожно и умоляюще обхватывают его узкую, костлявую ладонь. — Я знаю, что ты ни черта не понимаешь и, может быть, даже не веришь мне. Я и сам раньше думал, что спятил. Я хотел бы, чтобы так оно и было, но это не так, — почему-то прошептал Саске, отведя свой взгляд в сторону, как будто не смог выдержать напора чужих глаз. Его голос был скрипучим, низким, трещал, хрипел, но в этот момент Итачи поверил этому голосу, поверил каждому его слову, потому что этот голос не мог обманывать его. — Я пока не могу тебе сказать, в чем именно дело, но меня давно хотят убить. Меня убили бы в госпитале, если бы я не ушел. Я не знаю, хотели ли те шиноби убить меня, был ли им дан этот приказ, но мне показалось, что да, и я… я не выдержал. Я знаю, что поступил необдуманно и не стоило этого делать, мне жаль, но после всего того напряжения, в котором я жил… я не выдержал. Даже если меня не осудят за эти убийства, даже если они узнают, что я был тогда на грани безумства, Хокаге либо заставят как-то ограничить меня как угрозу для деревни, либо меня убьют. Пойми, Итачи, я не могу прийти к ним. Даже если бы я хотел, я не могу, — Саске настолько сильно сжал кисть брата, что та заныла протяжной тупой болью. Итачи медленно опустился на плечо, снова ложась на бок лицом к младшему брату, и так же крепко сжал свою ладонь, обхватывая ею пылающие пальцы Саске. Он очень хорошо знал эти пальцы, они не раз сжимали его плечо, руку, ногу, шею, и каждый раз по-разному: слабо, нерешительно, настойчиво, отчаянно, сильно, беззаботно, зло, ласково. У Саске были красивые пальцы, длинные, но в то же время сильные, крепкие, не такие тонкие, жилистые и костлявые, как пальцы Итачи. И он помнил каждую их фалангу, каждую складку, каждую жилку так хорошо, что мог с закрытыми глазами узнать кисть своего младшего брата. Дорогую кисть, которую не позволит тронуть никому. Никому. — Хорошо. Позже ты мне обо всем расскажешь. Не сегодня и не сейчас. Пока ты должен знать одно: я не позволю никому тебя убить, — сказал Итачи. Вернее, пообещал. Саске в ответ только сдавленно улыбнулся и с уверенностью кивнул. — Я знаю, — уже из последних сил ответил он. — Поэтому я пришел к тебе. — Правильно, — наконец, впервые за весь вечер искренне улыбнулся Итачи. Свободной рукой он нашел под одеялом их сцепленные с Саске руки и накрыл их сверху своей прохладной ладонью. — Спи, — прошептал Итачи, и Саске послушно кивнул, плотно закрывая глаза и зарываясь носом в подушку. Он все еще продолжал сжимать руку своего старшего брата, которую тоже знал так хорошо, что мог узнать ее с закрытыми глазами из тысяч других.