Восемнадцатое июня

Вчера, когда отец сидел под вентилятором в гостиной и из последних сил ел рыбу, сделанную матерью — Йошино не умела готовить, и все ее блюда были пересоленными, хотя она так не считала, — он сказал, отчаянно запивая кусок рыбы чаем, что сегодня будет прохладно и ветрено: Шикаку определил это по тому, что закат был ярким. Трудно было сказать, с чего он взял, что сегодня будет прохладно, потому что вчера даже после заката на улице было двадцать шесть градусов, но с ветреной погодой он угадал. Либо примета не солгала на этот раз. Сейчас этот самый западный ветер, теплый, как парное молоко, постоянно задувал зажигалку, и Шикамару пришлось отвернуться к стене, чтобы прикурить. Со второй попытки ему это удалось. — А можно мне? — вдруг попросил Наруто, невнятно пробубнив себе это под нос. Шикамару удивленно обернулся. — Чего? — моргнул он. Наруто, странно — смущенно — смотря в сторону, показал пальцем на сигарету. — Сигарету? — с еще бОльшим удивлением переспросил Шикамару, застыв с ней в зубах и снова моргнув. — А что еще, по-твоему, датте байо! — вдруг вспыхнул Наруто, но от этого только стал выглядеть еще забавнее и смешнее. Поэтому Шикамару лишь улыбнулся, смотря на него. Они стояли посреди одной из самых оживленных улиц деревни у небольшой закусочной, которая славилась тем, что подавала очень вкусных кальмаров, и как два идиота вглядывались в толпу проходящих мимо людей. По крайней мере, Шикамару казалось, что они выглядят идиотами. Иначе они выглядеть не могли. Он даже не совсем понимал, зачем Наруто потащил его сюда и зачем он сам согласился на это, как будто они до сих пор были двенадцатилетними мальчишками, постоянно встревающими в странные истории, да и Наруто мог справиться со всем сам. Но, судя по тому, как он то краснел, то бледнел и неразборчиво просил сигарету, которую ни разу в жизни не пробовал, он до мокрых штанишек боялся отца Саске, которого они как идиоты ждали. Но и сам Шикамару на самом деле в глубине души считал, что папашу Учихи, чье выражение лица было еще более неприступным, чем каменные лики Хокаге, трудно не бояться. Если бы он объединился с его матерью, Нара Йошино, то… То Шикамару тоже до мокрых штанишек не хотел думать, каким убийственным был бы этот дуэт. И плевать, что ему восемнадцать лет. И он курит. И он джоунин. И он шиноби. Родители слишком проблематичны в любом возрасте. — Ты же не куришь вроде как? — продолжал забавляться Шикамару, хотя сам уже доставал сигарету для Наруто: вот сейчас он и правда снова ощущал себя двенадцатилетним мальчишкой, который вот-вот влипнет в какую-то странную историю, но от этого понимания и почти что предвкушения только еще больше хотелось в нее влипнуть. — Я хочу успокоиться, — невнятно промычал Наруто, продолжая напряженно оглядываться по сторонам. Шикамару хотелось сказать, что это все чушь и оправдания курильщиков, неспособных бросить курить, и сигарета никогда его не успокоит, но решил все-таки промолчать: может быть, на Наруто это и правда подействует? Самоубеждение и все в этом роде. Или даже что-то вроде плацебо. Наруто тоже не мог зажечь сигарету из-за ветра, который принес с собой яркий вчерашний закат. А когда она наконец-то вспыхнула, задымилась, запахла, и Наруто всей грудью вдохнул серый дым, то тут же зашелся в кашле, почти в спазме и согнулся пополам. — Эй-эй, не умри, — ухмылялся Шикамару, спокойно покуривая рядом и наблюдая за тем, как Наруто откашливается, отплевывается, морщится и снова пытается затянуться, делая при этом очень серьезное лицо. В руках он держал белый конверт, который сотню раз помял в своих мокрых от пота ладонях. Шикамару тоже не меньше сотни раз говорил, чтобы он убрал его, и Наруто даже так и поступил на сотый раз, а потом снова достал его, похоже, сам того не заметив, и теперь мял и мял его, как идиот. Но самый большой идиот здесь был Шикамару, потому что черт дернул его проболтаться утром Наруто о том, что ему сказали сегодня у Цунаде. Все началось в восемь часов утра, когда мужская половина семьи Нара завтракала, в очередной раз давясь пересоленными порциями тостов с домашним паштетом и яичницей. Цунаде вызвала к себе его, Шикамару, и Какаши и сказала им, что сегодня утром, спустя два дня после того самого громогласного скандала с Наруто подписала приказ о том, что любой, кто прячет Саске до сих пор или прятал его хотя бы один день, будет арестован и подвергнут допросам с использованием техник клана Яманака — она сказала слово в слово то, что сказала тогда Наруто. Цунаде была настроена серьезно и решительно, ее сдвинутые брови и сильный, громкий голос не заставляли в этом сомневаться. На завтра она назначила новый обыск у всех членов клана Учиха, в том числе и у Итачи. Послезавтра обыск должен быть проведен у всех одноклассников Саске, у его учителей — у Какаши и Ируки — и у всех, с кем он мог бы общаться. Цунаде была уверена, что найдет его за эти два дня. Или найдут того, кто замешан в его побеге. Ей подходил любой из вариантов. Какаши и Шикамару, которым поручили руководить обысками, очень ясно и недвусмысленно объяснили, что они должны держать язык за зубами, особенно в отношении Узумаки. Но черт все-таки дернул рассказать об этом Наруто. Ведь кто знал, что тот в свою очередь, взорвавшись, расскажет о том, где сейчас скрывается Саске? Ведь кто знал, что Шикамару при этих словах так и застынет, спустя секунду назвав Наруто круглым идиотом и безмозглым придурком, а Итачи — сумасшедшим? Кто знал, что спустя пару часов они будут стоять здесь? Шикамару целиком и полностью разделял мнение Цунаде, и он пытался три раза объяснить это Наруто, и все три раза был послан ко всем чертям. Наруто с уверенностью оракула утверждал, что Саске невиновен. «Если не веришь ему, поверь мне!» — кричал он, и Шикамару ничего не оставалось, как помочь ему увидеть отца Саске и передать ему послание для его младшего сына, которое уже второй час безнадежно сминалось в руках Узумаки. Ладно. На самом деле, Шикамару, хотя и никогда не симпатизировал Саске, не дружил с ним и не стремился к тому, все же не желал ему зла и искренне хотел, чтобы его жизнь сложилась удачно, черт с ним. Из-за того, что Саске ведет себя и выглядит высокомерно, ненавидеть его никто не собирался. По крайней мере, Шикамару. Саске плевать на него, ему плевать на Саске. Все идеально. Сейчас, уже после того, как Саске решил вдруг сойти с ума и поднять всех на уши, все было не совсем идеально, но все-таки Шикамару с Наруто были друзьями и очень неплохими друзьями, близкими. А быть другом Наруто, у которого еще есть друзья, точнее, под стать ему проблемный друг, очень проблематично, но Шикамару с этим давно смирился. В конце концов, не все же должно быть идеально, да? Нда. Отец Саске должен был пройти здесь сегодня утром: об этом Шикамару случайно услышал вчера вечером, когда проходил мимо него и Итачи, говорящих об этом в резиденции Хокаге — наверное, ему стоит задуматься о том, чтобы быть информатором, раз у него это так отлично получается. Фугаку обещал забрать у своего старшего сына какие-то документы или отчеты, которые Итачи не мог ему передать вчера и сегодня. На вопрос о том, почему бы тогда не передать это идиотское письмо Итачи, который выглядит приятнее и сговорчивее своего отца, и с которым они оба попросту немного знакомы, Наруто ответил, что тот его прочитает до того, как отдаст Саске, и после этого вообще не отдаст. А Фугаку даже не откроет конверт. Почему Наруто так решил, Шикамару не стал спрашивать. Пусть делают, что хотят. Он и так влип в то, во что не должен был влипать. Как и Итачи с Наруто. А все благодаря кому? Этот кто-то оценит их усилия, интересно знать? Снова затягиваясь, Шикамару лениво обвел взглядом всю улицу. Палило солнце, ветер был как назло теплым, голову припекало, на небе не было ни облачка, в жилете можно было свариться, если они простоят так еще хоть полчаса. — О, папаша Саске, — сказал Шикамару, когда наконец-то увидел его в приближающемся к ним потоке людей. Наруто, словно его укололи под лопатку, вытянулся как по команде. Быстро вытащил изо рта слюнявую и недокуренную сигарету, кинул ее на дорогу и раздавил носком сандалий. — Быстро выкинь ее! — зашипел Наруто, кивнув на все еще дымящуюся сигарету в руках Шикамару. — Зачем? — не понял тот, но Наруто просто вырвал ее из пальцев и быстро растоптал ногой. В этот момент Фугаку поравнялся с ними. Что Шикамару знал о нем? На самом деле немного. Он знал три вещи об Учихе Фугаку: он был главой полиции Конохи и лидером Учиха, его обожали все члены клана Учиха, как и глубоко уважали главы других кланов Листа, в том числе и отец Шикамару, и он был чертовски строгим, но при этом отличным отцом, сумевшим железной рукой воспитать двух сыновей, которых считали гениями мира шиноби. По тому, как Наруто разнервничался из-за сигареты, Шикамару догадался, что Фугаку не приемлил курения и спиртного, и вряд ли его сыновья увлекались чем-то подобным, учитывая то давление воспитания, под которым они росли. Кроме того, Фугаку был отличным и очень сильным шиноби, как и его жена: Шикамару где-то и когда-то слышал, что мать Саске до того, как выйти замуж, была джоунином и делала неплохие успехи, но в итоге посвятила себя семье. Сегодня Фугаку выглядел очень суровым, хотя он всегда казался таким, но в это утро он был особенно напряжен и собран. Впрочем, глава полиции Скрытого Листа и лидер одного из сильнейших кланов деревни и мира шиноби не может выглядеть иначе, особенно когда облачен в свою форму, а Фугаку был именно в ней. Он, сжимая кулаки, прошел мимо сильным, твердым шагом, которым обладают только самоуверенные, властные и волевые люди, и даже никогда не взглянул бы в сторону Наруто и Шикамару, если бы они как идиоты не крикнули ему почти на всю улицу: — Здравствуйте, господин Фугаку! Тот даже не замедлил свой шаг, не говоря о том, чтобы остановиться. Только лишь искоса кинул на них быстрый, тяжелый взгляд, который обычно кидал на подчиненных, поджал губы и продолжил идти дальше, а Наруто с Шикамару все стояли на улице, выпрямившись и смотря в его спину. Люди продолжали идти мимо, недовольно обходя их, вставших посреди дороги. Солнце светило все так же жарко, так же пекло и грело землю, ведь сегодня уже было третье июля, боже мой, самый разгар прекрасного лета. Как же быстро летит время! — Эй. Ты не отдал ему эту несчастную бумажку, — постно заметил Шикамару. Наруто, сглотнув, тыльной стороной ладони потер мокрый лоб. — Я не смогу, — внезапно поникшим голосом выдохнул он. — Ты видел его? Да он убьет меня одним взглядом! — Он всегда такой, — невозмутимо возразил Шикамару. — Да! И он всегда убивает меня одним взглядом! — продолжал Наруто. — Так ты хочешь отдать это письмо или нет? Если нет, пошли уже отсюда, мне надоело здесь стоять, — не выдержал Шикамару. Наруто, словно ему дали подзатыльник или выплеснули в лицо ледяную воду, вздрогнул и повернулся к нему. Странное выражение детского испуга и почти благоговения, вызванное появлением Фугаку, медленно сходило с его смуглого лица, уступая тени серьезности и почти что уверенности. — Да, пошли, пошли, иначе мы потеряем его из виду! — вдруг заторопился Наруто, рванувшись вперед, и Шикамару ничего не оставалось, как пойти за ним. Фугаку не успел уйти далеко, они все еще видели его широкую сильную спину в жилете, издалека похожую на спину Саске, и мелькающие в толпе рукава со знаками полиции Листа на них. Он шел очень быстро, широкими шагами, но и они почти что бежали за ним, и это продолжалось бы еще очень долго, если бы Шикамару, поняв, что у Наруто точно скоро будут мокрые штаны, не крикнул: — Стойте, господин Фугаку! В этот раз тот остановился и повернулся, хмуро ожидая, когда его нагонят. Фугаку молча и строго оглядывал Наруто и Шикамару, запыхавшихся в беге по изнуряющей жаре. Он ждал, когда они быстро и по делу скажут то, зачем сейчас остановили его, но все понимали, что терпение Учихи Фугаку — вещь не бесконечная и быстротекущая. Как и у Саске. Они были чертовски в этом похожи, как и во многом другом. Возможно, когда-то он пойдет по стопам своего отца. Шикамару был уверен на миллион процентов, что они так и будут стоять столбом, пока им как нашкодившим ученикам Академии не дадут подзатыльника, или не отчитают, или не испепелят шаринганом, или что еще делают полицейские клана Учиха, но Наруто вдруг абсолютно спокойно, твердо и четко сказал: — Передайте мое письмо Саске, пожалуйста. В застывшем лице Фугаку что-то дрогнуло в этот момент. Он пристально, как будто его взгляд мог увидеть каждую клетку их тела или каждую мысль в голове, взглянул сначала на Наруто, потом — на Шикамару. Теперь они выглядели как три идиота, безрадостно подумал тот. Почему именно он всегда участвует во всех этих вещах? — Ясно, — вдруг отчеканил Фугаку. — Надеюсь, вы не трепитесь об этом на каждом углу? Наруто энергично закачал головой. — Конечно, нет. — Давай свое письмо, — Фугаку протянул руку, раскрывая крепкую ладонь. Наруто в непонимании моргнул. — Что, прямо здесь? — с сомнением уточнил он. Они все прекрасно знали, что за родителями Саске и за самим Итачи круглосуточно следят Анбу, поэтому было бы очень подозрительно, если бы они передали что-то Фугаку. — А где? В общественном туалете? — невозмутимо ответил тот все с тем же тяжелым и усталым выражением лица. — Чем непринужденнее ты это сделаешь, тем меньше подозрений вызовешь. Наруто, находясь под впечатлением неизвестно от чего, кивнул и послушно протянул свое письмо. Фугаку молча взял его, в последний раз взглянул каждому из них в лицо, как будто пытаясь в чем-то удостовериться, и потом тут же ушел, даже не попрощавшись. Слава небесам, подумал Шикамару, провожая его взглядом. Ладно, на самом деле, он тоже был под впечатлением. Отец Саске еще тот тип. Шикамару тихо прокашлялся, морщась от неприятного мокрого ощущения на вспотевшей шее, достал из пачки еще одну сигарету и закурил, смотря в удаляющуюся спину Фугаку. Ну, что ж, они это сделали. — Вот дерьмо, — вдруг простонал Наруто, хватаясь за живот. — Что с тобой? — лениво спросил Шикамару. — Кажется, от волнения у меня разболелся желудок. Шикамару только тяжело и устало вздохнул. Им пора уже взрослеть, а не стирать штаны из-за убийственного взгляда чужих родителей. Все-таки они шиноби. — Сигарету? — предложил он. *** Услышав щелчок входной двери, Саске поднял голову и прислушался. — Это ты? — спросил он у теневого клона своего брата, который в это время лежал под ним на полу в захвате. Клон повернул голову и взглянул на часы. Они показывали почти двенадцать часов дня. — Не должен быть, — ответил теневой клон. Сегодня Саске чувствовал себя лучше всего за последние две недели. К нему полностью вернулись его сила и здоровье, и, разминаясь утром после ухода Итачи, он даже попросил его клона потренировать с ним захваты, хотя до этого сам ни разу с ним не заговаривал. Пока они тренировались в гостиной, задернув шторы, Саске упорно казалось, что клон поддается ему. Может быть, тот думал, что младший брат еще слишком слаб, чтобы бороться с ним серьезно, в полную силу, как они боролись раньше на совместных тренировках, однажды так разбив друг другу губы и носы, что не могли остановить кровь почти час. Теперь клон, возможно, сдерживается, а потому Саске — никто не имеет права считать его слабаком! — не выдержал и зло, в азарте выкрутил его руку, заставил упасть на холодный пол и ногой прижал к нему свободную руку клона. Именно в таком положении их и застал Фугаку. — Что это такое? — прогремел он, встав на пороге комнаты. Саске, не ожидавший его прихода, замер в изумлении и непонимании, широко раскрыв глаза, тогда как теневой клон невозмутимо ответил за них обоих: — Мы решили немного потренироваться. — Вы с ума сошли! Что за балаган! Саске тут же встал, выпрямляясь, клон — тоже. Фугаку явно был не в настроении: он строго оглядывал обоих сыновей, напряженный и нахмуренный. — Ты не в том состоянии, чтобы тренироваться с кем-либо, особенно с братом, — назидательным тоном высказал он Саске, а потом повернулся к клону Итачи. — Ты что, забыл, что еще неделю назад твой младший брат еле ходил? О чем ты думаешь? Ты здесь старший или как? И что ты вообще здесь делаешь? Разве ты должен быть тут? — Это теневой клон, — спокойно ответил Саске, изо всех сил игнорируя недовольство Фугаку и стараясь казаться невозмутимым — он, как и Итачи, давно вооружился этим приемом. Ему никогда не нравилось то, что отец, будучи в плохом настроении, мог их отчитывать как детей просто так, ни за что, но еще больше ему не нравилось то, что его все еще считали больным и слабым. Фугаку, посмотрев на каждого из них, подавил в себе вздох. — Нам надо поговорить наедине, Саске, — уже спокойнее и как будто теплее сказал он. Саске кивнул. Не успел никто из них ничего сообразить, как он быстро развернулся и изо всей силы ударил клона ногой в живот. Тот, не выдержав, с хлопком исчез. Пусть Итачи обрадуется этому сюрпризу. Саске уже давно хотел это сделать, его раздражало то, что за ним наблюдают, как за младенцем, а раз появился повод, то упускать он его не желал. Он не понимал, почему Итачи даже сейчас оставляет с ним своего клона в качестве надсмотрщика, словно без него может что-то случиться. Как иногда раздражает его излишняя и неуместная забота! Неужели о нем и правда думают как о последнем идиоте! — Пошли, — устало отчеканил Фугаку и указал рукой в сторону кухни. Они сели за обеденный стол друг напротив друга, как это бывало в их доме, только там они сидели на полу в кабинете отца. Фугаку откинулся на спинку стула, скрестив жилистые руки на груди: это была его обычная поза. Саске же сидел прямо, как струна, сложив ладони на коленях. Он смотрел сначала в стол, а потом спустя минуту поднял свои глаза на отца. Фугаку видел в последний раз Саске в тот день, когда приходил к Итачи, а его раненый младший сын спал едва ли не в лихорадке. С того неприятного дня прошло почти две недели, в течение которых Итачи постоянно докладывал родителям о том, как чувствует себя его брат, и теперь Саске снова выглядел здоровым как и прежде: ясные прохладные глаза, естественный оттенок кожи, нормальный вес, чистые волосы, зажившие синяки и царапины на лице. А раз он уже пытается подраться с клоном своего брата, значит, и та рана на животе тоже зажила и больше не тревожит его. Фугаку почувствовал облегчение, увидев все это. Лучше видеть то, как его сыновья разбивают друг другу лица на тренировке, чем видеть кого-то из них почти на смертном одре. Саске тоже был очень рад увидеть отца, по которому соскучился, хотя никак не ожидал его прихода и был все еще сбит с толку и удивлен им, но в то же самое время при всей радости он отчего-то ощущал себя скованно и напряженно, готовым к любому подвоху и готовым защищаться изо всех сил. С отцом всегда было так, и хотя мать говорила, что он любит их всех и очень заботится о них, внешне Фугаку это почти не проявлял, может быть, только наедине с их матерью, иначе бы она не говорила так о нем, да и их бы с Итачи не было на свете, а вот видеть его суровое, строгое лицо не всегда приятно. Особенно сейчас, когда Саске про себя грустно и горько усмехался, прекрасно понимая, что ему скажут. Наверное, почти впервые в жизни он желал того, чтобы его отец просто молчал, глядя на него. Или даже улыбнулся. Но это уже за гранью реального. Фугаку умел улыбаться, Саске хорошо помнил это и любил эти моменты. Его улыбка была приятной, красивой и очень доброй, он наверняка именно ею завоевал их мать и заставил ее полюбить его настолько, что она оставила все и отдала себя ему и их детям. Мать-то точно покорила его гордое и неприступное сердце своей красотой, силой, преданностью и добротой, а он взял ее не только своей глубокой любовью, лаской, которую проявлял только наедине с ней, но и улыбкой. Его улыбка рассеивала его тяжелое выражение лица и делало его действительно любящим и заботливым. Но улыбался он так давно, еще тогда, когда Саске с Итачи были детьми, и Саске забыл уже, когда в последний раз слышал низкий бархатный смех своего отца или видел его улыбку. Хотя когда в последний раз он сам улыбался кому-то из своей семьи? Разве что Итачи в последние дни? Ну, Итачи — счастливчик, он может гордиться тем, сколько ненормального обожания от младшего брата выпало на его долю. Только вот ему это как будто не надо. Конечно, его волнует кое-что другое. Кое-что, что Саске давно ненавидел. На самом деле Саске понимал своего отца и его не-улыбки. Сейчас он начал понимать их всех. Может быть, он понимал их еще не до конца, но достаточно для того, чтобы принимать их, не требовать лишнего, не обижаться и не ощущать себя чужим в этой семье. Точнее, чужим для отца и брата. — Как ты? — спросил тем временем Фугаку. — Хорошо, — ответил Саске. — У меня не так много времени, поэтому я пришел сюда не для того, чтобы расспрашивать тебя, что значат все твои поступки. Ты говорил уже с братом об этом? — Да, — снова кратко ответил Саске. Он привык отвечать отцу быстро, кратко и максимально по существу, потому что Фугаку по многим причинам не любил пространные разговоры и считал их бестолковыми и бесполезными. — Отлично, — кивнул отец. — Тогда я и обсужу это позже с Итачи. Я хотел поговорить без него и не через него, а лично с тобой. У нас с твоим братом расходятся взгляды во многих вещах, особенно касаемо вопроса твоего будущего. Я знаю, чего он желает для тебя. Он считает, что его мнение верное. Я же не до конца согласен с ним. Я не желаю ссориться с Итачи и тем более видеть его лицо здесь, когда он будет стоять рядом с тобой, как сторожевой пес, не давая мне сказать ни слова. Я пришел сюда спросить, что ты намерен делать дальше. Подожди, — спокойно сказал Фугаку, когда увидел, что Саске собирается что-то ответить, — сначала скажу я, а потом ты мне ответишь. — Да, — согласился Саске. Он догадывался, что сейчас скажет ему отец. Что-то такое, за что Саске станет обидно, зло, горько и стыдно как никогда прежде. И неважно, виноват он на самом деле или нет. Он просто подвел своего отца, подвел их семью, подвел их клан, подвел их деревню и самого себя в первую очередь — вот это и важно. Какая разница, что за причина в этом кроется, важен сам факт. И этот факт не может радовать Фугаку. Он вообще не может никого радовать. Саске всегда знал, что отец в любом случае будет на его стороне — в отличие от Итачи, кстати, — даже если он выльет на него ушат проклятий и выпорет его прутом как вредную девчонку. Он знал, что отец поможет и защитит его ценой чего угодно, потому что мать была права, когда говорила, что они с Итачи — самое важное, что есть у Фугаку в его жизни. Но Саске все равно было холодно, неуютно и горько сидеть сейчас здесь как на суде и выслушивать все, что безжалостно обрушит на него отец. А он мог быть очень, очень безжалостным. Но этого не избежать. Этого даже не получилось избежать с Итачи, но Итачи — это совсем другое. Итачи, хоть он рассердится и расстроится, все равно в итоге зароется рукой в растрепанные волосы Саске, все равно улыбнется ему, все равно проявит усталую ласку, если его попросить об этом, если проявить понимание и ласку по отношению к нему самому, а Фугаку — нет. Он всегда будет сидеть с лицом, словно готовится приговорить к смертной казни. — Я уже говорил твоему брату о том, что считаю, что здесь тебе быть не надо, — начал тем временем Фугаку. — Тут небезопасно. И для тебя, и для самого Итачи. Но он не пожелал меня слушать. Он — твой брат, ты ему очень дорог, я это знаю. Возможно, Итачи был в чем-то прав, поэтому я не стал настаивать, я уважаю его чувства по отношению к тебе, и я рад, что мои сыновья любят друг друга. Твой брат правильно поступил, что позаботился о тебе, но постоянно прятать тебя здесь он не может. У него есть свои дела, своя жизнь, своя работа, и он сейчас подвергает себя большой опасности. — Я знаю, — бесцветно ответил Саске, насильно проглотив тугой комок, подкативший с этими словами к его горлу. Конечно, он все знал. Конечно, он знал. И не надо тыкать его в то, что он — обуза для них всех. Особенно для Итачи, пусть даже тот не признается в этом сам и самому себе. Конечно, Саске все знал, хотя старался изо всех сил не думать об этом, не думать, сколько трудностей доставляет тем, кого любит. Они говорят об этом так просто и даже не понимают, как это мучает его, съедает по кусочкам день и ночь. Но он только что услышал это наяву, голосом отца, который сказал, что его младший сын — одна большая проблема для его старшего сына, и это — словестная пощечина в несколько слов — неожиданно укололо его так, что перехватило в груди дыхание и заставило сжать кулак до боли впившихся в кожу ногтей. — Я не хочу, чтобы брат как-то пострадал от этого, — изо всех сил спокойно продолжил Саске. — Я понимаю, что мне надо уйти. — Правильно понимаешь, — спокойно ответил Фугаку, и Саске не выдержал, усмехнувшись и сломано качнув головой. Ну да, впрочем, из-за чего он расстраивается? Отец всегда думал в первую очередь об Итачи, в этом не было большого секрета. Ведь Итачи — идеальный сын. Идеальный брат. Идеальный шиноби. Идеальный наследник. Идеальный потомок. Он не создал им всем таких проблем, им можно гордиться. Не то, что я, не то, что я, думал Саске, поджав губы и смотря на Фугаку исподлобья. — О тебе позаботимся мы, твои родители, — продолжал тот тем временем, не заметив колючую и горькую усмешку своего сына. — Я до сих пор уверен, что в святилище под Накано ты будешь в абсолютной безопасности. Я пока не заставляю тебя перебираться туда, мы поговорим об этом позже, через пару дней, это надо обсудить и с Итачи тоже. А теперь о главном, — Фугаку пристально взглянул на Саске. — Насколько я понимаю, попадать в руки Анбу ты не хочешь, иначе бы ты не сбежал из госпиталя. Я тоже не хочу этого, не буду лгать. Но прятаться ни здесь, ни в святилище, ни еще где-то ты вечно не сможешь. Поэтому я спрашиваю тебя: что ты хочешь? Ответь мне честно. Не что хочет твой брат, не что хочу я, не что хотят от тебя все эти люди. Что хочешь ты? Я просто хочу знать. Что бы это ни было, ты должен мне сказать. Саске грустно улыбнулся. Да, их отец всегда знает, о чем говорить. Всегда знает, в чем суть. Иначе он бы не был их отцом, которого они боялись, уважали и любили. Что он хочет? Что он хочет? Хочет… да, кое-чего он и правда хочет. Как это забавно. Они все считают, а особенно Итачи, что он, Саске, слишком легкомысленно относится к своим проблемам. Что не хочет ни о чем думать, ничего знать, ничего делать, ничего понимать. Да, наверное, впечатление действительно таково, и хорошо, что это впечатление именно такое, недолго они им еще будут тяготиться, а Саске так забавно наблюдать за этим — жестоко звучит, но это и правда забавно. Потому что вопреки их ожиданиям Саске всегда знал, чего он хочет и что ему делать со своей жизнью теперь. Знал еще до того, как случилось все это. Еще до восемнадцатого июня он знал, чего бы желал всем сердцем, и восемнадцатого июня окончательно решил превратить свое желание — иллюзию — в реальность. Но разве он может им сказать? Вообще кому-то здесь можно это сказать даже в шутку? Вряд ли. Ни за что! Саске даже — особенно! — не сказал бы об этом Итачи и не скажет ему никогда, потому что если брат так долго переживал то, что до этого услышал от Саске, то узнав, что тот планирует делать теперь, точно получил бы удар. Да и Саске пришел к нему не рассказывать о чем-либо, не просить помощи, а просто для того, чтобы… но он даже мысленно не хотел произносить это слово, до сих пор выбивающее почву из-под его ног. — Тебе не понравится то, что я хочу, — сказал Саске, не переставая грустно улыбаться. — Кажется, ты меня плохо услышал, — твердо ответил Фугаку. — Я не спросил тебя, понравится ли мне то, что ты скажешь. Я не спросил тебя, правильно ли то, что ты скажешь. Мне важно знать, чего хочет мой сын. Я обещаю, что в любом случае не буду кричать. — Хорошо, — кивнул Саске, туго сглотнув: во рту у него пересохло. Он глубоко вздохнул, выдохнул и быстро и четко произнес: — Я хочу покинуть Коноху. Фугаку стиснул кулаки, резко подавшись вперед, от чего стул протяжно скрипнул. Его глаза, казалось, вот-вот готовы были вылезти из орбит: Саске ни разу не видел своего отца таким. Потом тот так же резко отвернулся к зашторенному окну, напряженно поджимая губы и судорожно сжимая и разжимая кулаки. Было видно, что он изо всех сил сдерживает брань или проклятия. Или что-то еще похуже. — Ты обещал, — тихо сказал Саске, и почему-то в этот момент его губы дернулись в усмешке: он знал, какую реакцию встретят его слова, но не ожидал, что она будет такой забавной. — Я уже жалею, что пообещал, потому что мне хочется приложить тебя головой о стол, чтобы раз и навсегда выбить из тебя эти мысли, — ледяным тоном выплюнул Фугаку и повернулся, пронизывая Саске убийственно тяжелым и разъяренным взглядом. — Ты хочешь уйти на время или навсегда? Саске промолчал, продолжая смотреть на отца. Тот, все поняв, снова откинулся на стул, потирая тяжелой рукой переносицу. — Ты не понимаешь, о чем говоришь, Саске, — сквозь зубы сдавленно и глухо выжал Фугаку. — Ты знаешь, что происходит с теми шиноби, которые навсегда покидают деревню? Ты понимаешь, чего ты хочешь? — Да, я все знаю, — твердо кивнул Саске. Несмотря ни на что, он ощущал себя уверенным и спокойным. — Я… — он запнулся, не зная, как ему объяснить свое решение. Что ему сказать? Что он не может оставаться здесь, потому что его убьют рано или поздно? Что не может сказать об этом им, потому что начнется целая война между отцом и главами деревни? Что скрывал от отца все это два года? Что скрывал свой мангекье? Это сказать? Тогда единственным, кто его убьет, будет его собственный отец! — Все настолько серьезно? — вдруг догадался Фугаку, а Саске только кивнул: — Да, долго рассказывать. А у тебя же нет времени. Фугаку подавил в себе вздох и снова отвернулся к окну. Он разглядывал шторы на нем, и это казалось смешным и неестественным. Саске долго смотрел на отца исподлобья, внимательно и тщательно разглядывая его напряженное лицо. Молчание между ними затягивалось и переходило в напряженную тишину, которая давила на них обоих, особенно на Саске. — Прости, что я не такой идеальный сын, как Итачи, — вдруг вырвалось у него почти чужим голосом. Саске не знал, зачем это сказал, у него вырвалось случайно, наверное, он просто не выдержал давления тишины и каменного лица своего отца, который когда-то улыбался ему, а теперь — нет и не будет. Но он действительно ощущал себя виноватым, глупым, никчемным — да, так часто бывало после разговора с отцом, им с Итачи долго приходилось приводить свои чувства в порядок после некоторых бесед с Фугаку. Но сегодня это было не глупое детское чувство досады, а настоящая оглушительная боль. Потому что Саске только что потерял одно из немногого, что пытался получить столько лет и чем по-настоящему дорожил — уважение и признание отца. Фугаку криво усмехнулся. — Итачи далеко не идеальный сын и расстраивал меня больше раз, чем ты, — уже мягче произнес он. — Да, — кивнул Саске, — но он не подвел вас с мамой. Оправдал твои ожидания, а я — нет. Я создал вам множество проблем, я стал обузой для Итачи. Мне, правда, очень жаль. Фугаку снова повернулся к Саске. Он долго и внимательно всматривался в него, а потом его черты лица смягчились. Наверное, он все понял. Он всегда знал, что значит для Саске его похвала и признание, но сейчас его трудно было за что-то похвалить. Однако Фугаку все прекрасно понимал, как понимал и всегда, поэтому он решил, что лучший выход — оставить сына наедине с собой, чтобы он разобрался в себе. Фугаку встал из-за стола, что говорило о том, что все обсуждения подошли к концу. — Ты никогда не будешь для нас обузой. Очень глупо думать так после того, как мы беспокоимся о тебе. Я не буду больше тебя утомлять, тем более мне давно пора. Мне надо забрать отчеты Итачи для полиции, — направляясь из кухни, Фугаку остановился возле Саске и снова внимательно посмотрел на него. — Твоя мать просила передать тебе, что постоянно думает о тебе, очень скучает и ждет домой. Мы все ждем тебя. Я подумаю о том, что ты сказал, но я сделаю все, чтобы ты раз и навсегда выкинул этот бред из своей головы. И еще я хочу, чтобы ты понимал, что всегда будешь моим сыном, несмотря ни на что. Саске промолчал. Он и так это знал. Ему не надо было ничего делать в этой жизни, чтобы знать это. Ему достаточно было просто родиться, чтобы быть чьим-то сыном и членом чьей-то семьи. Это самое простое, что может быть в жизни. А вот чтобы отец признал его таким же шиноби, как и Итачи, чтобы отец уважал его как взрослого человека, Саске отдал не один год своей жизни, и что бы Фугаку ни говорил, он знал, что не оправдал его ожиданий. — Чуть не забыл, — вдруг вспомнил отец уже на самом пороге кухни. Раздраженно полез во внутренний карман жилета и достал мятое письмо, положив его перед Саске на стол. — Передал твой друг, Узумаки. Даже не желаю слушать, как он узнал, что ты здесь. После этих слов Фугаку окончательно ушел, не произнеся больше ни слова на прощание, даже самого прощания, и Саске уже пустой кухне сказал: — Прощай, отец. Но ему ответила гробовая тишина, а после нее — щелчок входной двери. И снова тишина. Только уже до позднего вечера, пока не вернется Итачи. Да и когда он вернется? Тогда, когда стрелки часов будут отсчитывать минуты нового дня? Как же все это смешно. Саске медленно сполз на стуле, откинул голову назад так, что лоб словно потяжелел от прилива крови, и поднял перед собой мятое письмо, смотря на него пустым, отсутствующим взглядом, словно никакого письма перед ним и не было. Это очень хорошо, что его семья с ним и пытается ему помочь. Очень хорошо, что отец, мать и брат любят его и думают о нем. Это и есть семья, и Саске до боли любил ее за это. Но они не помогут. Саске с самого начала знал, что ему никто не поможет: ни отец, ни мать, ни Наруто, ни, конечно, Итачи, потому что Итачи… у Итачи есть еще кое-что помимо Саске, и Саске не хотел думать об этом. Он хотел бы, чтобы его семья окружила его, чтобы действительно защитила его, чтобы помогла ему, чтобы спасла его как ребенка, да, как маленького ребенка, но Саске всегда знал, с самого начала знал, что они ему не помогут. Господи, никто не знает, как страшно и ужасно понимать, что те, кого он любит, не помогут ему, не спасут его, не заполнят то одиночество, в котором Саске переживал весь этот ужас давления на себя, и лучшее, что они могут, — это просто не смотреть. Отвернуться и не смотреть, как мир пытается убить его, выпотрошить. Поэтому тот выход, который Саске нашел, лучший. Лучший хотя бы потому, что он давно один против них всех. Он один среди них, кто смотрит на него и не видит его. Не видит его страхов, боли, борьбы и отчаяния. Он не может больше выносить это. Не может больше видеть, как они, его родные, прикладывают руку к этому ужасу. Саске один. Там, за стенами Конохи, он не будет в таком одиночестве, как здесь. Как бы они его ни любили, но он один, и ужаснее всего понимать и видеть это здесь, среди них, среди тех, за кого он отдаст все, а они все равно не помогут, и самое худшее — будут смотреть. Он будет умолять их отвернуться, а они будут смотреть и участвовать сами. Что Саске здесь ждет? Смерть? Если не она, то что? Лечение? Тюрьма? А после нее? Ха-ха! Ничто, боже мой! После нее ничто, да, ничто, его просто выкинут, ему никто не будет доверять, никому не нужен будет шиноби-предатель, никому не нужны шиноби, ищущие силы для того, чтобы оберегать людей, которых они любят. Так не лучше ли сразу сделать то, что его вынудят сделать потом? Не лучше ли уйти от глаз, что не желают отворачиваться, наблюдая за охотой на него? Не лучше ли взять все в свои руки и сделать что угодно, чтобы больше не видеть их бесплодных попыток помочь-убить? Да, лучше, но только… Саске повернулся на стуле, смотря вглубь квартиры. Там было тихо и темно из-за опущенных штор. Но это делало дом Итачи таким уютным, хотя он был холодным, пустым, скучным, бесцветным, но здесь жил брат Саске, а значит, этот дом уже прекрасен. Саске не помнил, в какой момент встал и вышел из кухни. В какой момент прошел через всю гостиную. В какой момент зашел в спальню и лег на смятую, разобранную постель, которую не убирал ни разу за эти дни. Это была постель Итачи, на которой тот когда-то спал, и все здесь принадлежало Итачи, а Саске был в его царстве в свете синих штор на окне, просвещающихся солнцем. Да, его решение хорошее, только… Только он будет до смерти скучать по этому запаху, который вдыхает сейчас в этом крошечном царстве с подушек и одеяла Итачи, с его одежды и дома. Он будет скучать по императору этого царства. И из-за этого он все еще здесь, из-за этого он не может решиться сделать то, что твердо решил сделать восемнадцатого июня. Саске сдавленно улыбнулся, зарываясь носом в подушку брата. Как бы он так же хотел зарыться в его волосы, которые каскадом накрыли бы его лицо и шею. В его костлявое плечо. В его тонкую шею. Только стоит ли, если Саске все уже решил для себя? Стоит ли? Он не имел права просить Итачи быть с ним всегда. У него нет такого права, потому что они — шиноби. Этого не будет никогда, Итачи все равно выберет деревню, свой долг, свою жизнь шиноби, ради которой родился и существовал, даже если Саске попросит его, поэтому он не желал слышать этого: его просто вытошнит. Да и ломать жизнь брата он бы никогда не стал. Они считают Саске еще своим маленьким ребенком, но не понимают, что он слишком вырос для того, чтобы четко осознавать, что может и не может требовать от тех, кого любит и кто его любит. Они все уже сделали свой выбор. Отец безусловно прав: надо уходить отсюда ради Итачи. Как можно скорее. И как можно скорее заканчивать все это. Уже ради самого себя. Хватит. Хватит мучить себя. Хватит мучить себя иллюзиями, которые никогда не станут реальностью. Внезапно Саске ощутил, что все еще держит в руках письмо Наруто: он совсем забыл про него, хотя каким-то образом взял с собой, а не оставил на кухне. Он вяло разорвал конверт, небрежно вытряс из него в несколько раз сложенный лист дешевой рисовой бумаги и поднес к лицу, вчитываясь в него в синем полумраке комнаты. Саске не стал даже дочитывать до конца. Ему все стало ясно с первых слов, с первых строк. Он в ярости смял письмо, отбросил на пол, рывком повернулся в подушку и изо всей силы, зло сжал ее пальцами. *** Перед сном Итачи выпил два стакана теплой воды — это было уже многолетней традицией, которая зародилась неизвестно когда. Два стакана теплой воды помогали быстро заснуть, хотя по всем законам не должны были. Когда они были выпиты, Итачи слепо, небрежно, с болью рвавшихся волос стянул пальцами перекрученную резинку, что держала его волосы, и те мягко опустились на его плечи: затылок болел от тугого хвоста, а теперь напряжение оттуда медленно уходило легкими волнами вниз, к шее. Небрежно растрепав как будто ноющие от напряжения волосы, Итачи лег на неразобранный диван, в темноте нащупывая край старого пледа: сегодня он не стал стелить себе полноценную постель. Может быть, это была лень. Может быть, это была усталость. Может быть, это было смертельное желание спать. Итачи не знал. Ему это не нравилось, но, с другой стороны, ему уже было слишком все равно, чтобы обращать внимание на подобное. Уже только накрывшись пледом, Итачи вдруг почувствовал, что лег, не сняв обмотки с ног: они были пыльными, пачкали диван, кожа под ними прела и потела, а за ночь они совсем ослабнут и будут путаться в ногах, мешая спать. Итачи пришлось снова встать, откинув плед, и сесть. От резкой смены положения у него закружилась голова, помутнело в глазах, и он пару раз поморгал, прежде чем начал медленно разматывать повязки. Пальцы были словно разбухшими, непослушными, бескостными, горячими и ватными, затылок, как и вся голова, — тяжелым, глаза, в которые лезли распущенные волосы, не видели ничего в этой кромешной тьме, и им так сильно хотелось закрыться, они ныли, словно были наполнены песком: может быть, так сказывается длительное использование шарингана сегодня? Наверное, надо было оставить в покое эти идиотские повязки, какая разница, иногда Итачи был настолько усталым, что ложился спать в грязной одежде, перепачканной песком, грязью, землей, кровью, вонявшей пОтом и дымом костра. Он даже не замечал того, и это не мешало ему спать десять, а то и двенадцать часов подряд. С чего сейчас его так взволновала такая мелочь? Окно, на котором как раздутый парус колыхалась полупрозрачная штора, было приоткрыто, и в него плыл сладкий и тяжелый запах душистого табака — в этом году он расцвел очень рано, обычно он распускался только в августе, а до него был целый месяц. Как это странно. Так же странно, как и бинты на ногах, которые вдруг не давали покоя. Итачи бессильно опустил ноги на прохладный деревянный пол, так и не развязав повязки до конца: у него не было ни сил, ни желания делать это. Он откинул голову назад, на мягкую спинку дивана и наконец-то закрыл глаза, вдыхая запах цветов с улицы. От этого запаха постепенно начинала болеть голова. А может, она уже болела. Может быть, цветы не были в этом виноваты. И повязки не были виноваты в том, что из-за них пришлось встать и преодолеть темноту в глазах, наполненных песком. Никто не был виноват в… в чем? Да, в чем, собственно? — Брат? — послышался тихий шепот, и Итачи открыл глаза-сделанные-из-песка, повернув наполненную тем же песком голову: у порога гостиной стоял Саске. Настоящий, не песчаный Саске. Тот был в старой пижаме своего старшего брата — в серой растянутой майке, сильно обнажающей шею, плечи и ключицы, и в хлопковых широких бриджах, ведь на часах было полпервого ночи. Час назад они распрощались: Саске ушел к себе спать, Итачи, пришедший только в одиннадцать, тоже готовился ко сну, борясь с желанием заснуть прямо в одежде на неразобранном диване. — Еще не спишь? — спросил Итачи: он был настолько утомлен, что даже свой собственный голос слышал со стороны. Саске, с секунду постояв на пороге, все же пересек черный квадрат комнаты, подошел и сел рядом. В темноте было видно, как блестели его глаза. — Ты тоже, — ответил Саске. — Я уже лег, но забыл о повязках. А теперь думаю, что надо было забыть о них второй раз, — устало улыбнулся Итачи. Его голова все еще была откинута на спинку дивана, и он смотрел на брата из-под ресниц. Саске после этих слов взглянул вниз, на чужие ноги: на одной повязки все еще держались крепко, а на другой их только-только начали разматывать, но так и не размотали, оставив висеть край белого бинта. — Я помогу, — вдруг сказал Саске и нагнулся, но Итачи отодвинул ноги: — Не надо. — Прекрати, — почти строго и твердо отрезал Саске. Итачи со вздохом пришлось поставить ноги обратно, а его младший брат нагнулся, начиная разматывать повязки слой за слоем. Его пальцы были прохладными, быстрыми, твердыми, уверенными, очень ловкими и гибкими. Они умело перекидывали через голень конец бинта, тут же сворачивая его в плотную катушку. Итачи тяжелыми, полузакрытыми глазами наблюдал за этим как за ритуалом, который его постепенно усыплял. Он не видел лица Саске: тот слишком низко нагнулся, и волосы упали на его лоб и щеки. Но, конечно, Итачи не заснет сейчас, пусть даже это будет стоить ему жизни. Потому что младший брат не пришел бы сюда просто так. Саске никогда в последние пару лет не приходил просто так в комнату или дом Итачи, никогда просто так не подсаживался с ним за один стол, никогда просто так не предлагал вместе провести выходной, сходить к родителям, купить вместе оружие — бесцельно он встречал его после миссий, только будучи ребенком. Сейчас у него всегда была какая-то цель, и каждый раз он медлил, как будто перед тем, как начать говорить, ему нужно было прочувствовать настроение брата и самого себя. Итачи было так забавно наблюдать за этим. Интересно, Саске сам знает, что его давно раскрыли? Что его хорошо видят и понимают? Вряд ли. Да и знать ему об этом не надо: это сильно заденет его самолюбие. — Ты хотел о чем-то поговорить? — прямо спросил Итачи, надеясь, что ответ будет все-таки «нет». Не то время, не то настроение, не то самочувствие — обычно это всегда и мешало им говорить о чем-либо. Саске выпрямился: он закончил с правой ногой своего брата и теперь сворачивал до конца оставшийся край бинта. — Да, — признался он. — Я хотел подойти утром, вроде ты рано встаешь. Но потом решил, что утром времени не будет. Я услышал, что ты еще ходишь и не спишь, и решил не тянуть. Я не займу много времени. Саске глухо прочистил горло и положил свернутый бинт на тумбу. — Сегодня приходил отец, — сказал он, наконец смотря на старшего брата. Итачи подавил вздох и совсем закрыл глаза. На самом деле, он так и знал. Он знал, что Саске обязательно начнет разговор об отце, как постоянно и происходило в таких случаях, и все пытался понять, когда же это случится — сегодня, завтра, послезавтра. Отец тоже никогда не приходит просто так. И никогда не затевает разговоры просто так. И никогда не заставляет своих сыновей разволноваться просто так. Для Фугаку вообще не существует слов «просто так», и это как было и его огромным достоинством, так и ужасным недостатком. — Я знаю, что он приходил, — ответил Итачи. Немного помолчав, он добавил: — Отец сказал что-то, что беспокоит тебя? Саске сначала не ответил и молча принялся разматывать бинт с левой ноги своего брата, приподняв ее и положив на колени. Итачи прекрасно понимал, чем приход отца мог взволновать его младшего брата. У Фугаку была странная способность задевать в своих сыновьях нечто, что было для них болезненнее всего. Он делал это не со зла и возможно даже не специально, но каждый раз после разговора с ним хотелось выдрать голыми руками из себя плотный комок тошноты, раздражения и едва ли не ненависти к самому себе, к тому, что в тебе задели, и, главное, к нему — к отцу. Итачи знал, что могло взволновать Саске, что его могло обидеть и даже оскорбить. Мелочь, но для Саске она никогда не была мелочью. Он уже говорил, что чувствует себя виноватым перед старшим братом за то, что отягощает его своим нахождением здесь, но та вина, которую он ощущает перед отцом за то, что не оправдал его ожиданий, намного, намного больше, болезненнее и острее. Мелочь. Для Итачи. Но не для Саске. — Он сказал, что я не должен быть здесь, потому что подвергаю опасности тебя и себя, — наконец, ответил Саске. Его прохладные пальцы скользнули по гладкой голени, коснулись узкой и костлявой щиколотки и нетерпеливо сдернули размотавшийся бинт. Было в этом движении что-то, что заставило Итачи почти что вздрогнуть. Этот жест был обычным и без подтекста, но в нем было нечто настолько интимное и личное, что отозвалось в теле остро-сладким зудом. — Да, отец говорил мне об этом, — ответил Итачи, все еще не открывая глаз: прохладные и твердые пальцы Саске продолжали лежать на его голени как будто просто так, но это тоже было не просто так. Они касались его кожи слишком настойчиво и демонстративно, чтобы не обращать на это внимания. — Забудь, со мной ничего не случится. — Нет, — неожиданно резко возразил Саске и убрал свою холодную руку, выпрямляясь. — Отец прав. Я больше не могу здесь оставаться. Не имею права. Я давно здоров, а ты и так сделал все, что мог. Даже больше. Я справлюсь дальше сам. Я не хочу, чтобы у тебя были проблемы из-за меня. И не хочу, чтобы кто-то знал, что я был у тебя хотя бы пять минут. Итачи открыл глаза и с непониманием взглянул на брата. Тот сидел на диване, выпрямившись в спине, и выглядел очень уверенно, спокойно, и даже в темноте было видно, как решительно блестят его темные глаза. Итачи хорошо знал этот сильный взгляд и, признаться честно, иногда опасался его, потому что обычно ничто не могло сломить этот взгляд. Он говорил лишь об одном: все решено, и даже ад и небо не смогут изменить это решение. — Ты хочешь перестать прятаться у меня? — с сомнением спросил Итачи. Он не верил, что правильно понял своего брата, хотя именно это решение и было тем единственным и здравым, что он ждал от него столько дней. Но чтобы Саске его принял так внезапно, так неожиданно, ведь он не хотел того до последнего и всячески возражал, спорил, кричал, умолял — нет, в это невозможно поверить. Этого не может быть. Нет. Не может. Вернее, конечно, может, но все это звучит слишком… слишком странно. Почти с подвохом. Но в чем тут может быть подвох? — Да, — вопреки здравому смыслу твердо ответил Саске. — Завтра тебя и всех членов клана Учиха обыщут. — Откуда ты знаешь? — Какая разница, знаю и все, — резко пожал плечами Саске. Итачи молчал, продолжая напряженно рассматривать своего брата. Он все больше ощущал себя под иллюзией или попросту во сне, потому что его разум отказывался воспринимать что-либо адекватно. Особенно слова Саске. Все это было правильным, но… но и таким неправильным. Сумбурным. Тревожным. Непонятным. Неизвестным. Итачи даже не мог понять, что думает и чувствует сейчас, смотря в глаза Саске. Наверное, это то, что называют «быть ошарашенным», но Итачи действительно не мог связать для самого себя две простые мысли: то, что Саске принял взрослое решение, которое все ждали от него, а особенно ждал Итачи и столько раз просил Саске о нем, и то, что это случилось. Сейчас. Не сегодня, а сейчас. Внезапно. Резко. Должно было случиться давно, но случилось вдруг сейчас, и Итачи не мог, никак не мог этого осознать. Все две недели, которые они прожили жизнь в жизнь, в течение которых они на что-то надеялись в глубине души, окончились. Теперь никаких надежд нет и не будет. Теперь будущее не размыто и неопределенно, а ясно и безжалостно. Теперь их обоих ждет трудное будущее: допросы — Саске, участие в этом — Итачи. И это случится не когда-то, как думал Итачи. Не в обезличенный промежуток времени, который существует лишь в их головах и сомнениях, до которого им еще жить и жить, и до которого они надеялись что-то предпринять, но так ничего и не сделали. Это случится вот-вот, не дав ни секунды для вздоха и подготовки. Завтра. А остальное уже позади. Все те дни, шедшие с восемнадцатого июня, позади. И это не вызывает радость, хотя должно. Это вызывает странное болезненное жжение, которое так сильно не нравилось Итачи хотя бы потому, что он не имеет права его испытывать. А если не имеет права, то рано или поздно он его подавит. Но все равно… все слишком быстро, сумбурно, тревожно и странно, почти нереально, а вот подавить это чувство так же стремительно не так-то просто. — Эй, ты что, расстроился, что я уйду? — усмехнулся Саске и вдруг тепло и ласково улыбнулся: от его взгляда не скрылась растерянность старшего брата. Пересев поближе, он протянул свою руку и положил ладонь на горячее лицо Итачи, на его правую щеку, которую тут же обожгло прикосновение прохладных пальцев. Но эта прохлада успокаивала, спорить с этим было трудно. — Ты сам говорил мне, что я не смогу всегда прятаться здесь. Да и вообще вечно прятаться глупо, я не собирался никогда этого делать. Я знал это всегда, — не дожидаясь лишних вопросов, сказал Саске. — Я лишь ждал, когда действительно буду готов к дальнейшему. Теперь я готов. Я ничего не боюсь и никого. Они не смогут напугать меня уже ничем, потому что мне давно плевать на них. И я на самом деле… На самом деле я пришел именно к тебе после госпиталя не для того, чтобы спрятаться и вылечиться. Я хотел побыть с тобой хотя бы еще несколько последних дней и попрощаться. — Попрощаться? — с еще большим непониманием спросил Итачи. Жжение внутри внезапно усилилось, раскаленной волной подкатывая к горлу и груди. Саске кивнул. — Да. Я хотел сказать тебе многое на прощание и все сказал уже несколько дней назад. Но только для тебя все это оказалось шуткой. Но это неважно. Я всегда знал, что мне делать. Просто не мог выбрать нужное время. И решиться. Теперь пора. Время само выбрало меня. Я готов ко всему и отдаю себе отчет во всем. Я принял решение, как ты меня и просил. Еще в тот день, когда сбежал. Итачи моргнул, а потом вздохнул, ощутив одновременные ошеломительное облегчение от того, что то самое что-нибудь, чудо, о котором просил, почти умолял его Наруто, вдруг произошло по воле самого же Саске, пощадившего их, и вместе с тем чудовищную, неподъемную тяжесть, превращающую жжение в горькую и колючую желчь, которая копилась в нем и наконец-то прорвалась. Которая, возможно, теперь будет преследовать Итачи всю жизнь. Да, будет, но ведь все это было ожидаемо. Все, как он и говорил с самого начала. Все, как они все и знали с самого начала — ах, они еще с восемнадцатого июня знали, что им предстоит увидеть и в чем предстоит участвовать. Все, ради чего они мучились. Все, ради чего они будут мучиться дальше, когда будут пытаться облегчить участь Саске хоть на сотую долю. Все в итоге вышло так, как должно было быть с самого начала, и не надо было ничего усложнять. Никуда бежать. Ни с кем ссориться. Ни говорить о своем мангекье. Ни целовать своего старшего брата. Итачи всегда все знал с самого начала, хотя мечтал потерять память и понимание и ничего не знать. Хотя ненавидел себя за эти понимание и знание. Ненавидел за многое, но особенно за то, что тешит Саске иллюзией безопасности и надежды, хотя никакой надежды никогда не было. Все, что Итачи может сейчас, — это только поддержать Саске из последних сил и сделать все, чтобы тот не сломался. Поддержать его на пути к колесу правосудия шиноби — и это ужаснее всего, нет ничего страшнее того, что ты будешь судить и пытать своего же родного младшего брата, но это его долг. У него нет гребаного выбора! Ни у кого из них нет никакого выбора! Никогда не было! — Правильно, — хрипло сказал Итачи, почти выжал из себя, потому что он внезапно осознал, что, несмотря ни на что, несмотря ни на какое понимание и здравый смысл, это было последним, что он, как брат, хотел бы сказать, но что должен был сказать как шиноби — шиноби. — Правильно, ты должен сдаться им и все рассказать госпоже Цунаде. Она поможет. Ты пройдешь все допросы, отбудешь наказание и вернешься к прежней жизни. Все будет хорошо. Я буду на каждом из твоих допросов и прослежу, чтобы ты не пострадал. Губы Саске дрогнули, но тут же снова сжались. — Ты должен был допрашивать меня? — глухо спросил он, и то, что дрогнуло в его голосе и глазах едва ли не заставило Итачи… он и сам не знал, что именно заскреблось в его легких. — Я буду присутствовать, это приказ, и я не могу ослушаться, — попытался как можно более прохладно и спокойно ответить он. — То есть, ты будешь смотреть? — все так же тихо и натянуто поинтересовался Саске. — Смотреть на что? — неожиданно резко выдохнул Итачи, понимая, что если этот разговор продолжится еще хоть минуту — да-да-да, он прекрасно знает, на что именно будет смотреть, и будет ненавидеть себя в этот момент и до конца своих дней! — его точно вывернет над раковиной. Но Саске промолчал, по-прежнему прямо и безотрывно смотря в его глаза. Конечно, здесь давно уже не о чем говорить, думал Саске, не отводя своего взгляда. Что ж. Отлично. Это было последним, что он хотел бы услышать в этой жизни от Итачи, и он это услышал. Отлично. Вот как. Вот как. Но ладно. Правда, ладно. Честно-честно! Не совсем, но хотя бы полу-честно. Саске насилу удалось остаться невозмутимым, насилу удалось не сжать руки в кулак, насильно удалось не впиться до крови ногтями в лицо, на котором все еще лежала его холодная ладонь. Впрочем, чего он хотел? Что он желал услышать? Он и так всегда знал, что долг Итачи — смотреть на то, как его, Саске, будут пытать на допросах, и как его младший брат будет сидеть в тюрьме Скрытого Листа, не имея возможности продолжить свою карьеру шиноби в дальнейшем, и идеальный шиноби, преданный деревне гений Итачи никогда не поступит по-иному вопреки всем своим сомнениям — его сомнения всегда заканчиваются одним и тем же выбором. Но знать и слышать — разные вещи, и Саске не хотел этого слышать. Даже слова отца сегодня не так задели его, как эти идиотские несколько слов, которые должны были вроде бы утешить, так, Итачи? Отец говорит более жестоко и прямо, чем ты. Но после его слов можно зализать раны. Ты любишь намеки и говоришь мягче, чем он. Но после твоих слов иногда хочется сдохнуть как последней собаке. Отец никогда не будет смотреть на то, как мне хотят причинить вред. А ты уже участвуешь в этом с восемнадцатого июня и постоянно подталкиваешь меня к тому вопреки моим мольбам, потому что не можешь этого сам, потому что хочешь тешить себя иллюзией того, что ты не виноват. Поэтому не очень хорошее утешение у тебя вышло на этот раз, да, Итачи? Саске глубоко вздохнул, сглатывая колючую слюну. К черту, к черту их всех, он обещал себе, что не будет обижаться, что поймет Итачи и не будет говорить с ним об этом. Никогда не будет. — Ты действительно считаешь, что сдаться Анбу — лучшее решение? — тем не менее спросил Саске, как будто желая себя окончательно добить. — Я могу считать, что угодно, — ответил Итачи. — Но другого выхода нет. Я рад, что ты принял верное решение. Судя по тому, что он улыбнулся после этих слов, он действительно рад, искренне рад, мрачно подумал Саске. Что ж. Саске тоже улыбнулся, протянул вторую руку и взял в ладони лицо Итачи, поглаживая его скулы большими пальцами. Наверное, он требует от жизни слишком многого. Просить забыть брата о своем долге — тоже слишком многое, Саске знал это, поэтому не стал просить сейчас, не стал просить восемнадцатого июня, поэтому не просил никогда и не будет. И от этого ему хотелось громко рассмеяться. Или разрыдаться. Или закричать. Или врезать Итачи так, чтобы он задохнулся от этого удара в живот. Но нет. Больше все-таки хочется рассмеяться. Рассмеяться от того, что Итачи не любит его и не полюбит его так, как любит свое бремя шиноби, проклятое бремя, связывающее их всех. Но какая разница. Черт, какая разница, что на уме у Итачи. Давно не секрет, что он больше всего ценит в своей жизни. Ведь Саске любит его достаточно, чтобы оставить в руках этого бремени, как Итачи и хочет. Хотя ему хотелось бы убить его за это желание. Но черт с ним. Просто черт с ним. Черт со всеми ними. И с ним, Саске, в первую очередь. — Я пришел сейчас к тебе не только для того, чтобы сказать о своем уходе, — сказал он. Пододвинулся еще ближе, почти вплотную к своему брату, и теперь ощущал его спокойное дыхание на своем лице. — Я хотел поблагодарить тебя. Итачи небрежно усмехнулся. — Я не желаю этого слышать. Разве я мог… — Нет, не за то, что помог мне, — покачал головой Саске. — За то, что ты такой же странный, как и я. Итачи удивленно приподнял брови, и Саске вдруг улыбнулся, увидев это выражение лица, и с улыбкой нагнулся к брату, целуя его в расслабленные губы, не ожидавшие того. Не так, как пару дней назад, быстро и неуклюже, а по-настоящему, сильно, настойчиво — так же настойчиво, как до этого его холодные пальцы лежали на голени старшего брата. Эти самые прохладные пальцы сейчас соскользнули с лица Итачи и зарылись в его теплые распущенные волосы. — Ты же странный, да? — как будто серьезно поинтересовался Саске, выдохнув свои слова прямо в губы Итачи. Тот все еще сидел с ужасно растерянным выражением лица и с приоткрытым влажным ртом. Саске умиляло это сонное и непривычно удивленное для его брата лицо. — Странный, — хрипло ответил Итачи после паузы. — Я всегда это знал, — прошептал Саске и снова поцеловал брата, грудью прижимая его к спинке дивана. Итачи может похвастаться тем, что умеет читать мысли и желания своего брата по одним его движениям, лицу и взгляду, Саске прекрасно знал о том, хотя его это и злило. Но он тоже знал о своем брате то, что тот не знал о себе сам: как обезоружить его и подчинить себе в том потерянном и растерянном состоянии, в котором сейчас находился Итачи. Это очень просто. Надо лишь любить его так, как он себе не представляет. Выбить почву из-под его ног этим чувством, задавить, удушить им, утопить в нем и растоптать. Что сейчас Саске и делал. Не хотел делать, но делал. Он целовал Итачи так жадно и настойчиво, потому что знал, что это, возможно, в последний раз, когда они говорят друг с другом так и касаются друг друга так. Ему было горько и больно целовать Итачи, каждое прикосновение к нему вызывало острую резь, ожог и почти чувство ненависти и отвращения к ним обоим, но он не мог остановиться, потому что должен был попрощаться со своим странным братом не менее странным образом. За то, что Саске не один сошел с ума, Итачи можно было простить все. Даже его безмолвный выбор. Саске прижимал его к себе за голову и плечи так сильно, как только мог — но нет, он мог сильнее, намного сильнее, он мог прижать его к себе так, что у него треснут кости, что его губы брызнут кровью. Итачи даже не понимает, на что способен его младший брат. Совсем, совсем не понимает, улыбнулся ему в губы Саске, совсем не понимает, что я его люблю так сильно, что готов ему простить предательство меня же. Он сидел на бедрах Итачи, до боли стиснув его ноги своими — кажется, у них обоих точно поехала крыша. Саске не помнил, когда пересел с дивана к нему, кто кого притянул, кто из них больше хотел быть ближе друг к другу, когда руки Итачи машинально обняли его за спину — его пальцы, которые как будто кровоточили от той самой желчи, отчаянно впивались в самый позвоночник, в позвонки, и это было чертовски больно. Саске хотелось, чтобы Итачи тоже было больно. Ему и так больно, разумеется, но Саске хотел, чтобы ему было в сотни раз больнее, потому что он не понимал и ненавидел своего брата за то, что тот позволяет всем тем людям причинять ему боль и ставить перед подобными выборами. Пусть ему будет так больно, чтобы он, захлебнувшись, закричал, опомнился бы от тумана и сна в голове и оттолкнул от себя своего спятившего младшего брата, но тот его уже обезоружил, он ведь неплохой шиноби, да, что скажешь, Итачи? Саске хотелось проникнуть в его голову пальцами и вырвать оттуда все то, что ему не понравилось бы. Хотелось добраться до его сердца, сжать в ледяной руке этот мягкий горячий комок и вытеснить оттуда все то, что не может сделать Итачи только его. Но ведь этого нельзя сделать. А так хочется, черт, как же этого хочется! Хочется, чтобы все было так же просто, как и те отрывистые поцелуи, которыми Саске в сумасшествии покрывал сейчас лицо и шею Итачи, который даже не успевает отвечать, все еще замерев в ступоре и непонимании. Хочется, чтобы мир за окном и правда сдох, растворился, умер, исчез так же, как однажды в Саске исчез страх перед самим собой и своими взрослыми чувствами к брату. Да, он так хорошо помнил этот день — день, когда в нем пробудился его мангекье. День, когда он осознал, что сумасшедший. Больной. Псих. Безумец. Просто чокнутый, как и Итачи. Они — два сумасшедших, сумасшедших, спятивших друг из-за друга, и Саске так громко, до срыва голоса смеялся, лежа на полу в своей комнате и корчась одновременно с тем от адской боли в окровавленных глазах, когда понял это, когда понял, что их кровь — это не преграда, а то, что свело их с ума. Если бы только Итачи откинул последнее, что держало его от окончательного безумия, ах, если бы, если бы… Итачи вдруг несдержанно и глухо ахнул, напрягаясь и вжимаясь назад, в диван, когда Саске прижался к нему чуть сильнее, и тот замер, с удивлением вглядываясь в лицо старшего брата. Он сначала хотел спросить, что случилось, но когда снова пошевелился, то с еще большим изумлением ощутил, что Итачи… О, Господи. Саске едва ли не прыснул со смеху. Он правда не хотел этого. Он хотел только поцеловать Итачи и уложить его спать. Он не хотел, чтобы член брата упирался в его бедро. Он этого не хотел, но… его член встал из-за чертовых поцелуев. Саске мог бы остановиться, но мысль о том, что сейчас внутри себя переживал его брат, медленно лишала его рассудка. Лицо Итачи горело, оно было настолько горячим, что Саске ощущал его жар, даже не касаясь его. Брат тяжело дышал, судорожно пытаясь сглотнуть вязкую слюну, но у него это никак не получалось, и он продолжал громко дышать, приоткрыв истерзанные губы. — Саске, — хрипло, почти умоляюще — умоляя остановиться? умоляя о пощаде? — позвал Итачи, все еще как будто не приходя в себя, но отчаянно пытаясь хоть что-то сделать, однако Саске накрыл ладонью его рот, грустно и сдавленно улыбаясь. — Не волнуйся, я не сделаю ничего того, о чем можно жалеть, — сказал Саске. — Я просто не думал, что ты такой чувствительный. Если бы я знал, что могу только поцелуями… нет, хорошо, что я не знал. Доверься мне. Я не сделаю тебе плохого. Пожалуйста, доверься мне, — с этими словами Саске прижал голову Итачи к своему плечу, и тот вжался в него лбом, влажно дыша в мокрые ключицы своего брата. Саске успокаивающе мягко перебирал его шелковые волосы, прижавшись щекой к горячему и влажному от пота виску, а другой рукой оттянул свободную резинку спальных штанов своего брата, скользнув в его белье. — Сас… — но Итачи так и не договорил, стиснув зубы: рука брата обхватила его твердый член. — Разреши мне, — попросил Саске, закрывая глаза. — Разреши мне, Итачи, умоляю. Прошу тебя, не надо отталкивать меня хотя бы сейчас, — не дождавшись ответа, он снова провел рукой по горячему члену, опустил ее вниз и поднял вверх, едва ли не дрожа от ощущения жара и бархатной твердости под своими пальцами. Он такой же сумасшедший, как и я, думал Саске, вжимая левой рукой голову Итачи в свое плечо и зарываясь пальцами в его волосы. Такой же. Нет, Саске не хотел, чтобы Итачи бросал все, чем сейчас живет. Не хотел, чтобы он так же сломал свою карьеру шиноби, как его младший брат. Конечно, Саске, как его сердце ни замирало бы от разлуки и непонимания, не хотел, если, конечно, Итачи сам бы не пожелал того. Саске хотел, чтобы Итачи продолжал жить так, как живет, потому что он того заслужил — он же их идеальный брат и сын, гордость клана и деревни. Ему лишь хотелось одного: чтобы Итачи для себя, в своем сердце выбрал его одного. Его поцелуи, которыми Саске ласково и нежно покрывает его висок, как будто пытаясь успокоить. Его руку, которой он так быстро и настойчиво ласкает его член, что сам едва ли не готов кончить от движения своей же руки. Его сердце, которое стучит как бешеное только от того, что Итачи дышит в его шею. Только и всего. Но этого не будет. И это так грустно, так странно, так горько. Итачи вдруг коротко и хрипло вздохнул, внезапно резко толкнувшись бедрами в ладонь брата, и Саске с удивлением ощутил, как по его руке растеклось нечто горячее. Он замер, чувствуя, как резко обмякает в его руках мокрый, потный брат, напряженный до боли, и вытащил свою руку, отрешенно рассматривая, как по ней стекает белая жидкость. Он не думал, что это произойдет так быстро, но, кажется, он и правда довел Итачи до невменяемого состояния. Жаль, что брат не доведет его до такого. До такого, чтобы Саске забыл даже свое имя и то, кто он такой. Как жаль, думал Саске, прижимаясь щекой к виску брата и судорожно сжимая в кулак свою мокрую и липкую руку. Как жаль, что я одержим тобой. Как жаль, что ты мой брат. Как жаль, что я вообще знаю тебя. Как жаль. Мне так жаль, Итачи, так жаль, что я настолько больной и сумасшедший! — Все в порядке, — прошептал Саске, крепко целуя Итачи в мокрый висок. Тот все еще тяжело дышал в его ключицы открытым ртом. Казалось, он не понимал, что произошло, вообще ничего не понимал. — Ложись, — Саске из последних сил встал на ватных ногах: они дрожали, как и его руки, как у пьяного. Он только сейчас ощутил, что весь дрожит и почти не дышит. Итачи, будучи не меньше пьяным своим братом, послушно лег, почти в изнеможении завалился на диван, а Саске, встав на колени рядом, укрыл его пледом. — Ты так и не понял, что значишь для меня, — прошептал он. Итачи хотел сказать, что все понял, может быть, понимал всегда, сумасшедшие же хорошо понимают друг друга, но заснул быстрее, чем смог связать два слова. Перед тем, как его глаза совсем закрылись, он увидел горящий в темноте комнаты кровавый мангекье своего младшего брата. Прекрасный мангекье в шесть лепестков, который будет ему сегодня сниться всю ночь. И тысячу ночей после этой. *** Наруто вздрогнул и проснулся после второго стука. Беспомощно моргая как слепой щенок и щурясь от слепящего света на кухне, он обнаружил себя сидящим за обеденным столом, на котором стояли белый стакан, на стенках которого высохло выпитое молоко, и глубокая грязная тарелка из-под рамена; между прочим, это была двойная порция с четырьмя кусками жареной свинины. Судя по тому, как к тарелке присохли крошки от приправы и сухой зелени, стояла она уже давно, несколько часов. А еще на столе лежал сложенный протектор Саске, который Наруто отдала Цунаде еще в день, когда тот вернулся с миссии, после чего они устроили скандал. Но стыдно за это до сих пор не было. Наруто еще раз поморгал тяжелыми глазами и посмотрел на часы. Они показывали почти без четверти два ночи. А одеревеневшее тело и затекшая шея кричали ему о том, что он проспал, сидя на стуле, не менее двух часов. Снова раздался стук в дверь, и Наруто вздрогнул — он уже успел забыть, от чего проснулся. Неуклюже вставая с нагретого сидения и едва волоча по полу отекшие, ноющие ноги, он дошел до двери и почти что слепо открыл ее: глаза все еще слепил свет, как Девятихвостый Лис бушующий во всей квартире. Но когда на пороге своего дома почти в два часа ночи Наруто обнаружил Учиху Итачи, его глаза раскрылись сами собой. — Итачи? — держась за холодную ручку своей двери, с непониманием спросил он, как будто его глаза могли подвести его. Да, могли, но не настолько же. Итачи ничего не ответил и прямо шагнул вперед с таким суровым и холодным выражением лица, что заставил Наруто невольно отступить на несколько шагов назад, вглубь своей квартиры. После того, как бесцеремонно прошел в коридор и закрыл за собой дверь, Итачи на глазах окончательно сбитого с толку Наруто, на всякий случай зовущего в себе Девятихвостого, сложил печати, и рядом с ним появился его теневой клон. Теневой клон, недолго постояв на месте, вдруг снова открыл дверь и вышел, а сам Итачи заперся изнутри на замок, опять поворачиваясь к Наруто, на чьи оклики Лис, разумеется, не отвечал. Конечно, этот урод приходит ему на помощь только тогда, когда его собственная задница в опасности. — Что ты делаешь? — спросил Наруто, абсолютно ничего не понимая, и он даже не стеснялся того, что ничего не понимает. Итачи, словно пытаясь проверить нервы Наруто на прочность, продолжал сурово молчать, стоя в своей обычной одежде со знаком клана Учиха на спине, хотя в последнее время он редко ходил в такой, но Наруто не стал пытаться сделать каких-то выводов на этот счет сейчас, потому что Итачи вдруг громко и холодно сказал: — Какой же ты все-таки идиот. На этот раз Наруто не потребовалось и секунды, чтобы вспомнить о том, кто тот единственный дрянной человек, который постоянно — почти ежедневно — упрекал его этой фразой в идиотизме, стоило ему не сообразить о чем-то вовремя. Поэтому Наруто, скрестив руки на груди, раздраженно и недовольно промычал себе под нос: — Я думал, ты уже не придешь, придурок. Итачи вздохнул, сложил печать, и как только раздался хлопок, на его месте появился Саске, которого Наруто ждал с семи часов вечера, но так и не дождался, заснув на стуле в царстве грязной посуды. — Я ждал, когда мой брат уснет, — пояснил Саске и фыркнул: — Я так и буду тут стоять? — Не развалишься, — в том же тоне ответил ему Наруто, все еще злясь на то, что его драгоценный лучший друг только что выставил его круглым дураком, но, конечно, посторонился, пропуская вперед Саске, для которого у него уже со дня была закуплена порция рамена и молока и разобран футон, любезно одолженный у Шикамару, который сказал, что сыт по горло их проблемами и не будет больше в этом участвовать, но, впрочем, кто его вообще спрашивает.