Восемнадцатое июня

Когда Итачи проснулся, Саске не было рядом. Вяло поморгав заспавшимися глазами, он протянул вперед почти ватную, отлежанную и отекшую руку, тяжело коснулся пустого места рядом с собой и ощутил, что простынь была еще теплой, а потом услышал приглушенный звук воды в уборной и окончательно успокоился: обычно пустые места, которые оставлял после себя Саске, заставляют ощутить все что угодно, но только не спокойствие. Поморщившись, Итачи перевернулся на другой бок, к окну. Оно было все еще задернуто плотной синей шторой, которая горела сейчас почти лазурным, небесным сиянием из-за яркого утреннего солнца, просвещавшего ее с улицы. Была половина седьмого утра, как показывали часы на стене, щелкающие каждую секунду. Но Итачи не хотелось вставать, хотя обычно он это делал не позже шести; сегодня он лишь плотнее укутался в теплое одеяло, несмотря на то, что в комнате было жарко, почти душно, и продолжил смотреть на сияющее лазурное полотно шторы, по которому плясали серые тени листьев слив. Итачи на удивление ощущал себя выспавшимся и абсолютно отдохнувшим. Его голова была снова ясной и легкой. Он не помнил, когда заснул вчера, кажется, почти сразу же вслед за братом. Но это неважно, ведь сегодня был уже новый день, новое утро, такое же ясное, свежее и немного прохладное, как и голова Итачи, и теперь все, что было вчера, вся его глупая злость, усталость, и все то, что говорил вечером Саске, казалось бредом, сном, глупой фантазией, сказкой — чем угодно, но не правдой. Вчера Итачи поверил в каждое слово своего брата, он не мог не поверить его глазам, руке и голосу, но теперь он понимал, что находился все эти два дня в том состоянии, когда готов был поверить во все, что хоть как-то могло оправдать Саске и объяснить его странное поведение. Но это было самое глупое и странное оправдание, которое можно было представить. И сегодняшнее ясное утро прямо-таки кричало об этом, опаляя синие шторы и сливы за окном. Никто не имел причин желать Саске зла. Никто не имел причин причинять ему вред. Никто не имел причин думать, что он представляет собой какую-то мифическую угрозу. Никто не мог иметь причин на это, никто, никому не могло прийти такое в голову, повторял про себя Итачи, мягко прикрывая сладко тяжелые глаза: его опять начало медленно клонить в сон. Да, Саске очень изменился за эти несколько лет, и Итачи жалел, что не обратил на это должного внимания. Он думал, что его младший брат просто взрослеет, как и они все взрослели когда-то, но на самом деле он отчаянно переживал наедине с собой известные только ему одному проблемы, нечто, что заставило его навязать самому себе странные мысли и поверить в то, что кто-то в их родной деревне желает ему зла. В этом Итачи точно не сомневался: Саске действительно считает, что его хотят убить. Но то, что считает он, может не быть действительностью. Действительность обманчива. Все обманчиво. Итачи всегда знал это. Наконец, у порога комнаты раздались мягкие, неуверенные шаги, почти шаркающие, но очень тихие: скорее всего, они были такими из-за слабости и головокружения, ведь Саске вчера весь день лихорадил, спал, до этого потерял кровь, измучился болью от ранения и почти ничего не ел. Кровать позади скрипнула, прогнулась. Итачи открыл глаза и неловко обернулся, впервые за это утро встречаясь взглядом со своим младшим братом. Вернее с тем, что осталось от него за эти два дня. Только сейчас, в свете утра Итачи увидел насколько болезненно и ужасно выглядит Саске. Он был страшно бледен, его почти прозрачное, восковое лицо с сухими впавшими щеками и постепенно заживающими бордовыми царапинами и синяками казалось едва ли не серым. Грязные волосы были спутанными, свалявшимися и лежали особенно небрежно: волосы Саске всегда были непослушными и немного взъерошенными, сколько Итачи помнил его, но сейчас они казались попросту неряшливыми и лохматыми. Под его глазами залегли коричневые круги, а бескровные губы были сухими, белыми, потресканными и поджатыми. Саске на секунду замер на месте в неопределенной позе, видимо, он не ожидал, что его брат уже проснулся, и теперь сомневался, стоит ли ложиться рядом. Он молча смотрел на него, как будто не знал, что ему делать, но Итачи, перевернувшись на спину, снова пришел ему на помощь: — Старайся не подходить к окнам, — напомнил он. — Я не буду раздвигать здесь шторы, на кухне тоже опущу их. Но в гостиной не стану. Будь осторожен. Саске на это послушно кивнул, заметно расслабившись. — Они следят за тобой? — хриплым, низким, скрипучим, как будто прокуренным голосом спросил он, хотя прекрасно понимал, что в этом вопросе нет смысла. — Что тебе будет за то, что ты меня прячешь? Итачи коротко и небрежно пожал плечами. — Не похвалят, — уклончиво ответил он. Саске опустил глаза и криво улыбнулся белыми, полупрозрачными губами, но улыбка его была холодной и почти вымученной, бесчувственной, принужденной. — Прости. Я чувствую себя ужасно из-за того, что доставляю тебе столько проблем. Итачи, внимательно вглядываясь в лицо своего брата, только подавил в себе вздох. — Ты не должен об этом думать. Однако Саске на эти слова снова упрямо покачал головой. — Но… — начал было он, как Итачи, не слушая, перебил его: — Ты же знаешь, что меня волнует сейчас больше всего. И это не то, что мне скажут, если узнают, что ты был здесь. Да? — Итачи искренне, по-доброму улыбнулся, и Саске, увидев эту улыбку, опять как болванчик кивнул головой, как будто это было большее, на что он был способен. Но Итачи прекрасно знал, что означают эти кивки. Они означают: «Говори, что хочешь, но я не изменю своего мнения, пока сам не найду для того достаточно вескую причину». Они означают то, что Саске не желает спорить дальше и продолжать говорить, потому что считает разговор бесполезным. И его глаза, как бы он сам ни хотел того скрыть, прямо говорили о том, что этот кивок на самом деле ничего не значит, и слова старшего брата его ничуть не успокоили. Поэтому, чтобы отвлечь Саске от того, о чем он действительно не должен волноваться, Итачи спросил то, о чем сам думал сегодня утром: — Почему ты считаешь, что тебя хотят убить? Саске лениво перебирал в руках край одеяла и, когда услышал вопрос, прямо взглянул в глаза своего брата. Тому показалось, что он не услышит ответа. Что Саске опять начнет лгать и говорить, что все, что он вчера сказал, было бредом, шуткой, глупостью — да чем угодно. Что он снова отложит этот разговор на неопределенное время, пока у дверей их дома не появится отряд Анбу, и Саске не поймет, что ему угрожает из-за его же безрассудства, упрямства, скрытности и несговорчивости. Но вопреки всем ожиданиям он ответил сразу же: — Мне об этом сказали. Итачи нахмурился. — Кто? — Анбу, — не дожидаясь дальнейших вопросов, Саске тут же пояснил: — Они сказали мне, что если заподозрят, что я планирую что-то против деревни, то убьют меня. Итачи привстал на смятой и теплой постели, опираясь на правую руку. Его растрепанные волосы, которые он так и не распустил перед сном, упали ему на лицо, выбившись из ослабевшего и сползшего на бок хвоста. — Анбу? Такого не может быть. Ты что-то путаешь. Анбу не могут ничего подозревать и тем более уж делать подобные вещи без приказа Хокаге. Даже у меня, как у капитана, не было подобных полномочий, — хрипло, не своим голосом сказал Итачи: он сейчас и сам не узнавал его, не слышал самого себя. — А госпожа Цунаде… — Нет, — резко и категорично покачал головой Саске. — Другое Анбу. Нет, это правда какое-то сумасшествие, думал Итачи, все еще не в силах стереть со своего лица изумление и идиотское непонимание. Да, он ни черта не понимал. Ни черта! И даже не пытался того скрыть. На улице тем временем послышался смех двух или даже трех женских и мужских голосов: мимо дома прошла какая-то небольшая компания, беспечно разговаривая между собой о вещах, понятных только им, и эти вещи явно были легче, понятнее, правдоподобнее и проще тех, о которых говорят сейчас в стенах, мимо которых они идут. Продолжало светить солнце, поднимаясь все выше и выше — новый день так прекрасен, как было прекрасно и восемнадцатое июня! — лазурный свет от окна освещал застывшее лицо Итачи и оттенял его синими и голубыми красками, когда Саске отвел от него взгляд, снова смотря на свои бледные руки, непонятно зачем держащие край одеяла. — Они следили за мной. Наверное, почти постоянно, — холодно сказал он, прекрасно понимая то выражение безмолвного ступора и непонимания, застывшего на лице Итачи. — Они готовы были меня убить за любое мое неосторожное движение, я в этом уверен. До этого момента я никогда не подозревал, что главы Листа не слишком доверяют нашему клану и боятся его силы, боятся всех сильных шиноби нашей деревни, особенно если это Учиха. Ты знал это? Конечно, знал, — Саске поднял глаза на Итачи, неподвижно застывшего в одной позе. — Один я никогда ничего не знал и не понимал. Один я был глупым и наивным ребенком все это время. Один я. Но теперь, к их несчастью, уже нет. Итачи некоторое время молчал, изо всех сил пытаясь найти правильные слова, но сказанное Саске его настолько удивило и даже смутило — ведь он меньше всего ожидал, что Саске как-то коснется или заденет тяжелая история их с главами Конохи взаимоотношений, — что не мог никак подобрать выражения, которые объяснят младшему брату эти непростые вещи так, чтобы он понял их, принял их и жил с ними как и раньше, не оглядываясь на них и не думая о том, что не имеет отношения к конкретно его существованию и нынешним временам. — У Учиха за всю историю клана всегда были бОльшие или меньшие трения с главами Конохи, — наконец, согласился со словами брата Итачи, все еще не зная, как и с чего ему начать. — Но это пережитки прошлого, которые рано или поздно уйдут с новым поколением. Это обычное дело, так всегда бывает, когда в каком-либо крупном селении шиноби есть клан, наделенный такой самостоятельностью и обладающий такой силой и властью. Различные трения, разногласия и недоверие неизбежны. Главное, всегда уважать друг друга, понимать желания и страхи друг друга и отдавать отчет в том, что на самом деле важно в нашей жизни, важно для клана, для окружающих нас и для самой деревни. Тогда проблем не будет. — В этом все и дело, — небрежно, почти пренебрежительно фыркнул Саске. Итачи подавил в себе тяжелый вздох. Он никогда не думал, что будет говорить с братом на эту тему, потому что это был слишком тяжелый и сложный разговор, который не начнешь просто так на ночь глядя или за чашкой чая на веранде их дома. Кроме того, Итачи догадывался, какой позиции будет придерживаться Саске — и наверняка придерживается сейчас, раз разговор об этом уже зашел и ему что-то известно, и он говорит такие вещи, — и надо будет объяснить и разъяснить очень многое, чтобы Саске все правильно понял. Но он такой упрямый и очень, чересчур предан своей семье. Проблемы между Учиха и Скрытым Листом — вечные проблемы. Это знали все: и члены клана, и главы деревни. Но уже почти целое столетие баланс между ними каким-то чудом сохранялся, и не известно, чья это была заслуга. Вернее, кто больше вложил сил в это шаткое равновесие, но оно было, и это было главным достижением всей их нелегкой истории. Но каким образом Саске вдруг смог привлечь к себе подобное внимание Корня Анбу — ведь речь о нем, Итачи правильно понял? — и какую угрозу мог нести в себе — этого Итачи не мог понять и отказывался это делать. Саске никогда в своей жизни не интересовался делами и историей клана и тем более деревни, никогда не вдавался в подробности отношений Учиха и Конохи — Фугаку намеренно держал его в стороне от этого, и Итачи абсолютно поддерживал отца в том; Саске даже не подозревал о наличии в прошлом каких-то трудностей — откуда ему только стало известно об этом? — и жил так, как жили все его ровесники, неся в себе зерно одной-единственной всеобщей надежды на то, что его новое поколение, не знающее ни войн, ни голода, ни предательств, ни разногласий, ни старых обид, ни боли, изменит этот мир и раз и навсегда положит конец бессмысленным трениям и недоверию между ними — жителями одной деревни. Саске был одним из немногих членов клана Учиха, кто вызывал меньше всего опасений и подозрений и подавал самые большие и чистые надежды на их светлое будущее. И уж точно ни при каком раскладе не мог стать очередным камнем преткновения на пути улучшения отношений деревни и клана. — Сколько это продолжается? — тихо спросил Итачи, снова меняя тему разговора: о Конохе и Учиха они поговорят позже и в другой обстановке, но теперь точно поговорят, Итачи не оставит эту тему без внимания ни в коем случае. Саске сначала молчал, потом поднял свои глаза и с непонятной интонацией в голосе выдохнул: — Два года. — Два года?! — изумился Итачи. Он с неверием, круглыми глазами оглядел своего младшего брата с ног до головы, прежде чем до конца осмыслил значение этой цифры. — Два года? — все еще с изумлением повторил он, но теперь к этому изумлению прибавился оттенок упрека. — И ты молчал столько времени? Как ты мог молчать о подобных вещах столько времени? — Я думал, что разберусь во всем сам, — угрюмо отчеканил Саске сквозь зубы. О, да, он знал, конечно, он знал, как чудовищно абсурдно, глупо и нелепо звучат его слова для Итачи, но защищался, как мог, и безусловно считал себя правым даже в такой ситуации. Как и всегда. Как и всегда! Когда он не считает себя правым, этот самоуверенный, упрямый и самонадеянный мальчишка! — И как же ты разобрался, можно узнать? Убив в итоге трех шиноби из своей же деревни? Сбежав из госпиталя, чтобы тебя как сумасшедшего искали по закоулкам всем селением? Это, по-твоему, решить проблему? — ледяным тоном поинтересовался Итачи. И тут Саске вспыхнул. — А что бы ты сделал на моем месте? — с раздражением, почти зло выжал он, упрямо смотря в глаза своему брату. — Что? Сказал бы друзьям? Родителям? Мне? Брось эти сказки, ты никому бы ничего не сказал! Ты всегда себе на уме. Тебе бы даже не пришло это в голову! Я, — Саске на секунду задохнулся, — я вообще был бы последним, кому бы ты что-то сказал, и плевать, почему бы ты не стал этого делать, это уже не имеет значения. Тебе ли меня упрекать! — Хорошо. Ты мог это сказать не мне, а Хокаге, в конце концов, — проигнорировав колючие глаза своего брата и его не менее колючие и саднящие горечью, обидой и досадой слова, терпеливо возразил Итачи. — Да неужели! Хокаге? И? И что бы она сделала? Что бы она, по-твоему, сделала? Спрятала меня под свою юбку, так ты, кажется, вчера мне говорил? — Саске с усмешкой досадливо покачал головой и отвернулся. — Господи, Итачи, ты понимаешь все лучше меня. Ты всегда все понимал лучше меня. Это мне надо было прожить шестнадцать лет, чтобы что-то понять, а ты знал все, еще будучи ребенком. Никто ничего бы не сделал, никто. О чем мы спорим? Я уже не так наивен и глуп, как был раньше, я понял очень многое за эти два года. И понял, что вы намеренно скрывали многие вещи от меня, хотя я вас в этом не упрекаю, заметь. Я знаю, чего вы хотели этим добиться, и благодарен вам, но мир мне сам показал, каков он на самом деле. У старых глав Листа достаточно власти, чтобы убедить всех, в том числе и Хокаге, что я опасен только тем, что дышу. Что бы сделал ты, если бы я тебе сказал? Говорил бы мне все то, что и сейчас? Брось! Только твоего давления и твоих взглядов мне не хватало. А что бы сделал наш отец, узнав о том, что за мной следят? Что меня хотят убить? Какова была бы его реакция? Думаю, ты догадываешься. Ничего хорошего из вас никто не смог бы сделать. Как и сейчас, впрочем. Поэтому я искренне надеюсь, что наш разговор не дойдет до отца или кого-то еще. Обещай мне. А если дойдет, то я никогда не прощу тебя. — Обещать? — Итачи, не выдержав, усмехнулся и нервно покачал головой, в который раз отказываясь верить в то, что слышал. — Обещать? Какое обещать? Ты вообще слышишь себя? О чем ты говоришь? Как я могу тебе это обещать? Такие вещи нельзя скрывать. Ни в коем случае. Сейчас их уже нельзя скрывать, пойми же ты. Саске, послушай… — Итачи, — глаза Саске странно сверкнули из-под челки, и его брат замолчал, нахмуриваясь. — Я хочу, чтобы ты кое-что понял. Ты можешь уговаривать меня сдаться им сколько угодно. Я не сделаю этого, и я сказал, почему. Мне дорога моя шкура. Ты можешь сказать им обо всем — о том, что я тут, и о том, что узнал. Я просто снова сбегу. Но ты уже не увидишь меня. Я найду другое пристанище. — Ну, уж нет, — холодно отрезал Итачи. — Без моего ведома ты не сделаешь ни шагу из этого дома. — Тогда оставь меня, — вдруг мягко и почти примирительно попросил Саске, и его странно блестящий взгляд стал не таким яростным и настойчивым. — Не трать силы на эти бесполезные разговоры. Живи, как жил. Я не прошу у тебя помощи. Я ни к чему не обязываю тебя. Я просто прошу дать мне встать на ноги. Прошу довериться мне и дать мне самому решить все. Я сам все решу, ты ничего не сделаешь. Ты уже не поможешь мне. Только навредишь. Я лишь прошу быть моим братом. Мне нужен мой брат. Пожалуйста. Итачи, все еще смотря на Саске из-под напряженно сдвинутых бровей, тяжело осмысливал все то, что услышал, и покусывал зубами щеку изнутри: колючая боль не давала расслабиться и поддаться чувствам. На языке вертелись очередное возражение, очередной аргумент, очередной призыв к здравомыслию, но в какой-то момент, где-то очень далеко Итачи поймал слабую и удивленную мысль о том, что все это он уже не скажет, даже если прокусит щеку до крови, даже если заставит себя. Не скажет того, что надо и хочет. Не потому, что у него не хватает твердости и стали — хватает. Не потому, что Саске прав — он не прав. Все потому, что говорить что-либо уже бесполезно. А бесполезно, так как этот странный нарастающий бессильный холод в груди был легким удивлением-непониманием того, что Саске жестоко и точно, наотмашь ударил Итачи по его слабому месту. Как тех шиноби, которых он убил одним ударом. Сейчас он пытается убить одним ударом Итачи. Его решимость. Его уверенность и способность заставить других поступить так, как он считает нужным. Пытается сжать в руках его главную слабость, и… и у него это получается. У него это впервые получается, вдруг с ужасом осознал Итачи, все еще отказываясь верить в то, что он уже никогда не сможет убедить Саске в своей правоте, а что еще хуже — не сможет принудить брата к чему-либо, потому что это тот подставил к его груди клинок. Нечестно, жестоко и грязно. — Ты не понимаешь, к чему принуждаешь меня, — глухо вырвалось у Итачи. — Ты хочешь, чтобы я ничего не делал? Знал, видел и ничего не делал? Ты почти шантажируешь меня. — Всего лишь прошу, — возразил Саске и снова отвернулся в сторону. — Принуждаешь себя к лишним проблемам ты. Ты не должен переживать. Это лучшее, что ты можешь сделать для меня. Я знаю, что тебе будет трудно, мне жаль. Но все будет хорошо. Я, — Саске на секунду странно запнулся, как будто заставлял себя выдавливать по слову, — все смогу. Дай мне время. Ты не должен страдать из-за меня. Никто не должен. — Рад, что ты по-прежнему заботишься о мире в деревне, — мрачно заключил Итачи. Саске же только выдавил усталый смешок, покосившись на брата. — Пусть она катится к черту, твоя деревня. Я волнуюсь за вас с родителями, а не за всех этих… этих бездарей. Саске глубоко вздохнул, пытаясь успокоиться, и сам же глухо и отрывисто закашлялся от этого вздоха, который заскребся в его горле. Его до этого бледное лицо порозовело от волнения и гнева, глаза заблестели и оживились, загорелись тем самым прохладным, но сильным огнем, которым горели всегда, но когда они исподлобья взглянули на старшего брата, Итачи увидел в них нечто мягкое, почти виноватое и сожалеющее. Саске всегда знал, что значит для брата его долг перед деревней, что значит сама Коноха для него, и вряд ли радовался тому когда-либо, хоть и терпел. Он вырос, видя это, он постоянно сталкивался с этим, когда ему отказывали провести время вместе из-за тренировок, из-за миссий, к которым надо было подготовиться или перед которыми нужно было выспаться, из-за отчетов, из-за ухода за оружием. Саске знал, что Итачи никогда не разделит его мыслей, может быть, поэтому он никогда не поднимал эту тему, хотя наверняка хотел, иначе бы не взорвался сейчас, и ему было так нестерпимо жаль за это ужасное непонимание — вот, что говорили его глаза. — Чем же ты заинтересовал Корень Анбу? — устало спросил Итачи. Спорить о том, что сказал ему Саске, он сейчас не хотел, это могло зайти далеко и закончиться плохо, как закончилось в тот последний раз перед миссией его младшего брата — да, теперь Итачи вспомнил, из-за чего тогда Саске вспылил: он упрекал Итачи в том, что того волнует только его работа. Теперь ясно, что тогда имел в виду Саске. Вряд ли чрезмерную занятость своего брата. Но они поговорят об этом позже. О Конохе, об Учиха, о шиноби, о скрытых деревнях, о Каге, о войнах, о мире, о ненависти, о любви, о дружбе, о семье — обо всем этом они поговорят позже, как два брата, и Саске, умный, внимательный Саске обязательно все поймет и оставит эти глупые мысли, которые никогда не принесут счастья ни ему, ни окружающим его, если он слишком увлечется ими. — Тем, что я заинтересовался вещами, которые, по их мнению, не должны интересовать никого из Учиха, — ответил тем временем Саске. — Например? — продолжал настаивать Итачи. Разумеется, Саске прав, когда говорил о том, что сам Итачи не рассказал бы никому из них о чем-то подобном. Он никогда бы не взвалил это бремя на Саске, никогда не заставил бы его волноваться, никогда не отвлек бы его от жизни, полной неведения, но Итачи — не Саске, он — старший брат, и он должен знать все до последней мелочи хотя бы потому, что несет ответственность за Саске и перед ним такую же большую, как и их родители. Но Саске ничего не успел ответить на вопрос своего брата, впрочем, ответил ли бы он, еще неизвестно, но так или иначе их прервал громкий и отрывистый стук во входную дверь, и оба напряженно взглянули друг на друга. — Сиди здесь и не выходи, что бы ни было, — быстро и четко сказал Итачи, рывком поднимаясь с кровати, отчего у него на секунду закружилась голова. Саске, застыв, следил за ним глазами, все еще полными какого-то непонятного чувства, но потом тоже опомнился и пересел ближе к стене, почти с головой зарываясь в одеяло. Волноваться было не о чем, потому что на пороге своего дома Итачи обнаружил Ямато. Тот стоял в своей обычной экипировке, в спину ему било утреннее солнце и золотило его каштановые волосы. И еще Ямато в такт летнему утру по-доброму, бодро улыбался: все их товарищи считали, что его улыбка бодрит сильнее, чем крепкий чай по утрам. Он всегда знал, когда нужнее всего будет его улыбка. — Я не разбудил тебя? — вместо приветствия спросил Ямато, засунув руки в широкие карманы, в которых всегда лежали мятные леденцы от кашля. Итачи, хоть он и не был в пижаме, выглядел достаточно растрепано, небрежно и не собрано, чтобы с легкостью догадаться о том, что он только что встал с постели. — Все в порядке, — ответил Итачи. — Я пришел от госпожи Цунаде, только она попросила оставить это в тайне, — Ямато по-прежнему улыбался. — Сейчас в деревне не хватает рук, и наша Хокаге хочет, чтобы ты составил мне компанию в решении дел по деревне. А перед этим мы можем позавтракать, если ты еще не ел. Госпоже Цунаде хочется, чтобы ты отвлекся от проблем с братом. — Хорошо. Я только оденусь, — невольно улыбнулся Итачи: даже он не мог не поддаться обаянию Ямато и его искреннему желанию помочь и быть хоть как-то по-человечески полезным. Ямато кивнул. — Буду ждать тебя у резиденции Хокаге. Когда Итачи вернулся в комнату, Саске уже успел пересесть на другую сторону кровати, где до этого спал его брат, и подложил под спину подушки, сложив руки на одеяле на коленях. Он внимательно, пристально и вопросительно посмотрел на брата, когда тот обошел постель и встал рядом с ним. — Ладно, — сухо сказал Итачи. — Я не буду насильно тащить тебя куда-либо, хотя должен и считаю, что это было бы правильно. Но я дам время, которое ты просишь, хотя я считаю, что мои варианты наилучшие. Поэтому подумай об этом еще раз, прошу тебя. Не скрывай ничего. И не надо просить меня делать вид, что все хорошо. Все не хорошо. Нам надо разобраться с тем, что ты сказал. Обещаю, что пока оставлю это между нами. Но только на время. Я подумаю обо всем, а ты останешься у меня, пока полностью не выздоровеешь и не решишь, что делать дальше. Я жду твоего решения. Мне это не нравится, но я подожду. Мы обязательно продолжим этот разговор позже. Хорошо подумай, что еще ты мне хочешь рассказать, чтобы не повторилось то, что было вчера. Ты меня понял? Мне надо срочно идти, — наконец, закончил Итачи. — Ладно, — спокойно ответил Саске, ничуть не задетый строгим упреком. — Я оставлю с тобой теневого клона. — Не надо, — все в том же странном, отрешенном тоне отказался Саске. — Ты будешь тратить на это слишком много чакры. Я справлюсь сам, мне уже лучше. Но Итачи был непреклонен. — Да, я вижу, как ты справляешься, — снова невозмутимо, но в то же время назидательно настаивал он на своем. — Хватит с меня сюрпризов. Мне будет спокойнее знать, что ты под моим присмотром. Тебе может понадобиться помощь, и с клоном будет не так скучно и уютнее в пустом доме. Я могу вернуться очень поздно, ты будешь уже спать. Взгляд Саске невольно смягчился, и его губы даже дрогнули в доброй усмешке. — Вот это забота, — он попытался казаться серьезным и все еще непреклонным, но Итачи все равно услышал в его голосе нотки улыбки и увидел ее блеск в темных глазах, обращенных к нему. В таких же темных, как и в тот день, когда он их впервые увидел. Поэтому Итачи не выдержал и ласково зарылся рукой в растрепанные волосы Саске. Он не должен был этого делать, Саске этого не заслужил, это его только балует и расслабляет, с ним нельзя быть слишком мягким, нельзя ни в коем случае, но что может сделать Итачи, если его рука и сердце сами тянутся к нему, и он даже не успевает перехватить в себе этот порыв? Что он может сделать, если его сердце вопреки разуму нашептывает ему: «Какая разница, что думает этот мальчик?». Какая разница, что он делает и говорит. Какая разница, что будет теперь, что будет потом, какая разница, ведь самое главное, что этот мальчик сидит сейчас здесь, что он жив, что скоро будет совсем здоров, и что Итачи может вот так с внутренней дрожью сомнения гладить его по волосам, что может охранять его, заботиться о нем, любить его так же, не меньше, чем раньше, может быть, даже во много раз сильнее, и пусть это будет неправильно, пусть так нельзя, не вырывать же свое сердце из-за того, что оно нашептывает все это. Мой глупый, глупый Саске, с улыбкой думал Итачи, не в силах отойти и не в силах убрать свою руку. Мой глупый младший брат, которого я, конечно, никогда не смогу сам отдать, и ты это прекрасно знаешь. — От такого брата, как ты, нельзя отходить ни на шаг ни днем, ни ночью, — мягко сказал Итачи, продолжая перебирать в руках жесткие и непослушные волосы. Саске в ответ промолчал, однако его лицо вспыхнуло. Он смотрел почти что смущенно, но это было не тем смущением, которое Итачи видел, когда его брат чего-то стеснялся, ощущал себя неловко или когда его, например, неожиданно хвалил их отец. Это была странная смесь удивления, благодарности, восхищения и чего-то еще неуловимого, по-детски трогательного и по-взрослому сильного — Итачи знал это горячее, крепкое и вместе с тем легкое чувство, он видел его раньше в глазах Саске, слышал в его словах. Именно это чувство заставило сейчас Саске вдруг шевельнуть до этого неподвижно лежащей рукой, словно он хотел ее поднять, словно в ответ на эти слова и ласку хотел коснуться своего брата, но в последний момент он как будто передумал и сжал кисть в кулак. А когда понял, что Итачи заметил это странное движение, то внезапно совсем отодвинулся под удивленным взглядом брата. — Тебе пора, — хрипло прошептал Саске. В последний раз в этот день они с Итачи столкнулись взглядами, когда тот закрывал за собой дверь в комнату. Итачи не мог сказать, что именно было в глазах его брата в этот момент, но это чувство было таким странным, что ему показалось, что прежде чем он закрыл дверь и до вечера отрезал себя от Саске, его ноги успели прирасти к полу, как будто действительно не желая ни на шаг отходить от младшего брата. Так оно и есть, подумал Итачи, когда вышел на тихую улицу с запахом жасмина и прищурился на солнце. Так оно и было всегда. Но только это и должно навсегда оставаться бесплотной мыслью и бесплотным желанием. *** — Простите, — тихо извинился Итачи, так и застыв на пороге кабинета Цунаде, когда увидел, что помимо нее самой здесь стоят еще и Какаши с наконец-то вернувшимся с миссии Наруто. И, судя по их лицам, разговор был не из коротких и уж тем более не из простых, особенно для Наруто, чьи глаза тут же просияли в надежде, как только он круто развернулся и увидел старшего брата своего уже тринадцать дней как безнадежно пропавшего друга. Итачи пришел затем, чтобы отдать отчет о работе с Анбу, которую он круглыми сутками вел на протяжении четырех последних дней, но едва ли не ощутив кожей напряжение, царившее в кабинете у Цунаде, решил уйти и зайти часом позже, однако не успел даже сделать и шагу, как Наруто почти что с облегчением воскликнул: — Итачи! Только этого им всем еще не хватало. Итачи с первой секунды было ясно, что они обсуждают с Цунаде, и также было ясно, что скажет ему джинчурики Девятихвостого Лиса Узумаки Наруто, о чем тот станет кричать и в чем обвинит их всех — именно поэтому он стоял сейчас здесь и именно поэтому смотрел таким взглядом на Итачи, он — тот, чьего возвращения они с опасением ждали все эти тринадцать дней, прошедших с восемнадцатого июня. Наруто был упрям. Наруто был настойчив. Наруто был непредсказуем в своем стремлении поступить так, как говорят его сердце и чувство ответственности за своих близких. Наруто мог сказать им все в лицо. Наруто был способен без оглядки ослушаться всех их приказов, пусть даже они были бы даны сотнями и сотнями Каге — он такой, и он этим гордился и не скрывал того. Но помимо этого у него был еще один роковой недостаток — он был лучшим другом Саске. И это вкупе со всем остальным делало его еще более проблемным, чем все то, что происходит вокруг них с восемнадцатого июня. У Саске было мало друзей, можно сказать, вообще не было, кроме Наруто, готового стоять за него насмерть, что тот сейчас и делал. Помимо него для Саске это никто не сделает. По крайней мере, Итачи не мог вспомнить, с кем еще общался его младший брат, ведь даже с тем же Наруто его отношения были не настолько гладкими, какие подразумеваются под словом «дружба». Возможно, это просто была особенная дружба. Они же с Саске были особенными братьями, так почему же у Саске не может быть и особенной дружбы с не менее особенным Наруто? — Я хотел отдать отчет, но могу зайти позже, — бесстрастно сказал Итачи, проигнорировав оклик Наруто, на что тот несколько раз удивленно моргнул. Но Цунаде только устало похлопала ладонью по своему столу. — Клади сюда и останься, — хрипло попросила она. Судя по ее севшему бесцветному голосу, у нее уже не было сил ни говорить, ни спорить, ни вообще находиться здесь и видеть кого-то из них. Она взглянула на подошедшего к ней Итачи с таким утомлением и едва ли не пониманием, что тот сразу понял: от имени его младшего брата их пятую Хокаге скоро начнет тошнить. Цунаде, увидев не менее пустое и изможденное выражение лица Итачи, безмолвно ответила ему, что его скоро будет так же тошнить от всей этой истории. — Бабуля Цунаде хочет допрашивать Саске как преступника, Итачи! — снова прокричал тем временем Наруто, и три пары глаз тут же устремились на него. Он был так же раздражен, как и Цунаде. Он тяжело дышал и смотрел на всех присутствующих таким взглядом, будто это его хотели живьем растерзать здесь и сейчас. Наруто только что вернулся с миссии, буквально несколько часов назад, был еще грязным, растрепанным, уставшим, с замусоленным пластырем на щеке, наклеенным на скорую руку, с перевязанными руками, в одной из которых держал протектор Саске — тот самый протектор, что вместе с одеждой того хранился в госпитале Конохи с восемнадцатого июня, и тот самый, который сейчас отдала Цунаде. Но вместо того, чтобы дойти наконец-то до дома и в таком состоянии упасть на постель, как это делали почти все они, Наруто стоял здесь и по очереди с настойчивостью и надеждой заглядывал в глаза каждого, особенно в глаза Итачи, чего тот абсолютно не понимал. — Саске, судя по всему, сам хочет, чтобы его допрашивали как преступника, — выжала сквозь зубы Цунаде, держась из последних сил. — Вы не можете так поступить с Саске! Какаши-сенсей, — Наруто повернулся к нему, стискивая побелевшие кулаки, — вы же знаете его, вы наш учитель! Вы же должны понимать, что наш Саске не такой, и что раз он прячется, то он боится в первую очередь нашего предательства, датте байо! — Никто не предает его, — спокойно ответил Какаши, не поведя и бровью. Он стоял почти рядом с Итачи, с которым они ни разу не виделись с того самого отвратительно прекрасного восемнадцатого июня, которое было целых тринадцать дней назад. — Мы хотим помочь ему. — Ничего вы не хотите! — упрямо не унимался Наруто. — Если бы хотели, он бы знал это, а он… он… Итачи, скажи им, скажи же им! — Что он должен тебе сказать? — вдруг вмешалась Цунаде. Она была на грани, и ее холодный высокий голос ясно давал это понять. — Что должны сказать мы все? Саске обязан пройти то, что прошел бы каждый из нас, окажись мы на его месте. Никто здесь не желает ему зла, кроме него самого. Он должен ответить за то, что совершил. И мы должны понять, почему он это совершил, кто он — убийца или жертва. Как мы узнаем это, если он прячется, черт его побери! — крикнула Цунаде, вспыхнув. Ее щеки как никогда ярко розовели, почти пылали в тон красным накрашенным губам, и это делало ее лицо особенно молодым и красивым. Как и золото солнца, что серебрило ее светлые волосы. Как и тень, что бросали на ее кожу длинные ресницы. Лицо Наруто странно вытянулось и внезапно сделалось неестественно спокойным. Он наконец-то разжал кулаки, сведенные судорогой, выпрямился, складки на лбу и между бровей исчезли. Он еще раз взглянул на каждого из них и вдруг устало и неприятно усмехнулся. — Ясно, — неожиданно безразлично и хрипло сказал Наруто. — Я думал, что вы поддержите его. Вы, Какаши-сенсей. Вы, бабуля Цунаде. Ты, Итачи. Ты же его старший брат. А вы… вы просто хотите отвязаться от Саске, чтобы им занимались другие. Хотите умыть руки и пустить все на самотек. Вам легче оставить все так, как оно есть. Вы не хотите помочь ему как друзья. Вы ничего не хотите. — Хватит, Наруто, — резко и строго отрезал Какаши, которому внезапно надоело слушать. Итачи слышал это в первый раз, а вот они все — уже даже не второй. — Не тебе одному важна участь Саске. Но ты ведешь себя как ребенок, а не как шиноби. Саске совершил преступление и должен отвечать за него, как бы нам ни было его жаль. Есть закон, есть порядки и правила, и мы все подвластны им. Мы ничего не можем с этим сделать. Мы — шиноби, и мы не должны поддаваться эмоциям в таких ситуациях. Ради его же блага. — Неужели? А когда-то вы, Какаши-сенсей, учили нас, что те, кто бросает друзей, хуже тех, кто нарушает правила. Хуже мусора! — неожиданно язвительно ответил Наруто, снова вспыхнув. Ему многое хотелось сказать им всем, только его больше никто не мог слушать, и пусть он прав, что из этого? Правда, что из того? Что могут они сделать, даже если признают, что Наруто прав? Что может сам Наруто? Ничего. — Какаши имел в виду другое, когда говорил вам об этом, — приподняла бровь Цунаде. — Нет-нет-нет, все то он имел в виду! — закачал головой Наруто. — И если Саске действительно кто-то прячет, то я благодарен этому человеку, потому что если бы он был у меня, я не отдал бы его таким, как вы, даже под угрозой смерти, датте байо! И в эту секунду у Цунаде иссякло терпение. — Хватит! — оглушительно рявкнула, не выдержав, она и так резко вскочила на ноги, что стул из-под нее с невероятным грохотом отлетел к стене позади и чудом остался цел, как и стол, по которому Цунаде зло и изо всей силы ударила. Наруто невольно отступил на шаг назад, сглотнув, но упрямое и почти злое выражение его глаз не поменялось, хотя обычно он сразу старался прикусить язык в таких ситуациях. — Хватит с меня! — с криком повторила Цунаде, опершись ладонями о стол. — Это ребячество сидит у меня в глотке! Я сейчас же, — почти по слогам выплюнула она в их лица, — сейчас же отдам приказ о том, что любой идиот, прячущий Саске, будет арестован и пройдет все допросы с таким же пристрастием, как и этот кретин. — Госпожа Цунаде, успокойтесь, — попытался успокоить ее Какаши, но теперь она не была намерена останавливаться: — Я больше не желаю слушать твой бред, Наруто, — продолжила Цунаде и выпрямилась. — Ты ведешь себя как глупый, отвратительный, капризный и испорченный ребенок. Ты не понимаешь, о чем говоришь. Ты не в песочнице со своими друзьями. Это жизнь. Что ты требуешь от нас? Что ты требуешь от Итачи? Ты считаешь нас всемогущими? Или ты считаешь, что один способен на сопереживания и способен решить все проблемы? Нет, ты просто еще один сопляк, как и твой сбежавший друг! Неважно, какие чувства мы испытываем. Думаешь, мне не тревожно за Саске? Думаешь, мне все равно? Нам всем все равно? Тебе только не все равно? Итачи, которому предстоит проводить допрос своего же родного брата, все равно? Их семье все равно? Мы тоже люди. Обычные люди, способные на сострадание, будь оно проклято. Нас тоже тошнит от этого. Нам тоже жаль, что мы вынуждены вести себя как последние идиоты. Мы тоже ненавидим себя за то, что не можем спасти тех, кто нам дорог! Но Саске не ребенок. А я не мамочка для Саске, не наседка для него, я — Хокаге деревни Скрытого Листа. Я не могу быть мягкой, я и так всегда иду на уступки, которые не имеет права делать ни один Каге. На меня тоже оказывает давление Совет Листа. Я отвечаю за всю деревню, я защищаю всю деревню, и я сама могу думать все что угодно и жалеть кого угодно, но я обязана обезопасить деревню от любой возможной, самой маломальской угрозы, даже если бы мне этого не хотелось. И мы все должны так поступать, пока являемся шиноби Скрытого Листа. Это наш долг, а кто не способен нести эту ношу, тот и не должен быть шиноби. Мир не терпит слабых шиноби. Не терпит их привязанностей и чувств, и кто не способен обуздать их разумом, того сломает жизнь. Повзрослей, Наруто. Или снимай с себя свой протектор. Ты не среди своих друзей, где можно все решить порцией жареного мяса, а в суровом мире шиноби, где мы живем не своими чувствами, а желаниями и благополучием деревни. И если ты станешь Хокаге, то я уверяю тебя, ты не будешь бегать за своими друзьями и убирать за ними. После этих слов Цунаде замолчала: выпустив пар, она почувствовала несказанное облегчение. Резким движением она отбросила со лба выбившиеся из пробора волосы, пододвинула обратно свое несчастное кресло и села в него, оправив широкие рукава кофты под тяжелым и серьезным взглядом Наруто. — Я знаю, в каком мире я живу, — тихо сказал тот. — Вы ни секунды не прожили в мире, в каком жил когда-то я. А когда я стану Хокаге, то изменю его так, что мои подчиненные и друзья не будут сбегать полумертвые из госпиталей при звуке моего имени. — Я не собираюсь больше продолжать этот разговор ни сейчас, ни потом, — отрезала Цунаде, начиная копаться в своих бумагах, разложенных по всему столу. — Можете быть свободны. Итачи первым не стал ждать, когда их попросят об этом дважды. Он поклонился демонстративно зарывшейся в отчеты Цунаде, просматривающей их с таким вниманием, какое она никогда им не уделяла, кивнул Какаши, стоявшему с раздосадованным выражением лица, и вышел, бесшумно прикрыв за собой тяжелую дверь. Длинный коридор резиденции Хокаге всегда был сумеречным, пустым и прохладным, и особенно это было приятно ощущать сейчас, в летнюю жару. Итачи отчетливо слышал каждый свой шаг, эхом отражавшийся от пустых каменных стен. Он протяжно гудел в ушах и бился о черепную коробку, как детская погремушка. И все стремительнее убивал маломальское равновесие в груди. А Саске, который говорит, что его брату волноваться не о чем, просто не понимает, о чем говорит. Не понимает. Не понимает, каково видеть все это, а потом приходить домой и видеть его. Не понимает, каково это, понимать, что надо сделать, но не мочь этого сделать. Не понимает, каково это, дать время и ненавидеть себя за это, потому что каждая пройденная минута бесполезна и губительна. Деревня все настойчивей требует его. Требует его у Итачи. Стоит у порога и зовет его, просит у него его же брата, и этот зов все невыносимее слышать. Они не знают, где Саске, а она это знает. Она знает и заговорчески улыбается Итачи. Просит его. Постоянно напоминает ему о том. Гладит его по волосам и обнимает. Успокаивает. Зовет. Зовет. Как же громко она зовет. И смеется над ним, шепча, что Саске все равно будет принадлежать ей, как и сам Итачи. Они все принадлежат ей. Та грань терпения деревни в два-три дня была давно безвозвратно пройдена — сегодняшний скандал доказательство тому. Она все больше и больше жаждет Саске, все настойчивее ищет его, все сильнее хочет завладеть им, ощутить в своих руках, сжать его в своих объятиях и не отпускать никогда, потому что она тоже любит его, но по-своему — жестоко и ревностно, как способен любить и сам Саске. Они стоят друг друга. И вся проблема в нем, в Итачи. Он их камень преткновения. Он не дает им встретиться лицом к лицу, пытаясь быть в обоих местах одновременно, пытаясь… завладеть их доверием одновременно и тем самым найти ту пустоту, которая окажется спасением. Пустоту, которая снова свяжет их, его брата и деревню; нить, которая снова объединит их, но этой нити уже не было. Чем яснее это понимал Итачи, тем сильнее ощущал бессильное отчаяние. Весь этот скандал, их беспокойные, как будто постаревшие от усталости лица — это все его вина. Его неспособность решить эту проблему, его вынужденное, ненавистное ему самому бездействие, его ожидание, его сомнения и колебания, его борьба сердца и разума, одной части сердца и другой — его вина. Его вина, что он не смог сразу поступить правильно и прекратить мучить их всех, в том числе себя. Его вина, что он безвозвратно упустил восемнадцатое июня, а сейчас клубок, который тогда можно было распутать, скрутился так, что уже ничего нельзя сделать. Его вина, что он поддался брату, не подозревая, что загонит тем самым себя же в угол и свяжет себе же руки. Его вина, что он послушал Какаши и позволил ему себя успокоить, когда надо было слушать лишь здравый смысл. Его вина, что он ломает голову и не находит выхода, который устроит обе стороны. Такого выхода просто нет. И никогда не было. Выход один — что-то предать. Через что-то переступить. Здесь сомнений быть не должно. Ни как у шиноби, ни как у настоящего старшего брата. Но они есть. Как у человека. Как у плохого старшего брата. И это уже не его вина. Не его вина, что он, к сожалению, имеет счастье и одновременное с ним несчастье обладать младшим братом. Если раньше у Итачи была стальная уверенность, что он сможет убедить брата поступить так, как хочет он — как всегда это и было, что же изменилось? — то сейчас он вдруг с изумлением понял, что Саске с последним разговором очень мягко, но в то же время безвозвратно отобрал у него эту уверенность и оставил Итачи в подвешенном состоянии. Беспомощным. Слышащим зов деревни. Видящим глаза Саске. И бесполезным. Ждущим. И это впервые по-настоящему пугало. Да, теперь Итачи не мог ничего. Ни уговорить. Ни сделать. Ничего. Наверняка было что-то, возможно, это что-то было в нем самом, этот самый ключ, который поможет найти верный выход, но Итачи все никак не мог это прощупать. Все, на что он натыкался в самом себе, — это вязкая муть, почти слизь и две руки, которые держали его каждая со своей стороны. Он был между ними двумя и смотрел, как они ненавидят друг друга. Он был их камнем преткновения. Он был их жертвой. Случайно. А, может, и нет. И каждый из них тянул в свою сторону. С каждым днем тянул все сильнее и сильнее. Но не сидеть же теперь им просто так? Не ждать же им вечно того, когда Саске разберется со своими противоречиями, хотя все эти дни он, похоже, этим и не занимался? Да и вообще — о каком «ждать» может идти здесь речь? О чем тут можно говорить, когда все настолько отвратительно и способно закончиться только очередным сумасшествием? Нельзя тянуть, две недели — это непозволительно большой срок. Саске был дан огромный срок, но он молчит, а Итачи чувствует себя связанным обеими сторонами и не может дернуться в этих путах, как и не может больше наблюдать за всем со стороны — это еще ужаснее. Нельзя продолжать потакать Саске. Это может продолжаться день, два, три, но не вечность. Так нельзя, это нечестно по отношению к Цунаде, которая должна все знать и способна им помочь, и ко всем шиноби Скрытого Листа, нечестно по отношению к самому будущему Саске и его судьбе. Итачи знал это, и он повторял себе это как молитву каждый день, каждый рассвет, каждый закат. Но он все еще чего-то ждал. Ненавидел себя за это, но ждал. Потому что уже не был способен думать, слышать, видеть, терпеть, переживать. Какая мерзость, не правда ли? У него не было уже сил думать, почему он все еще чего-то ждет. Что-то держало его за руку. За горло. Что-то более сильное, чем их деревня. Что-то более сильное, чем обещание подождать решение своего брата, потому что все обещания можно нарушить. И нужно. А это что-то не нарушишь. Не обойдешь. Не стряхнешь. Это что-то впервые было неподвластно никому. Итачи не сможет угодить обоим — Конохе и своему брату, как бы ни старался. Как бы ни пытался делать это все эти дни, как будто думая, что в конце концов они снова найдут общий язык и простят друг друга. Но они не могли теперь сосуществовать в одном мире, а Итачи разрывался между ними в прямом смысле. Да, так продолжаться дальше не может. Уже не может. И это понимание убивало Итачи. Он должен был выбрать что-то одно и жить ради этого до конца своей жизни, но тогда другое потеряет навсегда, и его это убьет — физически и морально. Но что его убьет скорее — потеря брата или деревни? Лучше не задавать себе этот вопрос никогда. Потому что именно поэтому Итачи чего-то судорожно ждет, надеется и медлит впервые в жизни — он до отчаяния не желает слышать ответ на этот вопрос. Пока время еще было — время на что, правда? уже нет никакого времени! — и пока Итачи день за днем ждал Саске, ждал — в первую очередь — самого себя, все еще надеясь что-то придумать. Но это только пока. Потом у Итачи вовсе не будет выбора. Его брата вырвет из его рук сама же жизнь, одно дорогое ему поглотит другое дорогое ему, они с Саске знают это с самого начала, и вот так смотреть на все, надеяться на чудесную пустоту и ничего не делать еще более мерзко, чем делать и совершать тем самым ошибки. Ах, если бы это был не Саске, если бы это только был не Саске, а кто-то другой, кто угодно, Итачи бы не думал ни секунды, потому что Цунаде права во всем, они — шиноби, а не обычные люди, которым позволены все эти сомнения, и он исполнил бы свой долг, и все было бы как раньше, все бы закончилось. Но Саске… Саске, который держит его за руку и не дает сделать ни шагу от себя… Как бы Итачи хотел любить его немного, хотя бы немного меньше! Или вообще не быть его братом, не знать его совсем! — Подожди! — внезапно раздалось сзади и эхом разлетелось по всему каменному коридору — от его начала до конца. Конечно, это был Наруто. Он почти подбежал к обернувшемуся на оклик Итачи и остановился рядом с ним. Итачи вопросительно и недружелюбно оглядывал его. Ему совсем не хотелось сейчас разговаривать с кем бы то ни было, особенно о Саске. Все разговоры, касающиеся его брата, в последнее время выводили его из себя за считанные секунды. Ему вполне хватало собственных мыслей и переживаний, чтобы выслушивать чужие, которые не помогают ему и не пытаются поддержать, а только сильнее тревожат и утомляют своей бесполезностью и бестолковостью. — Прости, — смущенно улыбнулся Наруто, растерянно потирая затылок. Узумаки уже успокоился и выглядел даже немного виноватым. — Мы так поругались, даже смешно. И бабуля Цунаде так раскричалась, ха-ха! — рассмеялся Наруто, но было видно, что он почти выдавливает из себя этот странный нервный смех, который был совсем не к месту. — Ничего страшного, — терпеливо сказал Итачи, продолжая смотреть все так же вопросительно. Наруто перестал смеяться, и когда с его лица исчезла эта натянутая дымка смущенного веселья, Итачи увидел его грустно сдвинутые брови и кривящиеся в горечи уголки губ. — Я не дурак, — тихо, сдавленно сказал он. — Но я не брошу его, я хочу помочь ему. Сделай что-нибудь, Итачи. — Что-нибудь? — бесцветно переспросил тот. Услышав этот короткий вопрос, Наруто с удивлением вгляделся в темные глаза напротив, и тут же его взгляд потускнел, когда он все понял. Что-нибудь… какое прекрасное, прекрасное слово, думал про себя Итачи, с неожиданной жалостью и сочувствием смотря на Наруто. Я говорю его себе каждое утро. Когда я просыпаюсь и снова иду к Саске, чтобы проверить, как он сегодня, а ему ведь лучше день ото дня, — то я каждый раз говорю себе, что наконец сегодня я что-нибудь придумаю. Что-нибудь. Что-нибудь придумаю, что-нибудь сделаю, что-нибудь скажу, что-нибудь в итоге случится само по себе, прекращая пытать меня, и все развяжется само собой. Но никакого что-нибудь не будет, Наруто. Его никогда не будет. Мы в тупике. Я, ты, Саске, Цунаде, Какаши — мы все в тупике. Либо мы выберем Саске и предадим Коноху, либо выберем деревню и предадим его. Что тебе будет больнее предать, Наруто, ведь в итоге мы должны будем предать либо одно, либо другое? Ты знаешь? Я — нет. И мне страшно об этом думать, не хочу лгать. И не хочу расстраивать тебя, сказав, что ты не сможешь сохранить и одно, и другое. В этой жизни всегда так. Я хочу думать о чем-нибудь, что само собой разрешит ситуацию и не позволит потерять то, что нам дорого. Но чего-нибудь не будет. А что-то мы все же потеряем. Итачи уже хотел сказать что-то более-менее ободряющее, если это возможно было придумать, и наконец-то попрощаться, но вдруг Наруто произнес неожиданную вещь: — Все эти разговоры имели бы смысл, если бы Саске действительно угрожал Конохе. Но это не так. Саске невиновен. Пытаться спасти невиновного человека — это не предательство. Бабуля Цунаде сама ни о чем не знает. И я буду на стороне Саске всегда, пусть даже меня за это считают предателем, — твердо и с внезапной широкой улыбкой произнес Наруто. Итачи тоже в ответ улыбнулся. Ладно, он берет свои слова обратно. Наруто действительно сделал неплохую попытку, чтобы успокоить его и вселить призрачную надежду на то, что все будет хорошо. И, оказывается, он не единственный идиот, подписавшийся на то, что его могут назвать предателем. — Ты, правда, считаешь его невиновным? — с любопытством спросил Итачи, на что Наруто энергично закивал головой. — Да-да! — так уверенно вырвалось у того, что даже у Цунаде, если бы она это услышала, не осталось бы ни малейшего сомнения, что это так. — Я должен тебе кое-что сказать. Саске просил никому не говорить, и я не буду, но ты должен знать. Не говори только никому. Саске, — Наруто понизил голос до едва различимого шепота, — Саске хотят убить. Итачи с изумлением взглянул на Наруто. Так он знал? Саске сказал ему об этом? Сказал ему, а им, им, тем, кто мог помочь ему вовремя, — нет? Впрочем, нет, конечно, хорошо, что он хотя бы с кем-то этим поделился, но… но это так странно. Так странно. Они действительно неплохие друзья, раз Саске делится с Наруто тем, чем не делится с членами своей же семьи. Хорошо, что он ему так доверяет и верит, как не доверяет, скажем, своему старшему брату, так, кажется, да? — Я знаю, — ответил Итачи, все еще не в силах скрыть своего изумления. Для него это был большой сюрприз и очень неожиданный. — Знаешь? — в свою очередь удивился Наруто, в непонимании хлопая глазами. — Но Саске сказал перед уходом на миссию, что не говорил тебе. Он запретил мне рассказывать кому-то об этом, и он не хотел, чтобы ты знал. Он в тот день напоминал мне об этом. Итачи моргнул, не зная, что ему ответить. Да, конечно, раз так, то он не должен был об этом знать, и то, что знает это сейчас и так медлит хоть с каким-то ответом, даже с самым абсурдным, говорит только об одном: он только что раскололся, сам того не ожидая. И даже Наруто, судя по его округлившимся глазам, понял это. — Он у тебя, — в неверии прошептал он. Итачи глубоко вздохнул, но отрицать не стал. — Послушай… — начал было он, но Наруто его тут же перебил: — Не надо, Итачи. Я никому не скажу и не буду приходить, чтобы не было подозрений, — во все лицо улыбался он. — Я знал, что ты поможешь. Я так рад, что ты выбрал Саске вопреки ворчанию бабули Цунаде. — Я ничего не выбирал, — уклончиво и сухо заметил Итачи, словно уколотый этими словами, но Наруто упрямо покачал головой, продолжая улыбаться. — Брось, — твердо сказал он. — Это правильно. Мир, в котором нам надо предавать друзей и братьев, не стоит ни гроша. Мы во всем разберемся! — радостно закончил Наруто, по-дружески хлопнув Итачи по плечу, как будто они были закадычными друзьями. Но тот только снисходительно взглянул на это беспечное и уверенное в себе лицо. Хорошие слова. Правильные. Но это только слова. А жизнь не любит таких слов, Наруто, мрачно подумал Итачи. *** Саске сидел на кухне за столом, когда его брат пришел домой после еще одного утомительного дня. На плите что-то медленно грелось и с запахом мяса и вареного красного перца разносилось по квартире. Кажется, это был вчерашний суп на свином бульоне из овощей и гречневой лапши, Итачи пока не мог увидеть и понять, что именно подогревает его теневой клон. Саске сидел в белом сиянии полупрозрачного тусклого света одинокой люстры под потолком: хотя на круглых часах в гостиной уже пробило девять, заходящее летнее солнце оранжевыми, алыми и розовыми тонами все еще ослепительно ярко било в квадратное окно, но за задернутыми шторами, совсем чуть-чуть не доходящими до подоконника, откуда лился кровавый свет заката, было немного темно — Итачи все еще не поднимал шторы на кухне и в спальне. Саске был в одежде брата: в черной футболке с длинными узкими рукавами без знака клана Учиха на спине и в серых бриджах на резинке. Ранение на животе, мучавшее его первые пять дней, почти совсем зажило, бледность и серость исчезли с его округлившегося лица, а волосы, падающие на глаза, были пушистыми, мягкими и чистыми: Саске снова стал выглядеть так, как и выглядел всегда. Он, вероятно, невыносимо скучал в течение всех этих дней: то спал, то просто лежал, то без интереса смотрел свитки, то пытался делать гимнастику, но почему-то при этом никогда не общался с теневым клоном, ограничиваясь лишь краткими ответами на его вопросы: когда Итачи его однажды с удивлением спросил, почему это происходит, Саске ответил, что ему не нужна бесплотная тень, когда у него есть настоящий брат. Сейчас он со скучающим выражением лица сидел на стуле, положив руки на пустой стол и рассматривая их, особенно свои аккуратно подстриженные ногти. Он терпеливо ждал, когда теневой клон подогреет купленный вчера в магазине готовой пищи суп: Итачи не умел и не любил готовить, Саске — тем более. Он считал это женским делом, а все, что казалось ему женским делом, вызывало у него абсолютное неприятие. Саске ел только дома, потому что мать всегда заботилась о наличии хорошей и вкусной пищи, а особенно она заботилась о том, чтобы ее муж и сыновья ели только то, что они любят, а неприхотливый к еде Итачи либо покупал уже готовую пищу, либо перекусывал чем-то простым и сделанным на скорую руку, либо заходил в закусочную, либо у него совсем не было времени поесть: иногда он пропускал завтраки, обеды или ужины, но для него это было обыденным делом. Когда на кухне появился старший брат, Саске поднял голову и выпрямился. — Я думал, ты придешь позже, — с нескрываемым удивлением сказал он: по его лицу пробежала тень искренней радости, ведь Итачи приходил обычно очень поздно, когда Саске уже спал. Но не в этот раз и впервые за все тринадцать дней. Теневой клон с хлопком исчез после того, как Итачи сложил печать. — Получилось пораньше, — просто ответил он, подходя к плите и берясь за горячие ручки кастрюли: да, это и правда была овощная лапша на свином бульоне с жирными кусками поджаренного до варки мяса. Итачи не слишком любил супы, в том числе и лапшу в любом ее виде, но зато это было самое подходящее для того, чтобы младший брат набрался сил для окончательного выздоровления. — Я видел сегодня Наруто. Он только что вернулся с миссии и устроил скандал у Хокаге. И он догадался, что ты здесь, — между прочим сказал Итачи. Скрывать подобное казалось ему глупым. Тем более при том, что его брат так доверяет этому человеку. — Надо же, а он иногда способен раскинуть мозгами, — фыркнул Саске. — Бывает сообразительным малым, да? — Значит, ему ты сказал о том, что тебя хотят убить, — все еще не поворачиваясь, заметил Итачи. Он не знал, зачем сказал об этом, и — главное — почему это прозвучало так прохладно и как будто случайно, словно эта мысль могла даже в шутку чем-то задеть Итачи. Но Саске мгновенно заметил изменившийся тон его голоса. — Он сам узнал, увидел, что за мной следят. Пришлось сказать. От этого кретина не отвяжется и сам дьявол. А что, — усмехнулся Саске, откидываясь на спинку, отталкиваясь одной ногой от пола и скрещивая руки на груди, — обижаешься, что ему я сказал, а тебе — нет? — Нет, — невозмутимо ответил Итачи. — Я очень рад, что ты поделился этим хотя бы со своим другом. Ты не так безнадежен, как я думал. — Да ладно, тебя это обидело, — продолжал забавляться Саске, покачиваясь на стуле. — Какой у меня обидчивый и ревнивый старший брат, кто бы мог подумать. Так и быть, впредь я буду внимательнее относиться к твоему хрупкому сердцу. Итачи, приподняв бровь, повернулся к Саске. Тот сидел, все еще небрежно раскачивая ногой стул взад-вперед, с чуть прохладным выражением лица, обыденным в последние годы, но в его глазах, в которые так и лезла растрепанная челка, и в уголках губ плясали блики теплого, почти задорного, заразительного смеха, которые он не мог и не хотел скрывать. Поэтому Итачи только снисходительно покачал головой: у Саске хорошее настроение, чертовски изумительное, а, значит, хоть что-то в этом мире наладилось. Разливая им с братом лапшу и подкладывая в его тарелку как можно больше кусков мяса, Итачи думал о том, как ему начать нелегкий разговор, который он продумывал в течение всего дня после скандала у Цунаде: в последний раз они серьезно разговаривали десять дней назад, в течение которых почти не виделись из-за обилия работы и дел у Итачи — он всегда был занят с утра до ночи, а иногда даже и по самим ночам, вся его жизнь состояла из работы шиноби, а в эти десять дней — особенно. Но сегодня им надо выяснить, что Саске планирует делать теперь, когда здоров и полон сил, как планирует устроить свою жизнь и решить свои проблемы. Отец больше не настаивал на том, чтобы спрятать его в святилище под храмом Накано: кажется, даже он начал понимать ситуацию. Не понимал ее, казалось, только Саске: сам он больше не пытался начать разговор. Даже тогда, когда он в первый раз это сделал, его интересовало только мнение брата и семьи, а не то, что будет с ним самим дальше; он словно намеренно избегал каких-либо обсуждений, и Итачи это было непонятно — неужели его не волнует своя собственная судьба? Неужели ему все равно то, как они волнуются из-за него? Саске надо было заставить начать говорить. Любой ценой и способом. Но сейчас, по-настоящему сидя напротив своего брата, Итачи не знал, что именно сказать, хотя весь день продумывал каждую фразу и аргумент, но он догадывался о том ответе, что даст ему Саске на каждый вопрос: он не желал сдаваться главам Листа ни под каким предлогом. Вот и все. На этом весь разговор закончился бы, потому что если Саске с его врожденным стальным упрямством начинал настаивать на своем, его было практически невозможно сбить с толку и переубедить. Особенно тогда, когда он считал, что его жизнь под угрозой. Это замкнутый круг, и выхода из него нет. Выход из всего — сам Саске, но он не был намерен чем-либо делиться. Он может делиться своими проблемами только с Наруто, а этот идиот тоже молчит и идет на поводу у своего друга-упрямца-и-гордеца. Что же это за ребячество, что же это за бе… — Давно мы не ужинали вместе, — вдруг сказал Саске. Итачи, отрываясь от собственных мыслей, поднял голову и увидел, что его брат все это время смотрел на него через весь стол, вяло ковыряясь в остывающей лапше. Саске выглядел удивительно спокойным и даже расслабленным, и теперь он еще к тому же и мягко, красиво улыбался: он изо всех сил пытался казаться дружелюбным, и у него это отлично получалось. А когда Саске искренне выглядел дружелюбным, он был красив как никогда с этим редким выражением восторженности и мягкого спокойствия на лице. — Да, — согласился Итачи, продолжая есть. — Нам надо было чаще видеться, — снова сказал Саске, совсем откладывая приборы. Его тарелка была почти полной: то ли у него не было аппетита, то ли лапша была все еще горячей, то ли еда ему не понравилась. Кажется, Саске тоже не любил супы и лапшу, но вот мясо из нее он съел сразу. — Уже начали, — с теплым выражением лица заметил Итачи: настроение брата каким-то образом передалось и ему, и он тоже невольно расслабился, забыл о том, что им надо поговорить, о том, что за его домом следит Анбу, о том, что будет дальше. Саске был как никогда весел, шутил, беззлобно подтрунивал над братом, и Итачи тоже не мог подавить в себе ответную улыбку — разве может он не быть счастливым, когда его младший брат в хорошем настроении, здоров и с доверием улыбается ему? Ему снова начало казаться, что в мире остались только они одни с братом, а там, за стенами его квартиры, царит вакуум, царит ничто. С Саске Итачи всегда чувствовал себя так и не мог сопротивляться этому пьянящему чувству безоружности, которое связывало его по рукам и ногам, поэтому старался избегать их — и своего брата, и это ощущение. — Так, все правильно, должен же быть какой-то старт, — все так же легко пожал плечами Саске, но улыбка постепенно исчезла с его губ. — На самом деле я серьезно. Нам надо было чаще общаться. Итачи снова удивленно поднял голову, не зная, что именно его так удивило: прошедшее время в словах его брата, само их содержание или тот факт, что они все-таки были сказаны. Саске пристально смотрел в его глаза, опять сжимая правой рукой деревянные приборы. — Я очень соскучился по тебе, — неожиданно тихо и твердо выдохнул он. После этих слов Итачи невольно улыбнулся, ощущая, как задрожало тепло в его груди и руках. Он встал под внимательным взглядом Саске, который явно ждал какого-то ответа, взял свою пустую тарелку, забрал другую у брата и подошел к раковине, перед этим вылив недоеденную лапшу в старую кастрюлю: лапшу с удовольствием съедят бездомные собаки. — А я уже думал, что старшие братья вышли из моды, — пошутил Итачи, поворачивая кран. Саске сначала было открыл рот, чтобы ответить, потом закрыл его, несколько раз удивленно моргнул, как будто ослышавшись. — У меня они никогда не выходили из моды, — наконец, после ступора ответил он так, словно тоже пошутил, но его голос явно говорил, что это не шутка, однако Итачи только тихо усмехнулся, продолжая мыть посуду. Несмотря на оставшийся осадок от скандала, который устроили днем Наруто с Цунаде, он считал, что день был хорошим. Таким же хорошим, как и восемнадцатого июня, даже лучше, потому что восемнадцатого июня Саске был в крови, а сегодня он как никогда бодр, весел и улыбчив, как когда-то давно в детстве. Сегодняшний день уже не пах жасмином, аромат лучей солнца был летним, полевым, травяным, более резким и терпким, как душистый табак, от которого задыхаешься ночью. — Я не понял. Вот это про старших братьев и моду — что, было шуткой? — после минуты гробовой тишины внезапно спросил Саске. — Может быть, — не поворачиваясь, мягко усмехнулся Итачи. Теперь его безумно забавлял этот разговор с братом, и он не мог остановиться, продолжая по-доброму смеяться над ним. Итачи редко был в таком настроении, почти никогда, и сейчас оно обрушилось на него внезапно, как зверь из засады, и он наслаждался им как никогда прежде. Но Саске уже, похоже, нет. — А еще у тебя есть такие шутки? Интересно послушать, — продолжал он. Итачи удивленно повернулся к нему. Саске сидел так же, как сидел до прихода своего брата: не раскачиваясь на стуле как подросток, положив руки на стол и внимательно рассматривая их. Его лица не было видно из-за волос, упавших на скулы и лоб, но одного голоса хватило понять, что если Саске не расстроен, то задет за живое. — Что тебя задело в моих словах? — прямо спросил Итачи, продолжая стоять вполоборота, а вода с его рук тем временем стекала на пол. — Ничего, — хмуро отчеканил Саске. Тут же он раздраженно цокнул языком и с тяжелым вздохом коснулся головы, сгибаясь над столом. — Болит? — поинтересовался Итачи. — Да, — кивнул Саске, не отнимая руки ото лба. У него часто болела голова, за эти тринадцать дней пять раз. Боли были сильными, тягучими, давящими и длительными, они пульсировали в висках и отдавали в глаза и лоб. Их ничто не могло усмирить: ни компресс, ни массаж, ни настои, ни пилюли, ни медицинские техники. Помогало только одно лекарство — крепкий и долгий сон. Поэтому Итачи сразу предложил: — Ложись и поспи. Но Саске только громко фыркнул. — Ложись и поспи, — неожиданно раздраженно и уязвленно повторил он, передразнивая брата. — Ложись, а я тебе расскажу еще шутки о дерьмовом младшем брате, так, да? Итачи отошел от раковины, вытирая мокрые руки о край футболки, и присел перед Саске, пытаясь заглянуть тому в лицо: он всегда делал так, когда его брат был ребенком и обижался на что-то, пряча свои раздосадованные глаза, но перед взглядом снизу вверх и перед ласковой улыбкой старшего брата Саске всегда прекращал угрюмо хмурить свои брови. Сейчас Итачи не мог понять, что его брата могло так сильно задеть в шутке, которая была на самом деле правдой. Но они и так это прекрасно знали, для них обоих не было секретом то, что они отдалились друг от друга по многим причинам, и что вина за это лежит как и на Саске, так и на его брате. Так в чем же дело? — Кажется, это у меня завелся обидчивый младший брат, — мягко улыбнулся Итачи, пытаясь помириться еще до того, как начнется еще одна глупая ссора. Кажется, это помогло, потому что Саске в ответ усмехнулся, но уже не так холодно и даже как будто тоже мягко. — Отстань, — проворчал он, наконец-то отнимая руку от головы, и Итачи с облегчением увидел, что на самом деле Саске уже давно не сердился. Может быть, он и совсем не сердился, а только забавлялся, или сердился, но не по-настоящему, потому что его настоящий гнев был страшным. Но Саске точно хотел сделать так, чтобы это выглядело по-настоящему, с улыбкой думал Итачи, смотря ему в глаза. — А ты настроен серьезно, — сказал он, все еще внимательно глядя Саске в глаза. Тот моргнул. — В смысле? — не понял он. Итачи кивнул головой. — Ты активировал шаринган, — пояснил он. Саске, услышав это, выпрямился, разом побледнев. — Но я… — начал он и не закончил, почти поперхнулся своими словами, потому что в этот же момент с грохотом вскочил с едва не упавшего с лязгом стула, снова схватившись за голову руками и отвернувшись. — Что случилось? — с непониманием спросил Итачи, также выпрямляясь и нахмуриваясь. Но Саске по-прежнему молчал, продолжая тяжело, отрывисто дышать и держаться за голову с болезненно зажмуренными глазами, и как только Итачи хотел сделать шаг к нему, он громко и зло крикнул: — Не подходи! Итачи в ступоре замер на месте. Саске пару раз тяжело вздохнул, почти со стоном: ему было больно, нестерпимо больно, и эта боль молотком стучала в его голове. Спустя несколько секунд он невольно попятился назад, к столу, шаркая по полу, слепо сел на стул и напряженно, натянуто замер на нем, но уже закрывая руками лицо. Нет, не лицо. Глаза. Он закрывал свои глаза. И это они приносили ему такую жгучую боль. — Саске? — позвал его Итачи. — Не трогай меня, — сдавленно попросил тот. Наверное, Саске хотел прозвучать строго, категорично и твердо, но вместо этого у него вышло что-то похожее на умоляющий стон-вздох, и после него Итачи не мог остаться на месте, как и его брат не мог сейчас сбежать из кухни, скованный адской болью. — Посмотри на меня, — терпеливо и спокойно попросил Итачи, нагибаясь над братом. Но тот лишь плотнее прижал ладони к своему лицу и покачал головой. — Не трогай меня, — повторил он, но уже действительно твердо и категорично. — Посмотри на меня, Саске, — на тон повышая голос, потребовал Итачи. Может быть, в другом случае он бы не стал этого делать и оставил брата в покое, как тот и просил, но не сейчас, когда он закрывал свои глаза, не сейчас, когда творилось все это сумасшествие, не сейчас, когда за Саске нужно было следить и днем, и ночью. — Нет! — почти грубо последовало в ответ, и терпение Итачи внезапно кончилось. — Все, хватит, — не выдержал он и, схватившись за руки брата, силой оторвал их от его лица. Саске от неожиданности только успел вздрогнуть и ахнуть, но так и не выкрикнул свое очередное бесполезное «нет», потому что в этот момент их с братом глаза встретились друг с другом, и они оба замерли на месте: Саске — в оцепенении и едва ли не в ужасе, Итачи — в изумлении и в шоке. Он смотрел в алые глаза напротив, да, это был шаринган, с которым рождается каждый Учиха и который пробуждает почти каждый — гордость их клана, сила их клана, кровь их клана. Да, это был красно-черный шаринган, почти кровавый, рубиновый, горящий алым пламенем в сумерках, очень красивый, блестящий, завораживающий без всяких техник — Итачи всегда нравился шаринган, нравилось его сияние, его блеск, его цвет, его узор. Это было одним из немногого, чем Итачи по-настоящему гордился, когда речь заходила о клане Учиха. Но сейчас в глазах его младшего брата был не тот шаринган, каким обладал сам Итачи, или отец, или мать, или любой другой член их клана. Этот шаринган был совсем другим. Не в виде трех томоэ, как минуту назад. Он был похож на огромный сияющий цветок цвета крови в шесть лепестков на черном бархате радужки. О, Господи. Господи. Этого не может быть. Не может быть! — Мангекье? — глухо спросил Итачи и сам не узнал своего потрясенного голоса. Да, мангекье. Мангекье шаринган. Тот самый легендарный мангекье шаринган, которым не обладал никто из Учиха уже на протяжении многих десятков лет, почти сотни лет. Он. Это он. Об этом даже не надо спрашивать. О, Господи. О, Господи. — Откуда? — спросил Итачи, все еще слыша самого себя как будто со стороны. Саске только быстро, зло — почти с обвинением и упреком — и косо взглянул на него и резко встал, обходя стол с другой стороны, где и остановился, блестя своими странными, безумно красивыми глазами. Он был зол из-за того, что его заставили раскрыть его секрет. Если бы можно было, он бы не дал этому произойти до последнего, никогда — в этом Итачи даже не сомневался. — Дай угадаю, — тихо, но четко, едва ли не по слогам спросил Саске, а его неестественно сжатые губы дрогнули в горькой усмешке, — ты уже пытаешься понять, кого я убил ради него? Убил? Ах, да, убил. Нет, Итачи не пытался понять. На самом деле ему даже не пришла в голову мысль об этом, но теперь, когда Саске сам сказал, теперь — да. Ведь, насколько знал сам Итачи, другого способа получить мангекье шаринган нет. Его брат должен был кого-то убить. Кого-то близкого. Того, чья смерть выбила бы почву из-под его ног. Но кого? — Я никого не убивал, — не дожидаясь лишних вопросов, резко сказал Саске. — Наяву, — тут же быстро добавил он. Казалось, что его очень задевает сама мысль о том, что Итачи будет считать его убийцей. Нет, не просто убийцей, а убийцей, который способен лишить жизни кого-то близкого и родного из-за желания получить силу. Итачи глубоко вздохнул. Так. Теперь, кажется, все становится на свои места. — Тебя хотели убить из-за него? — догадался Итачи. Саске, помедлив, кивнул. — Да, — просто ответил он. — Ты узнал о нем, прочитав плиту в святилище Накано? — спросил Итачи. Саске снова кивнул. — Да. — Зачем он тебе? Саске странно взглянул на Итачи, как будто бы не понимал его вопроса. — Зачем? Я хотел стать сильнее. Я хотел получить силу. Это сила моей крови и моих глаз, она принадлежит нам, и каждый из нас имеет право обладать ей. В том числе и я. Я имею право на то, чтобы защищать вас этой силой. У меня есть только вы. Я хотел стать сильнее ради вас. Ведь не просто так же мы становимся шиноби и ищем силы? Мы всего лишь хотим что-то беречь. Я хотел обладать тем, чем должен обладать. Мои глаза — это мое дело. Только я все равно не могу пользоваться этим шаринганом, — грустно усмехнулся Саске, с сожалением смотря на брата. — Я не пробудил его до конца, потому что пытался пробудить его, обманывая самого себя. Я не могу пользоваться его техниками, не могу активировать сам, не могу его контролировать. Он сам иногда появляется, особенно если я… если я волнуюсь из-за некоторых вещей. Я иногда даже не замечаю того, когда он активируется. Если только не с резкой болью. Только так точно можно понять. Только так, — Саске, замолкнув, опустил глаза. Его ноги заливал пробивающийся внизу в прореху шторы оранжевый, карамельный, почти коричнево-красный луч заходящего июльского — уже июльского! — солнца. Казалось, что Саске стоял в теплом море из цветного света, и он омывал его бледную кожу, дрожал на ней как будто бликами воды. — Как Корень Анбу узнал об этом? — спросил Итачи, все еще безотрывно смотря в рубиновый мангекье своего брата. Он впервые видел его вживую. Много раз слышал, читал, многое знал о нем и о его носителях в прошлом, но видел, ощущал его на себе — впервые. Он был прекрасен. Этот красный цветок на черном был бесподобен. Мангекье его младшего брата был завораживающим и пригвождал к месту без всяких техник. В этих глазах теплится невероятная сила, почти чудовищная, потусторонняя, не земная, не человеческая. Пусть ей нельзя воспользоваться, но одно ее дыхание уже опаляет и не дает подойти на шаг ближе. В Саске всегда был огромный потенциал как шиноби и человека, Итачи знал об этом еще с того дня, когда темные глаза его младшего брата впервые открылись навстречу ему. Но он даже не думал, что этот потенциал настолько чудовищно огромный. — На ежегодном осмотре в госпитале, — ответил Саске. — Я не заметил, как он активировался. Вернее, не понял, хотя мои глаза защипало так, как будто в них попала соль. Он тогда впервые появился. До этого я ни разу не видел его. Даже оставил попытки получить его. Я целый год пытался сделать это, а потом оставил все. Это едва не сломало меня. Но все же тогда после моей последней попытки он пробудился. А я не знал. Хотя должен был догадаться. Я никогда в жизни не испытывал такой физической боли, как в тот день, когда последний раз пытался получить мангекье, — Саске, наконец, поднял голову и посмотрел на брата. — Осмотр проводил кто-то из Корня Анбу, я не знал. Разумеется, они сразу сказали об этом своей главе, как его… — Господин Шимура, — бесцветно подсказал Итачи. — Да. Так они и узнали. Они считают, — Саске вдруг криво улыбнулся, — что я пытался получить мангекье, чтобы обрести контроль над Девятихвостым, над дураком Наруто, представляешь? Они думают, что я хотел получить силу, способную уничтожить Скрытый Лист, еще какой-то бред — я в жизни не слышал такого бреда, черт! Никогда не думал, что пытаться постичь родовые техники — это преступление. Преступление, если ты при этом Учиха. Наверное, по их мнению, даже быть Учиха уже преступление. — Ты не прав, — возразил было Итачи, но Саске с язвительной улыбкой покачал головой, заставляя его замолчать. — Прекрати. Я знаю, чего ты хочешь — чтобы я думал о Конохе хорошо и продолжал ее любить, несмотря ни на что. Только вот она меня не продолжает любить, несмотря ни на что, нечестно, тебе так не кажется? Оставь это. Я знаю, что ты хочешь мне сказать, но даже не пытайся. Я достаточно узнал и понял за эти пару лет. Они нас боятся. Они боятся меня. Они думают, что я убил кого-то ради мангекье, что мне нужна власть, сила, что я — угроза… да они обвиняют меня во всем. Если даже ты думал, что я способен убить кого-то близкого ради этих глаз, то представь, что думают они. Поэтому прекрати меня в чем-то убеждать, я прекрасно вижу все своими глазами — вот, — Саске небрежно кивнул на окно, — патруль Анбу у твоих дверей — это их любовь ко мне. Поэтому к черту. Я не собираюсь причинять кому-то вред, это идиотизм, но если они будут продолжать пытаться меня убить только потому, что я — Учиха, которому следует сидеть на цепи как грязному псу, я буду отвечать им тем же. Им, заметь. Только им. Я не позволю больше издеваться над собой. Я терпел два года. Я рисковал собой два года и больше не намерен этого терпеть. Никто из них больше не коснется меня, а если коснутся, то моя рука тоже не дрогнет. Я больше не боюсь. Что хуже для них. Так что расслабься, я не трону твою обожаемую Коноху, она твоя целиком и полностью. Она никогда не была мне нужна, надо быть кретином, чтобы думать так, — зло выдохнул Саске. Его мангекье, напоследок ярко блеснув красным огнем, в эту секунду погас, и на Итачи уже смотрела вязкая тьма глаз его брата, такая же завораживающая, как и его новый шаринган. — Ладно, — ответил Итачи, — и как же ты пробудил его? Саске только коротко и отрывисто пожал плечами. — Проявил изобретательность как настоящий шиноби. Я решил убить близкого человека в гендзюцу. Наложить на самого себя правдоподобное гендзюцу и убить кого-то. Я не думал, что это получится, и не получилось. Не до конца, во всяком случае. Итачи приподнял бровь, услышав это. На самом деле Саске никогда не отличался любовью к использованию гендзюцу и даже особенной способностью к его созданию. Он использовал шаринган для копирования техник или для того, чтобы увидеть в бою атаки противника, но гендзюцу никогда не было его сильной стороной. Он умел выходить из чужого, опять же с помощью шарингана, но сам не создавал его, а если и создавал, то не такого уровня, чтобы противник не мог понять, в реальности он или в иллюзии. Однако возможно сейчас Саске действительно улучшил свой навык гендзюцу. И если он дорос до такого уровня его использования, то это было невероятным достижением, что могло бы потеснить даже иллюзорное мастерство Итачи. Впрочем, это уже дело Саске. — Кого же ты пытался убить? — поинтересовался Итачи: на самом деле, знать он не хотел, и одна мысль о том, что он тоже мог бы попробовать наложить на себя гендзюцу, чтобы убить близкого человека, вызывала в нем неуютный бег мурашек. В этом было что-то жуткое даже для него. — Наруто? — предположил Итачи. — Пробовал, — признался Саске. Вдруг он грустно улыбнулся, внимательно смотря в глаза напротив. — Знаешь, что было сложнее всего? Нет, не гендзюцу. Я целых полгода тренировался, чтобы научиться накладывать на себя правдоподобное гендзюцу. Ты знаешь, это не мое. Мне пришлось тренироваться каждый день с утра до вечера, каждую секунду своего свободного времени, чтобы достичь этого уровня. Я никогда еще так не тренировался. В итоге я добился своего. Я брал зеркало, смотрел в свои же глаза и накладывал на себя гендзюцу. Я иногда сам не понимал, где реальность, а где — иллюзия. Но сложнее всего было найти человека и поверить в его гибель. С Наруто я пробовал много раз, но не выходило. Я каждый раз понимал, что это не по-настоящему. — С кем же вышло? Саске молчал, а потом странно усмехнулся, медленно подходя ближе к обеденному столу. Оперся о него белыми ладонями, которые тут же вспыхнули и загорелись уже затухающим янтарным огнем заходящего солнца, лучи которого почти совсем растворились в наступающей вязкой темноте вечера и ночи. — Ты, правда, не понимаешь? — чуть хрипло сказал, почти прошептал Саске. — Ты, правда, не понимаешь, чья гибель свела бы меня с ума и убила даже в гендзюцу? Итачи подавил в себе тяжелый вздох. Да, действительно, он задает слишком много глупых вопросов. Разумеется, все ясно. Все было ясно с самого начала. — Спасибо, что не наяву, — внезапно вырвалось у Итачи, и он даже сам не понял, как и когда успел это произнести, потому что не хотел говорить этого вслух, но, похоже, это смертельно задело Саске. И похоже, это было именно то, из-за чего он не хотел рассказывать о своем мангекье шарингане и о том, как он его получил. Саске побледнел, медленно выпрямился, все еще касаясь стола, его глаза, округлившиеся в неверии и ужасе, блеснули. Губы странно дернулись, нервно и судорожно, и он, наконец, глухо спросил: — Ты думаешь, что я мог бы убить тебя в реальности ради какого-то чертового шарингана? Ты так считаешь? Нет, — Саске отрывисто покачал головой, отказываясь верить в то, что только что произнес. — Я не верю, что ты можешь так думать. Ты… ты просто не понимаешь. Я пытался это сделать несколько десятков раз и не мог. Не мог поверить в реальность, не мог просто сделать это. Я смог в последний раз. Я… у меня, — Саске медленно поднял свои бледные ладони и впился в них больным, страшным взглядом: его голос дрожал от волнения или гнева, Итачи не понимал, но он в первый раз слышал такой голос у брата, и этот голос приводил его в оцепенение. — У меня были в крови руки, в твоей крови, — продолжал Саске, смотря на них. — Я был в твоей крови. Весь. Она была даже у меня во рту. Я убил тебя, когда ты спал. Когда ты… когда ты был таким беззащитным, родным и теплым, что я… что ты даже не проснулся, когда я пронзил твое сердце, когда пронзил его десяток раз, когда разрывал его. Я так ненавидел тебя тогда из-за того, что ты так просто сдался мне и не останавливаешь меня. Другие разы ты не давал мне убить себя, но в этот раз ты спал, и я поверил в то, что увидел. Я не понимал, что это иллюзия, не мог понять. Я был в твоей крови. Ты был мертв. Я убил тебя. Я оставил в тебе месиво вместо твоей груди. Я думал, что сойду с ума. Я… ты не понимаешь. И ты думаешь, что я мог бы это сделать в реальности? Что я мог бы убить тебя…. Тебя… Убить то, что я… — Я ничего не думаю, — повысив голос, возразил Итачи, ведь он действительно так не думал и не хотел всего этого слышать, ему не надо обо всем этом знать, Господи, но Саске, который достиг своего предела, вдруг сорвался с цепи и хрипло, оглушительно громко крикнул: — Ты не понимаешь! Он глубоко, громко, отрывисто дышал, его широкая грудь тяжело ходила вверх-вниз, а он все стоял, снова судорожно, как будто в поиске опоры опершись белыми руками о стол. — Ты ни черта не понимаешь, — еще раз повторил Саске, но уже спокойно, холодно, четко. — Я знаю, что ты думаешь. Прекрасно знаю. Ты считаешь, что я ощущаю себя чертовски взрослым и поэтому не утруждаю себя мыслями о том, что у меня есть родители и брат. Что мне плевать на то, что происходит вокруг. Что мне плевать на то, что за мной сейчас носится вся эта свора собак, а ты вынужден лгать им, и ты не хочешь этого делать, я знаю. Я знаю, что ты считаешь, что мне лучше сдаться им, да? Ты хочешь, чтобы я пошел к ним по своей воле, потому что сам не можешь рассказать им обо мне. Но ты был бы рад, если бы мог, правда? А что в этом хорошего для меня? Что? То, что меня измучают на допросах и отправят за решетку или вообще убьют? Я знаю, что я — обуза для тебя, что мне нельзя быть здесь, и ты сам этого не хочешь. Я исполню твое желание, не переживай. Однако самое идиотское не это, а то, что ты считаешь, что мне безразличны твои переживания и ты сам. Да, ты так думаешь, потому что я в детстве так же думал и о тебе, — Саске, наконец, выпрямился. — Но я вырос и понял, что это не так. А ты ничего не понял. Я уже не ребенок. Я уже не могу расшвыриваться своими чувствами и эмоциями так, как делал это пятилетним, когда для меня все было просто так. Все уже давно не просто так. Мои чувства обрели ценность, зрелость, стыдливость, если хочешь, и они стали не теми, которыми можно было бы разбрасываться. Я дорожу ими и берегу их. Но только ты все равно ни черта не понимаешь, что я хочу тебе сказать, так ведь? Ты только и можешь, что учить меня глупым вещам, учить меня тому, что шиноби должен видеть смысл скрытого, а сам ты ни черта не видишь. Ты не видишь ничего, ты не видишь, что во мне повзрослело… — Саске, — попытался остановить его Итачи, но Саске не слышал его: — А я скажу, что во мне повзрослело, — повысив голос, отчеканил он. — Вот, что во мне повзрослело! — крикнул он, ударив себя ладонью по груди, где часто и сильно билось его сердце. — Вот что, Итачи! Я здесь стал взрослым. Я вырос, и я сам не успеваю за этим ростом. Я сам не успеваю понимать и принимать свои взрослые чувства к тебе. И мне плевать, что ты думаешь, мне уже на все плевать! Я знаю, что ты мой брат. Я все прекрасно понимаю, но это только все усугубляет. И первым делом ты думаешь не о том, что значит мой мангекье, полученный с помощью тебя, а о том, что я могу убить тебя ради него. Вот, что ты думаешь обо мне. Ты считаешь меня сумасшедшим, идиотом и братоубийцей. Я ненавижу тебя за это! Ненавижу! Выплюнув последние слова, Саске зло отвернулся, сев на край обеденного стола и скрестив руки на часто поднимающейся груди. Он был настолько напряжен, раздосадован и разъярен, что, казалось, сам воздух вокруг него был раскаленным. Пылающим от его кровавого мангекье, подумал Итачи. Вдруг он услышал, что там, за спиной, все еще льется из крана горячая вода. Конечно, он совсем забыл закрыть воду и даже не слышал ее шума, хотя этот плеск невозможно было не услышать. Итачи как в тумане повернулся к раковине, зачем-то коснулся теплой льющейся воды и застыл, смотря на то, как она серебром и синевой переливается в полутьме кухни: солнце уже давно зашло и встанет только завтра, когда придет новый день. Наконец, опомнившись, Итачи мокрой рукой повернул кран, слепо взял лежавшее рядом хлопковое полотенце, расшитое лилиями, и тщательно вытер свои руки. В какой-то момент ему показалось, что он вытирает их от крови. От крови своего младшего брата, например, как это было восемнадцатого июня. Восемнадцатого июня. — Что ты думаешь обо мне? — раздался вдруг сзади голос, почти над самым ухом, так близко и тихо, что у Итачи едва ли не подпрыгнуло сердце, задрожав в глотке. Он обернулся и увидел Саске, который неизвестно когда успел подойти и встать рядом. Наверное, его тихих шагов не было слышно из-за шума воды. Он стоял очень близко, почти вплотную к своему старшему брату. — Что я могу о тебе думать? — так же тихо спросил Итачи, сверху вниз смотря на Саске. — Не то, что я думаю о тебе, например, — ответил тот. — Так пытайся увидеть смысл скрытого, ты, кажется, об этом сейчас говорил, — невольно улыбнулся Итачи. Он не должен был сейчас улыбаться, не имел на это права, но не мог, просто не мог не улыбнуться, глядя в эти глаза и лицо. — В чем мне пытаться его увидеть? — спросил Саске. Он внимательно рассматривал хорошо знакомую ему улыбку своего старшего брата, которую очень любил и мог угадать ее появление еще только по первому движению уголков бледных губ, и Итачи мог поклясться, что никогда еще не видел у Саске такого взгляда. Он вообще еще никогда не видел своего брата таким, как сегодня, и это заставляло его дыхание сбиваться, а сердце — болезненно замирать при каждом ударе. — В том, что я обязан сказать им, где ты, но не могу. Не «не хочу», а не могу, — ответил Итачи, и Саске наконец-то оторвался от разглядывания его угасшей как сегодняшний день улыбки, удивленно, во все глаза смотря на него. Непонятно было, что он пытался найти в глазах и лице своего брата, но все-таки он там что-то находил, раз с каждой секундой его лицо становилось все удивленнее и почти по-детски непосредственно. — Ты даже не знаешь, что значишь для меня, — серьезно сказал Саске, продолжая смотреть странным и ужасно открытым взглядом. — Я больше не могу держать это в себе. Я пытался быть таким же, как ты. Я пытался держать свои чувства и себя в руках, но я не могу. Я не могу довольствоваться только тем, что во мне это просто есть. Что ты у меня просто есть. Я не такой, как ты, я не могу. Я очень хочу тебе сказать о том, что у меня внутри, но эти слова душат меня. Они застревают в глотке. Я представляю, каким идиотом сейчас выгляжу, — по-доброму усмехнулся Саске. «А каким идиотом выгляжу я», — подумал Итачи. Он не знал, что ответить Саске. Что тут можно было ответить? Он прав, слова душат. Они всегда только душат и не позволяют сказать то, что ты хочешь сказать на самом деле. Они все искривляют, все портят, они перевирают мысли. Они душат, потому Итачи просто аккуратно убрал с лица своего брата растрепанные непослушные волосы, упавшие на него. Отодвинул с глаз его челку — да, его мангекье шаринган был изумителен, как он был прекрасен. Как и лицо Саске сейчас. Его лицо было свежо и особенно красиво в этом мягком полумраке с синими тенями под почти черными глазами. Лицо очень давно выросшего сердцем человека — да, он так вырос, и его сердце выросло. Итачи действительно не заметил, что выросли не только его тело, не только его мужественность, не только его дух и сила, но и его странные чувства. Эти ужасные чувства, кто бы мог подумать. Кто бы мог подумать, что маленький брат… Итачи так и не додумал, что мог или не мог его брат, как не смог тогда сказать это у Цунаде восемнадцатого июня, и уже не додумает этого никогда, потому что Саске, привстав на пальцы ног, кратко и быстро поцеловал его в губы, оставляя на них влажный раскаленный след. Губы младшего брата были так странны на вкус. Нет, это был не вкус бульона, который они только что ели. Нет, это терпкий вкус. Травяной. Вкус лекарств, да, он. Или вкус солнечных лучей. Вкус горьких и свежих солнечных лучей, которые соткали его мангекье из своего красного закатного сияния. — Это ненормально, да? Я больной? — спросил Саске, открыто и в то же время смущенно, почти грустно улыбаясь, когда отодвинулся и прямо, смело посмотрел в глаза своего брата, готовый на этот раз спокойно услышать все что угодно. Да, конечно, ненормально, думал Итачи, смотря в чудовищно красивое лицо Саске. Разумеется, это ненормально. Это болезнь, и я заразил тебя ей. Или ты — меня. Это смертельная болезнь, боюсь. И очень губительная, потому что она губит во мне то единственное, что должно быть у шиноби — любовь к деревне и своему долгу. Ненормально, что ты здесь. Ненормально, что я здесь. Ненормально, что я тебя слишком люблю, а ты — меня. Все это ненормально. Всегда было ненормально. А теперь ты решил, что это должно быть окончательным сумасшествием, и я не могу отказать тебе в твоем решении, потому что я еще один сумасшедший, и кто из нас больше сумасшедший — тот, кто требует сумасшествия, или тот, кто потакает сумасшествию, — я не знаю. — Нормально, — ответил Итачи. Глаза Саске вдруг блеснули, а щеки невольно зарделись, вспыхнув. Он услышал то, что желал услышать всем сердцем и что боялся никогда не услышать. Саске снова быстро, как будто в сомнении коснулся сухих губ Итачи и плотно закрыл глаза, когда руки брата мягко обняли его за плечи. Сердце Саске, зарывшегося лицом в чужое плечо, быстро стучало у самой груди Итачи, он его слышал и ощущал. Он слышал этот гулкий, оглушительный стук, тоже стоя с закрытыми глазами. Может быть, это даже был его собственный стук. «Я знаю, что делаю непоправимое, разрешая нам это, но что поделать, раз я такой отвратительный старший брат?» — горько улыбнулся Итачи, зарываясь носом в теплые и мягкие волосы Саске.