Восемнадцатое июня

Наруто жил в мире свалки — так называл Саске его квартиру. Иначе назвать ее было трудно: было бы полбеды, если бы Наруто только не утруждался регулярными мытьем полов, чисткой унитаза, ежедневной стиркой трусов и прочими мелочами, как он их сам называл. Но его квартира в прямом смысле слова была свалкой, где все лежало черт знает где, черт знает как и черт знает почему. Именно поэтому Наруто уже двадцать минут не мог найти в темноте свечу, которой могло и вовсе не быть. Саске, сидя за письменным столом, с каменным выражением лица наблюдал за тем, как Наруто в который раз роется в шкафчиках, вытаскивая свое небрежно лежащее барахло и перебирая его. Саске наизусть знал каждую вещь, которая находилась в его комнате, и мог даже сейчас по памяти назвать, что и где лежит. И не только в его комнате, но и во всем их доме, даже в квартире Итачи — за эти дни он неплохо запомнил ее обстановку и вещи. Но на самом деле его больше всего раздражало не то, что Наруто не может найти эту несчастную свечу, а то, почему он вынужден это делать. В его долбаной свалке не было штор на окнах, из-за чего они не могли зажечь свет и вынуждены были заниматься этим дерьмом, ползая по полу! — Неужели так сложно повесить шторы, — процедил сквозь зубы Саске: он был в дурном настроении и не желал того скрывать. Это дурное настроение было отчасти и по вине Итачи — плевать, что Саске обещал не обижаться на него за его проклятые слова и неуместные шутки! — а потому оно было особенно отвратительным и опасным. Наруто громко расчихался от пыли, которую сам же и не убирал. Он не вешал штор на окна по одной причине: ему они не нравились и казались лишними. Он любил свет и воздух, да и сама квартира была высоко расположена и надобность в шторах отпадала. Но не сегодня, когда здесь был Саске, и неизвестно, следили ли Анбу за квартирой Наруто. — Нашел! — вдруг объявил тот и кинул Саске через всю комнату свечу. Тот поймал ее, закрепил между книгами, которые подготовил уже двадцать минут назад, и чиркнул спичкой. Оранжево-коричневое пламя полыхнуло яркой вспышкой, похожей на микровзрыв, и тут же по комнате разлился теплый желто-рыжий свет от голубоватого дрожащего огонька, золотистым цветом покрывая белый лист бумаги, лежащий перед Саске. — Больше ничего не нужно? — поинтересовался Наруто, стоя рядом у стола. У него все еще чесался от пыли нос, но он сдерживался, чтобы не расчихаться и не закашляться. Саске, взяв в руки карандаш, покачал головой. — Нет. Можешь идти спать. Наруто, уже переодевшемуся в пижаму, действительно очень хотелось спать: он даже не до конца проснулся от того, как его разбудил Саске. Он почти что силой держал глаза открытыми, как и Итачи сегодня. Наверное, всем в деревне невыносимо хотелось спать этой ночью, но только Саске еще не планировал ложиться на футон: до этого он желал написать последнее письмо своим родителям. Только вот он понятия не имел, что писать и как писать, ведь мысли всегда искажаются, когда пытаешься облечь их в слова, и смотрел в белый лист без малейшего представления о том, что делать, — все, что было в голове, как будто исчезло, оставляя после себя пустоту и чувство отупения. — Так что, Саске, — спросил Наруто, который все еще стоял у стола, — мы пойдем к бабуле Цунаде? Она поможет тебе, я клянусь. Доверься мне. По-другому никак. Я не позволю кому-то из них причинить тебе вред. Ты мне не веришь? Саске глубоко вздохнул и поднял голову. Наруто твердо считал, что Цунаде, узнав обо всем, не допустит того, чтобы с Саске что-то случилось. Об этом он и писал вчера — да, уже вчера, сегодня была ночь четвертого июля — и теперь хотел убедиться, что его поняли. Что ему верят. В его силу и преданность. — Ты мне мешаешь. Проваливай. — Ответь мне, — упрямо настаивал на своем Наруто, сжимая кулаки и твердо стоя на холодном полу босыми ногами. Саске нахмурился. — Да, да! Доволен? — не скрывая раздражения, отмахнулся он. — Иди спать, или хочешь посочинять письма вместе со мной? Хочешь научиться у меня этому искусству? Ну, что, хочешь, я научу тебя писать Сакуре такие письма, что она сойдет с ума и пойдет выжимать трусы? Хорошо подумай, я дважды не предлагаю. — Да пошел ты, — проворчал Наруто, вспыхнув алой краской, но все-таки ушел: тема Сакуры и его симпатии к ней до сих пор очень смущала его как подростка, особенно учитывая то, что его влюбленность или даже любовь оставались пока еще невзаимными. Сердито зашуршало одеяло, скрипнули пружины на матрасе, и воцарилась глухая тишина, которая почти тут же прервалась сонным сопением Наруто: ему сегодня точно приснится Сакура после упоминания о ней, возможно, он даже расскажет, что именно ему приснилось, как это бывало раньше. И они оба будут делать вид, что все по-прежнему, хотя все давно не по-прежнему и не будет никогда. Но самообман иногда сладок, не правда ли? Он иногда дает надежды, да? Пусть даже они такой же самообман. Ведь что еще им остается? Саске покосился через плечо, смотря на его спину. Глупый, глупый Наруто. Такой же глупый, как и Итачи. Как и они все. Какие они все глупые, с внезапным усталым теплом подумал Саске, смотря на своего заснувшего друга. Пойдут ли они к Цунаде? Да, конечно. Конечно, пойдут. Конечно. Конечно. Саске снова повернулся к письменному столу, в который раз сжал в пальцах неудобный карандаш, впивавшийся в кожу своими острыми гранями. Что ему написать родителям? Что в таких случаях пишут им? Как им объяснить то, что он сделает? Как им объяснить то, что он так не хочет расставаться с ними и со своим домом, что он любит их и будет невыносимо скучать? Как им объяснить, что он два года решался на это, что ему было так больно и страшно думать о том, что он расстанется с ними и даже просто со своим домом, деревней? Впоследствии они и так все узнают от Итачи, поэтому нет нужды что-то им рассказывать в письме, но что им написать? Что может их успокоить? Что может заставить их простить его и помнить о нем? Что он может сказать, чтобы они поняли, что ему жаль? Саске запустил пальцы в волосы, до боли сжимая их у корней. Он сидел так пять минут, тяжело обдумывая свои слова, кусая губы, жмурясь, а потом взял обгрызенный карандаш, и все, что вышло из-под него, оказалось никчемной фразой в пару слов: Простите меня, ваш сын. После этого Саске встал и задул свечу. Для этих нескольких слов она и не была нужна, Наруто зря старался, но Саске искренне считал, что сможет сказать что-то большее, сможет что-то объяснить им, однако он физически не смог этого сделать, да и кому это нужно. Наверное, он вообще не имел права что-то говорить своим родителям после того, что сделает. Но пусть они просто знают, с каким трудом ему далось решение покинуть их всех. Пусть они знают, что он всегда будет их сыном, они — его родителями, и если надо, то он вернется с края света, чтобы спасти их от любой маломальской угрозы. Они ведь знают это, так? Запечатав письмо в конверт, Саске снова оглянулся на Наруто. Синий свет от окна продолжал освещать его тело, завернутое в одеяло, особенно его спокойное, расслабленное лицо, которое Саске тщательно рассматривал, склонившись над ним. Он не знал, зачем подошел, зачем нагнулся над Наруто и зачем сейчас смотрит на него, пусто всматриваясь в его закрытые глаза, брови, взъерошенные волосы. Он и так прекрасно знал это лицо и все эмоции, которые оно могло изображать. Но Саске все смотрел на Наруто внезапно потеплевшим, благодарным взглядом, смотрел и думал — почему? Почему он, именно он? Почему он — тот самый единственный, кто остался с ним на этом свете? Он, чужой человек, — тот самый единственный, кто был с ним всегда, кто помогал ему всегда, кто был на его стороне всегда и сейчас остается там же вопреки всему? Почему он, а не мой брат, думал Саске и горько улыбался, смотря на Наруто. Что он мог найти во мне? Что его заставляет не отвернуться от меня и отказаться от того, что требуют все те люди? Что он видит во мне, чего не видят остальные? Что есть у него, чего нет у других — того, что позволяет ему оставаться со мной всегда и особенно сейчас и быть моим другом вопреки их приказам? Почему у Итачи этого нет? Но это вопросы риторические. Ответы на них Саске знать не желал. Есть то, что лучше не знать. Ему достаточно знать то, что он счастлив, что у него есть тот самый единственный друг, благодаря которому все эти два года в нем еще могла жить слабая надежда хоть на что-то. Она не оправдалась, разумеется, как не оправдываются никакие надежды на этом свете, но она помогала Саске жить. И то, чему его научил Наруто вопреки всем сопротивлениям, поможет ему и в дальнейшем. Поможет, сомнений нет. И он будет благодарен Наруто до конца своих дней, пусть даже об этом никто и не узнает. Саске быстро стянул с себя футболку, штаны, аккуратно положил их на стул и, оставшись в одном белье, лег на футон, даже не укрываясь одеялом. Ночь была жаркой, тихой, в огромном окне мерцали далекие теплые звезды, а небо было сине-черным — горячим, глубоким и спокойным, как океан. Саске отвернулся от окна и теперь, не моргая, смотрел в белый потолок, на круглую пыльную и выцветшую люстру. Спать ему этой ночью не хотелось. Он вопреки своему желанию думал о многом. Например, о Скрытом Листе. О Скрытом Листе, из-за мысли расставания с которым Саске мучился в холодном поту и до прокусанных в боли и обиде губах два года. Но теперь в нем все выжжено. И это благодаря тебе же, Скрытый Лист, мой дом, мой мир. Мир, который я и правда когда-то любил. А теперь ненавижу. Мысль о том, чтобы покинуть Коноху, появилась у него еще задолго до того, как заварилась вся эта каша восемнадцатого июня. Восемнадцатое июня было не началом, а лишь концом. Для них, глупых, началом, для Саске — концом всего. Эта мысль пришла ему в голову после того, как два года назад он вернулся домой, как заведенный в ступоре повторяя про себя слова, которые ему сказали люди в звериных масках на лице — они подошли к нему в темноте, сзади, сжали его плечо и развернули к себе, а Саске даже не успел вздохнуть, когда ощутил прижатый к своему горлу кунай. О, они — наверняка его же товарищи, боже мой, какая мерзость, его же товарищи и губят его, как и его же брат — сказали ему очень краткую и жестокую истину, открывшую глаза на правду мира шиноби. Саске понял в тот вечер одну простую вещь: его жизнь теперь пойдет только по двум путям — либо его убьют, либо сделают его жизнь невыносимой и выкинут или заставят уйти самому. Тогда он впервые подумал, что, возможно, у него нет выхода. Кажется, любимая фраза Итачи, так? Он очень неплохо оправдывает ей все, на что не может решиться, или когда совершает ошибку. Надо тоже вооружиться ей. Говорить ее после каждого слова. Хорошая фраза. Итачи знает нужные фразы. Итачи все знает. Но впервые серьезно о том, чтобы уйти из Конохи, Саске подумал тогда, когда очнулся в госпитале и так же смотрел в белый потолок перед собой. Нет, не подумал. Понял, что время пришло, что пора, что другого пути уже давно на самом деле нет — просто решил и ощутил, как с этим решением к нему наконец-то проходят спокойствие и ясность: он все-таки решился на то, о чем думал столько лет, и это было сродни эйфории. Саске думал о том, кого убил, о том, что теперь он сделал то, в чем его напрасно подозревали целых два года — может быть, его и вынудили совершить эти убийства, вынудили его нервы сдаться под давлением, чтобы теперь с чистой совестью сказать, что они подозревали не беспочвенно, и сделать то, чего они хотят, ведь просто так мир шиноби ни о чем не предупреждает, не следит за своими детьми просто так, не угрожает им смертью за любой неосторожный шаг просто так. Тогда Саске окончательно понял, что у него действительно нет выхода, потому что его будут до конца жизни пытаться убить и здесь, и за пределами Конохи, что бы он ни делал, пусть даже он начал бы целовать им ноги и позволил забрать свои глаза и душу: в тот вечер, когда люди в звериных масках вложили в него несколько простых истин, они на самом деле пытались сказать ему о том, что судьба Саске давно решена, и дело лишь в правильном месте и правильном времени. Здесь, в Конохе, он будет в западне, а там, за ее пределами — там он сможет выжить и, возможно, разобраться во всем. Саске знал, что ему никто не поможет, не говоря уже о том, чтобы одобрить его решение или просто понять и принять его. Он был благодарен своей семье за то, что они пытаются что-то сделать и огородить его от опасностей, благодарен Наруто за его веру в лучшее и усилия, которые могут стоить ему многого, но они ничего не могут сделать, они все так же связаны, как и он. Они в такой же клетке, как и он, но он может выйти из нее теперь, когда его глаза открылись, а они — нет. Их этот мир еще принимает, а его — нет. Нет разницы в том, будет Саске нукенином или нет. Он уже им стал, точнее, стал кое-кем похуже, чем просто беглым шиноби — предателем, подозрительным типом и преступником. Конечно, его никто не поймет. Конечно, его никто не простит. Конечно, его будут искать и читать о нем в информации о разыскиваемых шиноби. Но попадать в руки тех, кто хочет задушить его голыми руками в его же доме, Саске не желал. Нет, они не знают его. Он не такой, как Итачи. Не такой, как Наруто. Он не такой, как они все, и никогда не был таким. В его сердце нет той слепой любви к своей деревне и своему долгу и никогда не было: все просто — его любят, он любит; его ненавидят, он ненавидит. Его глаза теперь окончательно открыты, и Саске видит ими так, как не видел никогда раньше — и не позволит никому портить свою жизнь. И если те, кого он любит, по-настоящему любят и его, рано или поздно они поймут все и согласятся с его решением. Саске сделал глубокий вдох и выдох. Хватит. Хватит думать об этом. Нет смысла о чем-то размышлять, когда решение уже принято. Нет смысла терзать себя сомнениями. Терзать себя может только Итачи. Да, только Итачи. У него великий дар терзать себя и своего брата. Саске приподнял свою правую руку и впился в нее мутным взглядом. Ему казалось, что все, что произошло между ним и Итачи час назад, было его очередным больным бредом или ядовитым сном. Но ведь это был не сон, да? Это все было по-настоящему, хоть сейчас в это и не верится? Хоть и кажется, что это было опьянение, фантазия и очередная иллюзия? Иначе его рука не помнила бы прикосновения к теплым рассыпающимся волосам Итачи, к его горящему лицу, к его твердому члену. Нет, это был не сон, в этот раз не сон и не бред, это реальность, он заставил его этой рукой кончить меньше чем за пару минут, он заставил его этой рукой хрипло дышать ему в шею и жмуриться от наслаждения. Господи, это правда. Правда. Саске коснулся правой рукой своего горячего живота, туго сглатывая. Он не раз представлял все то, что сегодня произошло и даже большее, что скрывать, он же сумасшедший, ему можно. Он представлял себе Итачи, особенно его губы и волосы, почему-то именно их — как целует их. И вот сегодня это наконец-то случилось наяву, так неожиданно, сумбурно и странно, что никто из них обоих этого не успел понять, что Саске до сих пор не мог осознать — правда ли это было? Целовал ли он его? Касался ли он его? Любил ли он его так, как хотел? Это правда? Правда. Поэтому его грудь до сих пор высоко и часто поднимается, поэтому его охватывают жар и дрожь, когда он думает об этом, поэтому Саске ощущает себя таким растрепанным, взбаламученным, взвинченным до предела натянутых нервов, и поэтому его рука, ласкавшая его брата час назад, касается его горячего живота, касается ниже, еще ниже, как должна была коснуться его сегодня ладонь Итачи, и… Саске поднял голову и посмотрел на Наруто. Тот спал, развалившись на кровати и свалив одеяло, и спокойно дышал. Его сон был как всегда крепким и здоровым, глядя на него, хотелось так же спать. Саске неохотно отдернул свою руку, хотя ему почти жизненно важно было коснуться себя, с досадой перевернулся на бок и завернулся в одеяло, закрывая глаза. Как бы ему ни хотелось, но трогать себя в одной комнате с Наруто, даже если тот спит, он не собирался. А потому, чтобы хотя бы немного успокоиться, он кончиками пальцев потянул со стула футболку Итачи, в которой пришел, свернул ее в ком и прижал к лицу, вдыхая запах брата, к которому так привык за эти недели. И который больше не почувствует наяву. Саске зарылся носом в футболку и зажмурился, почти с болью проглатывая тугой комок в горле. *** Этот день был еще более прекрасным, чем злопамятное восемнадцатое июня — день, когда все началось для них всех и все закончилось для самого Саске. Сегодня был такой же чудесный летний день, теплый, искристый, ароматный, золотистый и лазурный. Но он, как и восемнадцатое июня, начался с очередного сумасшествия. А во время красного пылающего заката заканчивался еще большим сумасшествием. Но пока до него было еще далеко. Обыск начался ровно в девять часов утра, как будто те, кто его проводил, засекали время вплоть до секунды. Это была экстренная мера, через которую в течение двух-трех дней пройдут они все, как сказал Какаши, который с тремя шиноби из отряда Анбу постучался в девять часов утра в дверь Итачи. В этот раз они осматривали не только комнаты, но и перебирали вещи в поисках чего-то, что укажет на то, что Саске был здесь. Не только здесь, а хотя бы где-нибудь. Но никто не знал, что именно они ищут, тем более само собой разумеется, что у родителей и брата Саске хранятся вещи, которые указывали бы на то, что его нога ступала в стены их домов. Наверное, сама Цунаде понимала, как это глупо, но ее кончившееся терпение и отчаянное желание разобраться со всем раз и навсегда вынудили ее быть решительной и в чем-то безрассудной. Пока Какаши и Анбу осматривали гостиную и кухню, стараясь создать как можно меньше бардака в царстве полупустоты и аккуратности, Итачи зашел в ванную комнату, прикрыв за собой дверь. Ему хотелось уединиться на минуту, чтобы привести себя в должный вид, умыться прохладной водой и наконец-то полностью прийти в себя, ведь он проснулся только тогда, когда в дверь к нему постучался отряд Анбу, то есть почти пятнадцать минут назад. Все это время он спал мертвым сном, так глубоко и крепко, как никогда в этой жизни, а Саске успел уйти. Наверное, он изначально так и хотел сделать. Он — мастер исчезать незамеченным и едва ли не бесследно. Ведь он — отличный шиноби, отец может смело им гордиться. Итачи ополоснул руки, брызнул в свое лицо воду и поднял глаза к небольшому зеркалу, что висело над раковиной. Его взгляд от бледного заспанного лица скользнул к шее, и мокрые пальцы отодвинули край широкой футболки, обнажая небольшое красное пятно, которое оставил ему вчера Саске. Итачи натянул футболку обратно, проглатывая комок в горле, приподнял голову вверх, к потолку, и на ощупь выключил запотевший кран. Сначала он не мог поверить, что то странное горячее мечущееся чувство, сейчас распаляющее изнутри его на вид бледное лицо, действительно то, что он думает. Но это без сомнения были именно они — смущение и стыд, которые Итачи испытывал едва ли не впервые в жизни из-за другого человека. Он сам не до конца понимал, за что ему стыдно: за то, что произошло, или за то, что он ничего не смог сделать, кроме как под давлением чужой руки почти беспомощно зарыться в шею Саске, ощущая его губы на своем виске, впиться ногтями сквозь одежду в его напряженную сильную спину и хрипло дышать, то и дело задыхаясь от колючего наслаждения. Итачи до сих пор не понимал, как и когда это произошло, ведь вроде бы они говорили о серьезных вещах, но уже через минуту ему не дали даже пошевелиться. Ему казалось, что он был под гипнозом — он еще никогда не ощущал себя таким безоружным, безвластным, пьяным и растерянным как тогда, когда Саске целовал его, вжимая в себя. Он абсолютно потерял контроль над ситуацией, потерял голову, рассудок, связь с реальностью, понимание происходящего, а потом его уложили спать, даже не дав прийти в себя и хоть что-то осознать. Но, как бы то ни было, Итачи до сих пор ощущал приливающий к его коже жар, когда вспоминал обо всем, что произошло. Он не жалел, нет. Но ему было странно и пугающе неуютно понимать, что впервые в жизни он был в полной власти Саске без единой надежды даже возразить ему, если бы тот захотел чего-то большего. Боже. Итачи насилу сглотнул. Это было бы слишком. Этого нельзя допустить, нет, об этом даже нельзя думать в шутку. Это совсем неправильно и безумно. Это изменило бы все раз и навсегда. Он не должен был терять контроль, ведь это — его младший брат — брат! — и плевать, что они уже перешли грань даже до того, как впервые поцеловали друг друга не так, как надо. Но Саске прекрасно знал, что делать. Он так двигал своей рукой, что Итачи не успел даже вздохнуть, как кончил. И видят небеса, ему не хотелось думать о том, каким образом Саске, его наверняка все еще невинный маленький брат, научился это делать. Итачи никогда не считал его святым, сам он тоже никогда не был таким, особенно когда в более юном возрасте его тело как будто было не его, и ему приходилось удовлетворять себя в ванной или в туалете едва ли не несколько раз в день, после чего он стыдился смотреть даже в свои собственные глаза и тщательно отмывал с мылом руку. Саске тоже через это прошел, может быть, даже и в свои восемнадцать он продолжает переживать это, может быть, он делал это даже здесь в течение этих двух недель, прямо вот на этом месте, но Итачи никогда не думал об этом и не хотел задумываться и сейчас, однако как только после вчерашнего ему начали приходить в голову мысли, что Саске мог это делать, думая о нем… Итачи раздраженно сдернул с крючка полотенце, отрывисто вытирая свое лицо и руки. Хватит. Сначала это был короткий поцелуй в губы на кухне, потом все дошло до слишком интимных вещей, что потом? Что будет в третий раз? Ничего. Всему есть предел. Но Саске его не знает, а Итачи слишком его любит, чтобы не позволять любить себя так, как хочется его брату. Но в следующий раз такого не будет. Следующего раза вообще не будет. Потому что всему есть предел. — Эй, Итачи, — приглушенно раздалось за дверью вместе с коротким двойным стуком. Итачи с облегчением вздохнул, откидывая со лба выбившиеся из резинки волосы: очень вовремя, хоть что-то отвлечет его от размышления над всем этим безумием. Это был Какаши, и, получив на то разрешение, он приоткрыл дверь в ванную, заглядывая туда. Он был все в той же экипировке шиноби, что и всегда: синие свободные брюки с сумкой для оружия на поясе и на правой ноге чуть выше колена, плотная синяя водолазка со знаком клана Узумаки, жилет, грубые перчатки, протектор Скрытого Листа и сандалии поверх босых ног. Итачи не помнил, чтобы Какаши хоть когда-то был одет в гражданскую одежду: он всегда ходил так, будто вот-вот уйдет на миссию или вот-вот пришел с нее. Возможно, он на самом деле был ежесекундно готов к чему угодно. — Анбу хотят осмотреть ванную, а я предлагаю тебе заглянуть в твою комнату. Мне не хотелось бы осматривать ее без тебя, ты понимаешь, — по-доброму сказал Какаши, улыбаясь под маской. Итачи кивнул. — Конечно. Кровать в спальне была идеально собрана, судя по всему, Саске успел навести полный порядок до того, как ушел: даже у самого Итачи не было никогда такого порядка. Впрочем, с возрастом младший брат становился все более склонным к перфекционизму и абсолютному порядку во всем, хотя в детстве едва ли мог этим похвастаться. Интересно, когда он ушел? Ночью? Куда? Итачи догадывался, кто мог пока укрыть его младшего брата, но когда же он перестанет прятаться? Ведь он же перестанет, не об этом ли он говорил вчера? — Прости, все это так бестактно и неприятно, — сказал Какаши, когда они остановились посреди комнаты, оставшись наедине. В спальне нечего было осматривать за исключением одного-единственного платяного шкафа, у которого и присел Какаши. Кровать и простой столик у нее никого не интересовали. — Я все понимаю, — просто ответил Итачи. — Не беспокойся и делай свою работу. — Ты меня смущаешь таким великодушием, я его не заслужил. Но если тебя это утешит, то могу сказать, что завтра будут обыскивать и меня, — усмехнулся Какаши, открывая створки шкафа. Итачи вежливо улыбнулся в ответ. В обыске не было ничего оскорбительного и унизительного, это была обычная процедура для всех них, и Итачи сам не раз участвовал при обысках тех шиноби, с которыми каждый день работал, ел из одного блюда на миссиях, спал в одном гостиничном номере, и все относились к этому с пониманием, с готовностью помочь своим участием и с полным осознанием того, что это не обвинение и не недоверие, а лишь мера предосторожности. Кроме того, Итачи знал, что у него ничего не найдут. Вещей Саске здесь не было: ни оружия, ни одежды, ни бытовых предметов, ни грязного окровавленного постельного белья, ни подозрительно разложенных на тумбе лекарств. Никаких вещей Саске здесь не было и быть не могло — даже раньше он ничего не оставлял тут. Какаши лениво перебирал одежду Итачи. По его неспешным движениям было видно, что он делает это только потому, что надо, а не по собственному желанию. Вероятно, Какаши специально решил заняться этим сам, чтобы окончить обыск как можно скорее. Он аккуратно вытаскивал одежду Итачи, складывал ее на рядом стоящей кровати и брал в руки другую вещь, и так без конца, но скоро все должно было закончиться: у Итачи было мало вещей, а кроме них в шкафу ничего не лежало. — У тебя мало одежды с клановым гербом, — вдруг заметил Какаши, доставая очередную белую футболку или что это еще было. Действительно, Итачи, в отличие от своего брата, с гордостью носившего фамильный герб, почти не надевал одежду с веером Учиха. Обратное ему всегда казалось странным, хотя отец часто критиковал его за это. — С гербом все осталось у родителей, — ответил Итачи, а Какаши тем временем развернул его белую футболку, которая на удивление обоих оказалась не футболкой. Этот смятый белый ком, лежавший на самом дне шкафа, был белым медицинским халатом. Простым халатом с огромным бурым пятном засохшей крови посередине. Какаши в изумлении смотрел на халат. Итачи смотрел не в меньшем удивлении и ступоре, постепенно с ледяным оцепенением начиная осознавать, что он совсем забыл, черт, он же совсем забыл о том, что Саске пришел к нему, истекая кровью, в белом медицинском халате, который украл из госпиталя и вымочил после этого в воде и медицинском спирту. Как это было давно. Очень давно. И когда-то давно, восемнадцатого июня утром Саске выпрыгнул из окна третьего этажа госпиталя в белом медицинском халате — мокром от воды и спирта. Он упал на землю, едва ли не подвернув ногу, рана на животе открылась, и кровь из нее огромным толчком вылилась наружу. На этот белый халат. На землю с запахом пыли и жасмина. На дорогу, позолоченную солнцем восемнадцатого июня. Саске было больно. Он был в горячке. Кровь лилась из него на этот халат. Он затыкал им свой распоротый живот. Какаши безмолвно взглянул на Итачи, и взгляд его широко раскрытого правого глаза говорил то, о чем он думал в этот момент. Они пару секунд молча смотрели в глаза друг друга, и Итачи вдруг с изумлением понял, что Какаши собирается смять халат обратно и спрятать его, но не успел: в этот момент в комнату вошли три шиноби из отряда Анбу с отчетом о том, что ничего не было найдено, но они так и не произнесли этого, когда с не меньшим шоком обнаружили Какаши, державшего на вытянутых руках окровавленный медицинский халат. К сожалению, слова Шизуне о том, в чем был Саске в момент побега, все знали наизусть. *** Какаши плотно закрыл дверь на кухню и подошел к окну, отодвинув шторы. — Сколько Саске был у тебя? — в лоб спросил он, повернувшись к Итачи. Тот сидел за обеденным столом, переодевшись и ожидая того, когда за ним придет отряд Анбу. Те три шиноби, упаковавшие медицинский халат в белый пакет, отправились за другим отрядом, который отвел бы Итачи в комнату допроса. Какаши оставили наблюдать за ним. На кухне, выходящей окнами на запад, все еще царила прохладная утренняя тень, время шло к одиннадцати. Никто не знал, когда успели пролететь почти два часа. О стекло окна стучали разлапистые ветки слив, тяжелые из-за наливающихся на них плодов. Когда Итачи открывал окно в сентябре, его кухня наполнялась запахом их сладкого сока, пыли и золотистого осеннего солнца, а некоторые перезрелые сине-красные сливы падали на его подоконник. — Это уже допрос? — спросил Итачи, но вопреки всему при этих словах он с сожалением, беззлобно улыбнулся. Он сам виноват, что забыл — а шиноби ничего не должен упускать из виду — о такой глупой вещи, как этот грязный халат, который Саске в горячке стянул с себя, забившись в угол его шкафа. Теперь он пройдет все допросы, которые должен будет пройти и его младший брат, и, возможно, даже проникнут в его сознание с помощью техник клана Яманака и узнают очень и очень интересные вещи, которые произошли за эти две недели. Ведь вряд ли теперь Итачи будут верить на слово, гораздо проще проникнуть в его голову, и в этом не было ничего особенного, ему скрывать нечего, только вот после вчерашнего… Итачи старался не думать об этом. Какаши взял стул и сел на него так, что спинка того оказалась между его ног. — Нет, Итачи. Я знаю, что из тебя все равно выбьют всю информацию, но я хочу поговорить с тобой, как твой, — Какаши замялся. Вероятно, он хотел сказать «как друг», но передумал и сказал: — Как твой товарищ. Как человек, которому Саске тоже дорог и небезразличен. Так сколько он был у тебя? Мне просто интересно, сколько ты устраивал этот спектакль. — Он пришел в тот день, когда сбежал, а ушел сегодня ночью, потому что как-то узнал об обыске, — ответил Итачи. — Догадываюсь, как, — Какаши небрежно скрестил руки на груди. Он выглядел очень серьезным и даже строгим, жестким, но Итачи вопреки тому чувствовал себя с ним спокойно, уверенно и раскованно, потому что знал, что Хатаке Какаши не тот человек, который хоть когда-нибудь пожелает ему и тем более Саске зла: все знали, что Саске был его самым любимым учеником, в которого он искренне вложил много сил и думал о нем, как о собственном сыне. — Куда он ушел? Итачи усмехнулся. — Хороший вопрос, — пожал он плечами, — хотел бы я тоже знать. Хотя я догадываюсь, куда. Думаю, ты тоже догадываешься. Какаши кивнул. О том, какой из хвостатых замешан в этом деле, долго думать не приходилось. Но пока они держали эту мысль безмолвно и только между собой. — Вы говорили о том, что случилось? О чем Саске думает? — Говорили, — ответил Итачи. — Прости, но я не буду останавливаться на этом сейчас, Саске все расскажет сам. Какаши приподнял бровь. — Сам? — с сомнением уточнил он. — Сам, — кивнул Итачи. — Он не будет больше скрываться от Анбу и Хокаге. Какаши расцепил руки и оперся локтями о спинку стула, внимательно, пристально смотря на Итачи. — Это он тебе так сказал? — все еще с сомнением допытывался он. — Именно эти слова? Слово в слово? — Нет, — покачал головой Итачи. — Он сказал, что принял верное решение. А других верных решений нет. Ты же знаешь. Какаши тяжело вздохнул и устало покачал головой. — Мне не хочется утверждать то, что я знаю твоего брата лучше, чем ты, потому что это скорее всего не так. Но я точно знаю, что Саске всегда четко и прямо говорит то, что он хочет. Не в его манере выражаться пространно и неясными намеками. Это, скорее, относится к тебе. Если бы он решил сдаться Анбу, он сказал бы это именно этими словами. Ты уверен, что он не имел в виду другое решение? Не думаешь, что ты ищешь в его словах подтекст, которого там нет и быть не может? — спросил Какаши. Итачи спокойно взглянул на него. — Саске все понимает, никаких других решений нет, поэтому и никаких подтекстов тем более нет, — возразил он. После этого они с Какаши снова замолчали. Время медленно шло, почти текло, как расплавленный сахар по сковороде. На кухне царила глухая тишина, а отряда Анбу все еще не было, и сливы продолжали настойчиво стучать в окно ветками с еще зелеными плодами, когда Какаши все-таки встал со стула и открыл его, впуская гибкие зеленые ветви в дом. С улицы сразу хлынули звуки жизни, парной воздух с шумом ветра и запах пыли, запах травы и деревьев, запах каких-то неизвестных садовых цветов, запах лета, запах солнца, запах отличного дня, который снова оказался ужасным. — Тебе надо было сказать мне о том, что Саске здесь, — наконец, сказал Какаши, присаживаясь на широкий крашеный подоконник. Итачи только лишь вздохнул, поднимая глаза. — И что бы ты сделал? — устало спросил он. — Никто из нас ничего не мог сделать. Даже я, даже его семья, друзья. Мы бы только смотрели и ничего бы не могли сделать. — Да, возможно, ничего бы и не сделал, — согласился Какаши. — Но этой идиотской ситуации, что сейчас, точно бы не было. Итачи обхватил рукой свой левый локоть и тоже посмотрел в окно, на зреющую сливу, что шелестела под ветром и готовилась краснеть под лучами сентябрьского теплого и мягкого солнца. — Я был одновременно и врагом, и другом своего собственного брата, — тихо сказал Итачи. — Своего родного брата, понимаешь? Во мне все это время боролись два этих чувства, и я сам не знал, что во мне победит. Даже сейчас не знаю. Я до сих пор его враг. Я буду допрашивать его и судить. Я. Я, его брат. И как я мог сказать кому-то еще о Саске, раз даже не был уверен в себе самом? Как я мог доверять кому-то, если не мог доверять самому себе? Ты не знаешь, как это отвратительно, — закончил Итачи и снова взглянул в глаза Какаши. Тот устало тер подбородок, его движения были ленивыми и отрешенными, как будто на автомате, а смотрел он куда-то сквозь пол. — Я не виню тебя ни в чем, Итачи, — вдруг сказал Какаши. — Не имею права это делать. Я понимаю тебя. Я не должен этого говорить, — грустно усмехнулся он, — но ты поступил правильно. Ты поступил, как должен был поступить его старший брат. Кем бы мы ни были, мы в первую очередь просто люди. И в первую очередь надо поступать по-человечески, когда это возможно. Не хочу лгать и кидаться громкими словами, чтобы успокоить тебя, но в твоей ситуации я сделал бы то же самое. Саске дорог мне, и я могу представить, насколько он дорог тебе, насколько он тебе дороже, чем мне и нам всем. Иногда начинаешь ненавидеть в себе шиноби, правда? — попытался улыбнуться Какаши, и Итачи кивнул, не в силах улыбнуться в ответ. — Правда. Правда, и это самое ужасное, то, чего не должно быть ни в одном сердце ни у одного шиноби на этой земле. — Ладно, — Какаши внезапно бодро и энергично встал с подоконника, снова отворачиваясь в окно, но уже с привычной легкостью и непринужденностью в движениях. — Я не думаю, что у тебя будут большие проблемы, твое положение поймут. Ты не предавал никого и делал все, что было в твоих силах старшего брата и шиноби. Ты обманул доверие госпожи Цунаде и солгал, но кто из нас не совершал ошибок? В любом случае все зависит от Саске. Если он подумает о тебе так же, как и ты о нем, и вовремя сдастся, то ты избежишь огромное количество ненужных тебе проблем. Итачи ничего на это не ответил. Ему тоже хотелось самому думать, что все будет именно так, но обманывать себя смысла не было: кто знает, как на самом деле поступит Саске. Кто знает, что видит он в качестве верного решения. Но что об этом говорить, об этом надо было думать вчера, а не поддаваться на ласки Саске. Остается лишь надеяться на его благоразумие. — За тобой пришли, — тем временем сказал Какаши, по-прежнему смотря в окно сквозь ветки слив: к дому подходили четыре шиноби в звериных масках Анбу. Не дожидаясь лишних просьб и приказов, Итачи все так же молча встал со своего места. Утро четвертого июля подходило к концу, оставались день и вечер с его красным пылающим закатом. Но до них еще надо дожить. *** В тени не было прохладнее, чем на солнце, но здесь, под козырьком крыши оно хотя бы не резало безжалостно глаза и не пекло макушку, на которой скоро можно будет жарить барбекю с паприкой, которое любил толстяк Чооджи. Шикамару тоже его любил, что скрывать, но вчера вечером, когда Асума предложил сводить их всех в закусочную за свой счет — все, как они любили, — оно не лезло ему в глотку даже под аккомпанемент стакана с яблочным соком. У Шикамару давно не было такого отвратительного настроения, он даже не знал, что способен на него. Он курил уже, кажется, вторую сигарету подряд, все еще стоя под козырьком, спасавшим его от солнечного удара. Еще вчера вечером он ощущал, что сегодняшний день будет не из легких; отец, перед сном попивая крепкий зеленый чай с жасмином, сказал ему о том же, и не надо было спрашивать, какие приметы на этот раз помогли ему это определить, потому что их было две, и они были ясны как день: завтрашний обыск и кислое лицо Шикамару по этому поводу. Ему очень не хотелось, чтобы этот день когда-нибудь наступал, возможно, он даже ожидал, что во время сна на него обрушится крыша их дома, и ему не придется участвовать в этом дерьме. Но, конечно, этот день наступил, потому что крыши обрушаются очень редко, а проблематичные дни не так-то просто избежать. Шикамару потушил об обувь сигарету, которую даже не докурил. А потом на автомате достал из помятой пачки еще одну и даже чиркнул зажигалкой, когда сказал себе, что он, черт побери, пришел сюда не курить, а вправлять мозги Узумаки Наруто и его кретину-другу Учихе Саске по огромной и сердечной просьбе Хатаке Какаши, который каким-то образом догадался об их милом совместном предприятии. Поэтому, пройдя мимо первых двух квартир, Шикамару остановился у третьей и ударил по ней кулаком два раза. Было три часа дня, и Шикамару чертовски не любил это время суток, особенно летом и особенно в жару. В эти часы все лениво затихало и неподвижно замирало в дневной духоте, даже сама природа с животными и ветром, и так хотелось оставить все дела на потом, на шесть часов вечера, на семь часов, когда сонливость схлынет, жизнь продолжится, но сегодня ему это вряд ли позволят сделать. Наруто не открывал, и Шикамару, сам не замечая того и все-таки закуривая третью по счету сигарету, нахмурился. Неужели этого идиота нет дома? Быть такого не может. Не сегодня уж точно, а тем более не тогда, когда у Шикамару едва ли не впервые за много лет не было ни грамма проклятого настроения. — Эй, открывай, придурок! — крикнул он, снова ударяя по двери, но на этот раз уже несдержанней и сильнее. — Это я, и я один. А у кого будет хорошее настроение после всего этого? Шикамару впервые участвовал в обыске, а тем более впервые руководил чем-то настолько… грязным? Да, наверное, именно так. Он проводил этот самый обыск не где-то, а в доме Саске, у его родителей, у его отца, которого они вчера встретили и от которого скрыли, что сегодня в десять утра их ждет большой сюрприз. Фугаку отнесся к обыску не так спокойно, как это сделал Итачи, хотя он также ничего не возразил, не прогнал отряд, не обрушил на них всю ярость этого мира, но ему не надо было ничего говорить: его глаза и лицо говорили сами за себя, а Шикамару, смотря в них, ощущал себя ничтожеством, преступником и вором. Может быть, еще даже извращенцем в какой-то мере. Еще большим ничтожеством и извращенцем он ощущал себя тогда, когда в присутствии Микото обыскивал ее вещи, потому что Фугаку отказался участвовать в обыске, считая это оскорблением, и сидел в своей приемной, о чем-то разговаривая с двумя членами Анбу. Микото была на удивление улыбчива и относилась с пониманием даже большим, чем было у Итачи. Более того, она, зная самого Шикамару и его родителей лично, предлагала ему перекусить, и Шикамару в этот момент хотелось одного: задушить голыми руками Саске и Наруто за то, что они вынуждают эту невинную и благороднейшую женщину проходить через такое унизительное испытание, как обыск, достойно, без раздражения и искренне ведя себя как хозяйка своего дома. Как только у такого проблематичного ублюдка, как Саске, может быть такая замечательная мать? Она не заслужила такого сына. Но около двенадцати дня, когда обыск в поместье родителей Саске подошел к концу и предстояло еще обыскать другие семьи Учиха, пришли шиноби из Анбу и сказали о том, чем закончилось сегодняшнее предприятие у Итачи. Шикамару в свою очередь подумал, что они оба, Итачи и Саске, не заслужили такую мать. Весь остаток дня, почти до половины третьего он занимался тем, что писал отчеты о проведенной работе и думал о том, что после этого вернется домой, с головой окатит себя ледяной водой и ляжет спать как минимум до восьми часов вечера, пока не спадет жара и не утихнет очередное сумасшествие, но Какаши, которого он встретил у порога Цунаде с отчетом на руках, по-дружески дал ему новое задание. И вот теперь Шикамару не по-дружески стоит здесь с третьей сигаретой во рту, вспоминая добрую и невероятно красивую улыбку Микото, а никто из этих двух подонков не открывает ему, черт их дери! — Черт, Наруто, блять! — снова крикнул он и постучался уже ногой, и плевать, что это беспардонно и Шикамару никогда не позволял себе такого, плевать, блять! После того, через какую грязь он прошел сегодня, плевать! И никто и никогда больше не заставит его участвовать в обысках, и пусть говорят все, что хотят, — плевать! Наконец, дверь изнутри глухо треснула, раздался скрежет замков, и в приоткрывшейся щелке появился Наруто, точнее, половина его белого как полотно лица и голубой глаз, смотрящий подозрительно и вопрошающе. — Выйди, — без предисловий отрезал Шикамару голосом, как будто собрался кого-то избить, и Наруто также без предисловий вышел, прикрывая за собой дверь и прижимаясь к ней спиной. Он, стоя босыми ногами на грязном бетонном полу и одетый в свою домашнюю растянутую одежду с засохшей на ней белой ниточкой зубной пасты, все еще выглядел серьезным и подозрительным. — У меня нет времени тебе что-то разжевывать, — сказал Шикамару, затягиваясь сигаретой и выпуская изо рта редкий горький дым. Нет, Наруто был все же прав, это и правда успокаивает. Не совсем так, как хотелось бы, но создает хотя бы видимость того. — У Итачи нашли сегодня окровавленный медицинский халат, в котором был в день побега Саске. Теперь Итачи в комнате допроса, который начнется сегодня в восемь вечера. Какаши просил передать, что если твоему идиоту-другу не плевать на его брата, то пусть прекращает прятаться по углам как таракан и приходит к госпоже Цунаде. — Итачи? Итачи будут допрашивать? — в неверии переспросил Наруто, круглыми от ужаса глазами всматриваясь в лицо Шикамару. — Допрашивать, копаться в его сознании, памяти и так далее, — небрежно ответил тот, раздраженный тем, что в голове Наруто осталась информация только касаемо Итачи, а не его идиота-брата. — Поэтому собирайся. Шевели задницей. Бери этого кретина или не бери его, мне плевать, но мы сейчас же идем к госпоже Цунаде и рассказываем ей обо всем. Наруто нахмурился, стискивая руки в кулаки. — Но… — начал было оно, как Шикамару не выдержал и крикнул: — Хватит уже! Ты совсем, блять, тупой?! Блять! Наруто поджал губы, но лицо его вопреки всему было понимающим. Он опустил взгляд вниз, к босым ногам, и его голубые и по-взрослому серьезные глаза говорили о том, что с каждой минутой он осознавал все с большей ясностью и тошнотворной горечью. А особенно четко и болезненно Наруто осознавал то, что тянуть больше нельзя, и тот узел, завязавшийся еще восемнадцатого июня, пора разрубить им всем. Им всем. Всем, кому Саске доверяет и кем дорожит. Здорово, не правда ли? Шикамару вздохнул и бессильно зарылся рукой в и без того растрепанные волосы. — Эй, слушай, — уже спокойно сказал он. — Прости, что я кричу и говорю все в лицо, но по-иному до тебя не достучишься. Я не друг Саске, никогда им не был и не буду. Он мне вообще не нравится, но я согласился помочь ему, потому что он — один из нас, и потому что он твой друг, а ты — мой друг. Поэтому ты должен понимать все. Так дальше продолжаться не может. Саске ведет себя как ребенок. Ты видишь, сколько проблем он принес? Ладно бы, только себе, черт бы с ним, но он втянул в это своего брата, своих родителей, весь свой клан, нас с тобой, своего учителя и остальных. Раз ты его друг, так вправь ему мозги, вроде бы этим должны заниматься друзья. Мы не помогаем ему тем, что потакаем его глупостям. Ты видишь, во что все вылилось? А все из-за того, что мы сразу не взяли его за шкирку и потащили к госпоже Цунаде. Давай, я жду тебя, — Шикамару потушил сигарету и встал к стене, скрещивая руки на груди. Наруто молча кивнул, но кивнул скорее самому себе, чем Шикамару. Ватными пальцами он дернул дверь на себя и попятился в ее проем, пока совсем не зашел в квартиру, снова запираясь изнутри. Какое-то время он стоял столбом, бестолково смотря в свою дверь, пока его локоть не сдавили чужие ледяные пальцы. — Черт! — вздрогнул Наруто и резко обернулся, встречаясь с темными глазами Саске, в упор пронизывающими его насквозь. — Ты меня напугал, датте байо! — Я совсем забыл о том халате, — вопреки всему спокойно и даже как будто безразлично сказал Саске. Но этот тон был чудовищно обманчивым и выдавал с головой то, что сейчас чувствовал Саске, в сто раз сильнее, чем если бы он прозвучал подавлено. Наруто, хмурясь, с горьким чувством в груди смотрел на своего друга, который, конечно, от начала и до конца подслушал их с Шикамару разговор. Но это было даже к лучшему, потому что он понимал, что не знал бы, как сказать Саске обо всем. Какие слова он пытался бы подобрать? Или же заявил бы обо всем прямо? Как Шикамару несколько раз приправил бы свой доклад словами «тупой» и «блять» для большего смысла и глубины? Они взрослые люди, они умеют говорить обо всем прямо, особенно они оба, но ведь это не очередная едкая шутка, придирка или рассказ о сне про Сакуру в нижнем белье или о стояке после этого, ведь речь идет о его старшем брате, о судьбе и чести того. — Не обижайся на Шикамару, он на самом деле… «Он на самом деле не думает о тебе так», — хотел сказать Наруто, но все-таки проглотил эти слова и промолчал, потому Саске лучше всех знал, что на самом деле думает о нем Шикамару и все остальные. И более того — ему было плевать на это, как и всегда. Когда его волновало, что о нем думает кто-то, помимо его собственной семьи. — Он прав, Саске, — продолжил Наруто, смотря на того. — Ты должен помочь Итачи, как он помог тебе. Ты же все равно хотел все рассказать бабуле Цунаде, поэтому нам надо идти. Саске… — Заткнись уже, — тихо сказал тот, но он сказал это не так, как говорил обычно, когда был раздражен, недоволен, утомлен или просто пытался разозлить, вывести Наруто из себя, но без злого умысла, по-дружески забавляясь над ним и его смешной взрывной реакцией. Он сейчас сказал это так, что Наруто послушно замолчал, пристально всматриваясь в лицо своего друга и даже не думая о том, чтобы что-то возразить на его «заткнись». — Хорошо, я приду, — наконец, со все той же странной интонацией в голосе согласился Саске, но Наруто это не успокоило, потому что слишком спокойно и просто Саске принял это решение — у него не было обыкновения так быстро сдаваться, даже в таких ситуациях, но в чем же тогда был подвох? — Но я приду позже, вечером, у меня есть несколько дел. И я хочу продумать, что скажу. Иди с Шикамару к Цунаде и попроси, чтобы они пока ничего не делали с Итачи, я приду к ним вечером. Если меня не будет до девяти, то пусть делают то, что должны. Я тебя попрошу только об одном: отдай завтра моим родителям письмо, которое я оставил у тебя на столе. Я могу даже сказать «пожалуйста». Хочешь, да? — внезапно улыбнулся Саске той самой улыбкой, с которой обычно в хорошем настроении забавлялся над своим другом или даже над Итачи. Наруто с облегчением вздохнул, когда увидел его улыбку. Он не мог сказать, что она его успокоила или развеяла смутные подозрения непонятно насчет чего, но что-то в этой улыбке было, раз горечь, сводящая челюсть последние пять минут, отхлынула куда-то вниз, к желудку. — Ничего я от тебя не хочу, придурок, — подчеркнуто небрежно ответил Наруто. Пока он натягивал на себя свой дурацкий оранжевый комбинезон, без стеснения расхаживая при этом по дому в одних зеленых трусах, Саске снова сел на пол за чайный столик, где они с самого утра занимались тем, что чистили и точили все оружие в доме — обычное занятие, к которому они прибегали, когда было особенно скучно или же попросту тревожно. Обычно они занимались этим дома у Наруто по двум причинам: во-первых, Саске не любил водить к себе кого-то, потому что считал, что это причиняет неудобство родителям и брату, а, во-вторых, у Наруто было очень много завалявшегося оружия. Сегодня они даже обнаружили катану, которую ему в качестве благодарности подарил после миссии один из ее заказчиков. Саске тоже был на том задании, но его ранили в первый же день отравленным кунаем, и весь остаток миссии он пролежал в гостинице, пытаясь не отправиться на тот свет — слава богу, что его семья об этом так и не узнала. Но подаренная Наруто катана так и пролежала четыре года без дела в углу шкафа, тупая и пыльная. А теперь она сверкала в руках Саске, который ее вычистил и наточил, как лезвие бритвы. Поправив перед зеркалом свой протектор, Наруто вдруг увидел на тумбе протектор Саске, который лежал у него все это время, все эти недели. Он был немного пыльным, хотя Наруто старался ухаживать за ним и беречь его. Он взял его в свои руки, с секунду посмотрел на него, впился пальцами в его металлическую часть, а потом обернулся и положил протектор на чайный столик, рядом с Саске, хотя тот даже и не поднял головы, продолжая заниматься оружием. Наруто же промолчал, снова отворачиваясь. Уже на пороге комнаты он обернулся в последний раз. У него до сих пор странно першило горло, и что-то в кончиках пальцев нашептывало ему о том, что он делает сейчас нечто, о чем потом пожалеет. Но, твердо сказав себе, что все будет в порядке, Наруто глухо произнес на прощание: — Мы будем ждать тебя. Все будет хорошо, бабуля Цунаде защитит тебя и Итачи. Я тоже не позволю им тронуть тебя. Никому не позволю. Надень свой протектор, когда пойдешь к нам. Ты — шиноби Конохи. Ты достоин носить эту вещь с гордостью. Ты один из нас, и мы с тобой, покажи им это. Поэтому не забудь про свой протектор. Хорошо? — Да, — отрешенно ответил Саске, даже не поворачиваясь. Он точил еще один кунай и внимательно вслушивался в его звон и скрежет, полностью погружаясь в это занятие и отвечая не слушая, на автомате. Возможно, если бы его спросили о том, хочет ли он раздеться догола, засунуть в задницу морковь с ботвой и пройтись так по Конохе, он бы тем же голосом ответил: «Да». Наруто уже почти успел отвернуться, все еще тяжело переваривая комок в горле, как услышал твердое и спокойное: — Спасибо. Саске сидел все так же, Наруто видел его лицо в профиль. Оно было пустым и неулыбчивым, но его голос говорил сам за себя. И он говорил, что на это «спасибо» ничего не стоит отвечать. Оно слишком искреннее, вымученное, чистое и настоящее, чтобы портить его ответными словами или любыми другими звуками, да даже улыбками. «Спасибо» Саске весит слишком много, чтобы пробовать поднять его взаимными благодарностями или шутками. Его «спасибо» не пустой звук. Оно самое ценное и теплое, что мог сказать Саске в этой жизни Наруто. Тот это знал. Поэтому ничего не ответил. Ведь они лучшие друзья, и им не надо ничего лишний раз отвечать друг другу. Только когда Наруто ушел, хлопнув дверью и повернув ключ в замке, Саске, не глядя, отложил оружие в сторону. Вот, значит, как. Вот, значит, как, думал Саске, отрешенно касаясь пальцами своих сухих и теплых губ. Наверное, он бы хотел сейчас как-то излить свои эмоции, криком или перевернув ногой стол, но после всего он ощущал себя абсолютно пустым и бесчувственным. Как глыба льда. Как холодное зимнее небо. Как черная вода океана. Он ощущал себя так не потому, что устал, хотя это было и так. Нет. Всего лишь потому, что Саске давно все решил для себя. Давно попрощался со всеми. Давно понял, что ждет его дальше. Давно похоронил в себе шиноби Скрытого Листа и все будущее, что могло ждать его тут. Это было ужасно, трудно, но он это сделал и не жалел о том. Это они все еще не могут смириться и продолжают беспомощно барахтаться в стоячей воде, пытаясь не утонуть, а он — он уже давно по другую сторону жизни. Он видит их так далеко. Почти не видит. Почти не слышит. А они его совсем не понимают, и это не их вина. Просто Саске уже не с ними. Вот и все. И это даже и не его вина, потому что его самого оторвали от них, его изгнали, его толкнули в бездонный океан, а он просто доплыл до другого берега, пытаясь не утонуть и выжить. Отлично. Теперь о том, что этих губ касались не только его пальцы, но и губы Итачи, мягкие и горячие, будут знать не только они вдвоем. Саске, продолжая до боли сильно, до крови давить ногтями на свои губы, запрокинул голову назад, ощущая мгновенно налившуюся тяжесть в затылке, и спокойно закрыл глаза. Что там говорил Наруто перед уходом? Что-то о протекторе? Что-то о том, что Цунаде поможет? Да, поможет. Поможет, жестоко усмехнулся Саске, убрал свою руку ото рта, вернул голову в прямое положение и снова вернулся к оружию перед собой, с полной концентрацией отдаваясь его звону. Кажется, теперь у него окончательно нет выхода. Нет выхода из выхода, который он нашел, вернее. Раз так, то он не будет больше мучить себя размышлениями о том, что ему делать. И так ясно, что ему делать. Если ему нужно прийти к ним ради Итачи, Саске сделает это, потому что не позволит им влезть в его голову и увидеть то, что никто не должен видеть и знать, Саске ведь заботливый младший брат, к слову. Он придет к ним без колебаний, он их давно не боится, он и сейчас не колебался, когда думал об этом, когда окончательно решил все для себя — жертвовать большим или меньшим, какая ему уже разница, с восемнадцатого июня разницы никакой нет, — поэтому спокойно точил оружие, не отвлекаясь на посторонние мысли, а комок ужаса, который подкатил к нему, когда он услышал Шикамару, теперь растворился, уступив место ледяному хладнокровию. Он сделает это. Он придет к ним. Саске больше не будет прятаться от них. Ему уже давно все равно, и это они думают, что ему не все равно. Он покажет себя им, как они хотели все это время. Но только ради Итачи. Он сделает это только ради Итачи. Все-таки тот должен понять, что значит для своего младшего брата. А поэтому Саске слепо потянулся за своим протектором через весь стол, взялся за него, сжал сильно и крепко, почти до боли. Но с еще большей болью, почти обжигающей, от которой хотелось разрыдаться или закричать, Саске сжал в другой руке только что остро отточенный кунай. И ему пришлось до крови закусить губу, чтобы вновь овладеть собой. День плавно перетекал к вечеру, подходя к четырем часам дня. Четвертое июля близилось к своему закату, которого так сильно ждал Саске. *** Четвертое июля должно было закончиться через четыре часа. До семи вечера Итачи проводил время в одиночной камере, где обычно держали подозреваемых, обязанных пройти допрос. Цунаде ни разу не приходила к нему за это время, но до него доходили слухи, что она была в гневе, узнав обо всем. Однако Итачи знал, что она была в ярости не из-за самого его поступка, который понимала и о котором, скорее всего, в глубине души всегда подозревала, а из-за того, что он все это время молчал. Его молчание, недоверие и ложь никто не мог понять. Особенно Цунаде. Возможно, для нее это было почти оскорблением. Она со временем забудет о нем, может быть, уже забыла, но ее это сильно задело. Один раз в камеру принесли еду: стакан воды и жидкий суп из крупы и корнеплодов. Вопреки всему Итачи не встретил осуждения в глазах шиноби, дежуривших у его камеры и принесших ему обед. Какаши был прав: все безмолвно понимали то, что он — старший брат Саске, который поступил так, как должен был поступить любой брат, любой близкий родственник. Должен ли он это был сделать как шиноби — другой вопрос, который они вечером будут обсуждать, но то, что как старший брат он выполнил свой долг, не вызывало в окружающих ничего, кроме горького и почти стыдливого понимания. Но это не помогло избежать того, что Итачи сейчас сидел в комнате допросов Скрытого Листа. Не самое приятное место в деревне. Наверное — самое неприятное место в мире вообще. Да и люди не слишком приветливы. Члены Анбу и то больше походят на счастливчиков, чем те, кто работал в отделе допросов. Поэтому никто не хотел посещать это место по доброй воле лишний раз. Саске тоже прекрасно понимал, как встретят его здесь. В глубине души Итачи даже улыбался тому, что сейчас находился здесь немного в другой роли, чем обычно: какая ирония, ведь раньше он и сам принимал участие в допросах, хотя никогда не числился в этом подразделении. Но он не раз сидел с другими шиноби на противоположном конце комнаты под приглушенным, почти серым светом лампочки, и допрашивал подозреваемых. Иногда им приходилось применять силу. Особенно это любил Ибики. Итачи не принимал в этом участия, он должен был лишь записывать показания и составлять отчеты, пока Ибики разрисовывал пол кровью из разбитых носа и губ подозреваемого. Иногда он настолько входил в раж, если допрашиваемый был особо молчалив, что тот терял сознание намного раньше, чем планировали окончить допрос. Смотреть на это было не самым приятным занятием, поэтому Итачи всегда старался как можно реже соглашаться на подобного рода миссии. Теперь он сам сидит на этом злосчастном металлическом стуле, привинченном к белому кафельному полу — чтобы легче было отмыть с него кровь, — и терпеливо ждет, когда те, с кем он был раньше по другую сторону, будут задавать ему вопросы. До рукоприкладства дело не дойдет, нет. Он свой, он не преступник класса S, не предатель и даже не арестант по-настоящему. Но тем не менее. Однако Итачи был абсолютно спокоен и не ощущал себя оскорбленным. Он с самого начала знал, чем может закончиться эта история, и ему нечего было скрывать, тем более Саске сам придет к ним и расскажет обо всем: Цунаде, узнав об этом от Наруто и Шикамару, отдала приказ о том, чтобы допрос Итачи отодвинули даже не на час до девяти, а на четыре часа до полуночи, пока не начнется пятое июля. Даже если Саске опоздает и явится завтра, и Итачи допросят, то что с того? Обычная процедура, и Итачи ее спокойно ждал, наконец-то готовый исполнить свой долг шиноби Скрытого Листа. Пусть и немного насильно. Пусть и немного запоздало. Он понимал, что рано или поздно ему это предстояло сделать. Саске это тоже знал. И отец. И все они. Поэтому они не смеют ни в чем винить его. Сам Итачи тоже запретил себе винить себя в каждом слове, что он скажет. Он — шиноби, как и они все. Саске его поймет. Саске уже все понял. Но, возможно, после этого они уже не будут теми братьями, которыми были. Может быть, они даже больше не будут общаться, ведь Саске не просто так прощался, да? Но другого пути помочь ему выбраться из трясины, в которой он погряз, нет. Как бы то ни было, после сегодняшнего дня все наконец-то закончится, все встанет на свои места, восемнадцатое июня превратится в мутный сон, а Саске, так же достойно пройдя все испытания и отбыв наказание, решит все свои проблемы и вернется к прежней жизни, в которой будет в безопасности, пусть и без одного члена своей семьи, ведь это не столь важно, когда речь идет о таких серьезных вещах, правда? Все будет хорошо. Путь правосудия Листа — единственный верный путь, который спасет Саске. А пока надо исполнить свой долг. Из комнаты допроса, которую помимо прочего снаружи и внутри охраняли четыре члена Анбу, было невозможно сбежать. Итачи, как и других подозреваемых до него, за ноги и за руки привязали ремнями к холодному металлическому стулу. Эти ремни невозможно было порвать или снять. Кроме того, они блокировали чакру, не позволяя воспользоваться ей: на каждом ремне стояла печать. Глаза Итачи также были скрыты под плотной белой повязкой с другой печатью: обычная мера предосторожности для членов клана Учиха и Хьюга. Все, что он мог делать теперь, — это, пребывая в абсолютной темноте без возможности пошевелиться, слушать и отвечать на вопросы. Сколько прошло времени после того, как его сюда привели и привязали к стулу, Итачи не знал. В этой пустоте и тишине оно растянулось на сотни и тысячелетия. Иногда за дверью по коридору кто-то проходил, громко и отрывисто стуча ботинками по каменному полу, и казалось, что сюда вот-вот войдут и наконец-то начнется конец всего этого сумасшествия, каким бы он ни был, но шаги с грохотом проносились мимо и уплывали дальше, а Итачи опять продолжал ждать. — Я отойду на минуту, — вдруг сказал один из шиноби, охранявших его, своему напарнику. Итачи насилу удержался от того, чтобы непроизвольно повернуть голову в его сторону: это был очень привычный и знакомый рефлекс. Послышалось, как дверь открылась и так же мягко закрылась, и снова воцарилась тишина. Итачи подавил в себе вздох, поджимая бескровные губы. Ему тоже хотелось бы пройтись и размять затекшие ноги, которые казались набитыми соломой вперемешку со ржавым железом. Руки, крепко стянутые ремнями, тоже ныли в отеке, в напряженной спине ощущались покалывания, поясница и зона между лопатками ныли. С каждой прошедшей минутой сидеть было все более невыносимо, словно этот стул и ремни, и даже сами холодные серые стены высасывали силы. Может быть, так оно и было, сколько десятков лет и сотен людей отголосками стонов навсегда впечатались в них. Итачи почти на одной силе воле заставлял себя не шевелиться лишний раз и не делать слишком резких и глубоких вдохов: ему начинало казаться, что он ощущает сырой и в то же время приторно-испорченный запах чего-то, чего здесь не было. Сейчас не было. Когда-то, возможно, и было. Стараниями Ибики, например. Да, ужасное место. Как заброшенное поле боя с давно разлагающимися телами, думал Итачи, всматриваясь в темноту и вслушиваясь в тишину. Мирное поле боя с одной воюющей стороной-армией и одной жертвой-противником. Такое тоже иногда бывает. Какая глупость. Это всего лишь их мир, он таков, с этим ничего не сделаешь. Именно на этих костях, разлагающихся телах и мирных-немирных полях боя и держится весь их покой. По-другому никак. Ни один мир не достигнут без крови. Чаще всего напрасной. Пусть это неправильно. Конечно, это неправильно. Но пока в этой испорченной Вселенной по-другому не получается. Итачи старался ни о чем не думать, в том числе и о таких вещах, как мир и война. Ему нужно было быть максимально спокойным и сосредоточенным сейчас. Они скоро придут, если Саске не придет к ним. Допрос не займет больше часа, возможно, даже не дойдет до чего-то большего, например, до техник клана Яманака, только бы скорее они пришли, ведь невозможно, невозможно так сидеть, невозможно… Дверь снова открылась, и Итачи опять подавил в себе инстинкт повернуть в ее сторону голову. Тот шиноби, что вышел, вернулся, и вернулся он с тяжелым и хриплым вздохом, закрывая за собой дверь. Итачи его понимал и понимал его желание закончить с работой и уйти домой. Стоять час, а, может, и больше на ногах почти так же невыносимо, как сидеть на привинченном к полу стуле в комнате допроса. Но шаги не застыли у двери, как ожидал того Итачи. Они прошли по белому кафелю дальше, подошли ближе, остановились около стула и замерли в тот момент, когда чьи-то руки коснулись повязки, скрывающей глаза Итачи. Тот не выдержал и с одновременными удивлением и облегчением приподнял голову. Во время допроса повязку с членов клана Учиха или Хьюга снимали только по одной причине: допрос отменялся. В этот раз допрос мог быть отменен в одном случае: в случае добровольного прихода Саске к Хокаге Скрытого Листа. Слава небесам. Все закончилось, с прохладой и со странным ощущением тяжести и почти вины подумал Итачи, когда с него все-таки сняли повязку, и он, пытаясь проморгаться в тусклом сером свете, режущем его глаза, посмотрел перед собой. Осталось только Саске побывать на этом стуле. Осталось только ему подумать о крови и мире, вдыхая иллюзорный запах чужих страданий и боли, навсегда живущих здесь. Но все будет хорошо. И эти мысли тоже будут правильными. Саске перенесет свое испытание с не меньшим достоинством, чем это сделал бы сам Итачи, не нужно волноваться за него. Он сильный и мужественный. Итачи, наконец-то, преодолел ноющую резь в привыкших к темноте глазам и попытался поднять голову, шевеля затекшей шеей. Но он так и не сделал этого. Он не сделал этого потому, что как только его глаза прозрели, он увидел, что тот, кто стоял перед ним, был весь в крови. В крови, на которой держится их мир. Во всех смыслах этого слова. Она стекала с рук этого человека, державших белую повязку с печатью, стекала с холодно блестящей катаны, которую он сжимал другой ладонью. Она пропитала его одежду на животе и груди, она была на его ключицах, шее, а ее брызги — на его лице. Его лицо, на лбу которого мягко мерцал перечеркнутый протектор Скрытого Листа, было в каплях еще неостывшей рубиновой крови, его красивое бледное лицо, особенно бледное, почти синее в тусклом свете лампы с потолка. Кровь на его лице была такой же алой, яркой и зловещей и так же блестела, как и мангекье шаринган в его глазах. Итачи не сразу осознал, что перед ним стоит, на него смотрит Саске, его Саске, его младший брат, который снова весь в крови, но уже не в своей, как был восемнадцатого июня, а в чужой. О, Господи. Как только Итачи узнал бледное и красивое лицо своего брата и с холодом в груди увидел перечеркнутый протектор на нем, то понял все раньше, чем повернул голову и увидел у дверей члена Анбу с перерезанным горлом — тот вздох был не вздохом, а стоном, который Саске прервал своей рукой, сжав его рот и перерезая ему глотку. И ведь это не единственный человек, чья кровь сейчас расползается по полу, блестит на тебе как множество маленьких шаринганов, да, Саске? Ведь не один? Сколько их? Сколько их там, в коридорах? Сколько! — Шесть, — вдруг ответил Саске холодным и твердым голосом, все еще смотря на своего брата сверху вниз. Его голос звенел в стенах с металлическим эхом. Он услышал вопрос своего брата, который тот задал вслух, а Итачи так и не услышал своего собственного потрясенного вопроса. — Двое у входа в отделение, — продолжал Саске, — двое из комнаты допроса и двое тех, кто должен был охранять тебя за этой дверью. Но они прохлаждались на этаже ниже. Я встретил их случайно. — Нет, — наконец, сломано прошептал Итачи скорее самому себе, чем брату, и повернул голову, с ужасом и неверием вглядываясь в лицо Саске. — Нет, Саске, нет. Нет. Нет, нет, нет. Нет, он не мог. Он не мог это сделать. Саске не такой. Так считают все. Это знают все, например, Какаши и Наруто. Нет же. Он же понимает, что ему за это будет? Он же понимает, что его ждет теперь, Господи, почему он только и делает, что создает себе проблемы, особенно тогда, когда они вот-вот начали разрешаться?! Этого не может быть, Саске не мог. Не мог приговорить сам себя. Смысла в этом не было. Никто не угрожал его жизни в этот раз. Он не мог. Не мог, не мог, не мог. Ради них хотя бы, ради своих родителей, друга и брата не мог. — Нет, нет, — продолжал в ужасе и отчаянии от понимания того, что будет дальше, шептать Итачи, отказываясь верить своим глазам, но Саске сделал еще более странную вещь: поднял повязку, которую все еще держал в руке, и закрыл ею рот своего брата, завязывая пропитанные кровью концы в крепкий узел. — Прости, но ты не дашь мне так сказать и слова, — пояснил Саске и выпрямился. Немного помолчав и оглядев брата, все еще смотрящего на него с застывшим шоком во взгляде — у Итачи еще никогда не было таких эмоций на лице, — он грустно улыбнулся: — Мне самому не хотелось, чтобы так вышло. Если бы их не было, я бы их не убил. Я надеюсь, что и препятствовать мне на пути обратно никто не станет. Я не хочу убивать. Мне не жаль, мне все равно, телом больше или меньше. Меня это не спасет и не погубит, но я не хочу убивать. Я собирался мирно покинуть Коноху сегодня вечером. Если бы тебя не арестовали, я бы так и сделал. Но теперь тебе ничего не грозит. Они хотели, чтобы я пришел, и я пришел. Я давно не боюсь их. Теперь тебя не допросят, не полезут в твою голову, не полезут в наши маленькие странности и секреты, потому что шесть трупов о многом говорят, да? Итачи что-то невнятно промычал в повязку, уже спокойнее, но настойчивее, однако Саске только продолжал грустно улыбаться, сам того не понимая и все еще сжимая в руках катану, с которой уже не капала кровь: она присохла и застыла. — Я знаю, что ты хочешь сказать мне, — сказал Саске. — Но я тебя уже много слушал, а теперь я хочу, чтобы ты выслушал меня. Я не займу и пяти минут. Саске, опомнившись, порывисто обернулся в поисках того, куда можно сесть, и, найдя взглядом несколько стульев, взял один, поднес к брату, поставил его напротив и сел на самый край, снимая с головы перечеркнутый протектор Скрытого Листа и опираясь на катану, лезвие которой уперлось в уже бело-красный кафельный пол. Саске с секунду разглядывал протектор в своих пальцах. Он обещал Наруто надеть его, и он надел его. Пусть даже перечеркнутый, пусть даже перечеркнутый через пять минут после того, как Наруто ушел, но только перечеркнутым Саске имел право носить этот протектор — по своей воле и по их вине. Наконец, он поднял голову, смотря угасшим взглядом на брата. — Я с самого начала хотел покинуть Коноху, — спокойно начал Саске после недолгого молчания, в то время как Итачи все еще широко раскрытыми глазами неподвижно смотрел в его лицо и в горящий мангекье шаринган. Несмотря на потрясение, наверное, развяжи его, Итачи так и остался бы сидеть на стуле, не в силах вымолвить ни слова. Он не мог поверить в то, что слышал, слова застревали в нем, как сюрикены в дереве. — Мне было больно об этом думать. Ты даже не представляешь, насколько ужасно думать о таком. Я считал это крайним выходом и никогда не думал об этом серьезно. Мне было страшно и одиноко. Я не мог поверить, что могу уйти отсюда и покинуть вас. Я до отчаяния не хотел представлять, как буду без вас, хотя уже тогда был один. И на самом деле легче это просто знать, а не видеть, как видел я два года. Но когда я очнулся в госпитале, то ощутил, что больше не боюсь. Ощутил, что мне уже не больно и не одиноко. Мне все равно. И ты не представляешь, какое это счастье — освободиться от боли и страха. Не представляешь, как я был счастлив, когда внезапно все понял и решил. Эти счастье и свобода до сих пор опьяняют меня, и именно они не дают мне сейчас сомневаться. Я хочу жить и наслаждаться своей свободой, и я не позволю кому-то отнять это просто так, особенно этой деревне. Они выбили у меня весь страх тем, что случилось на той миссии. Я умер тогда и заново родился, поэтому мне все равно. Не надо пытаться вернуть меня или заставить одуматься. Ты сделаешь этим хуже себе. Это решение я принял слишком давно и на холодную голову, чтобы не жалеть о нем никогда. Я знаю, что ни ты, ни кто-либо другой меня не поймет. Я не прошу понимания. Мне все равно. Я достаточно прожил с мыслью, что когда-то расстанусь с вами, и мне уже все равно. Если слишком много переживать, можно и умереть от этого. Мне никто не поможет: ни ты, ни родители, ни Наруто, ни Цунаде, хотя я бы так того хотел, я молился о том, чтобы вы хоть как-то помогли мне. Но меня ничего здесь не ждет: либо смерть, либо суд и заключение. Так будет в любом случае. В любом случае моя жизнь будет сломана. Она уже сломана. Раз так, то я хочу в открытую бороться за нее, только и всего. Хочу избавить вас от нужды видеть это и тем более участвовать в этом. Хочу избавить себя от нужды смотреть на то, как вы видите это и молчите… нет, не молчите, а безмолвно участвуете. Мою жизнь здесь превратят в ад. Я вижу их всех насквозь, ведь теперь у меня мангекье шаринган, — усмехнулся Саске. — Я не жалею, что получил его, даже учитывая, к чему это привело. Я хотел получить силу, но я лишь открыл глаза и увидел мир настоящим, таким, какой он есть. Без прикрас. Я не считаю его жестоким или плохим, он всего-навсего настоящий, поэтому полон дерьма, проблем и несправедливости. Я хотел бы сказать, что ты не видишь этого мира, но ты видишь его лучше меня и всегда видел. Дело в другом: ты будешь любить Скрытый Лист всегда, что бы они ни делали с тобой и мной. И ты никогда не поймешь меня, как и я — ни тебя, ни твоего выбора. Саске резко замолчал и болезненно прикусил губу, смотря на свои грязные руки и протектор. А потом он снова быстро взглянул на Итачи. — Я не хочу больше ставить тебя перед выбором. Я не хочу, чтобы ты выбирал между мной и своим долгом. Я хотел бы, — Саске покачал головой, от чего-то еще сильнее сжимая пальцы своих рук на протекторе, — я так хотел бы, чтобы ты выбрал меня, но я всегда знал, что значит для тебя Коноха. Я не тешил себя иллюзиями. Я никогда не смогу вырвать ее из твоего сердца насильно. Я вижу, что ты хочешь у меня спросить. Тебе интересно, что ты должен был сделать? Спрятать меня? Сбежать со мной? Убить их всех? Брось. Ничего из этого, — пожал плечами Саске. — Ты всего лишь должен был сказать им, что не будешь участвовать в этом. Что не будешь помогать им ловить меня, как бешеную бродячую собаку. Не будешь смотреть, как меня пытают и таскают в крови из камеры в камеру. Не будешь сам принимать в этом участия, записывать на бумагах мои слова под аккомпанемент моих криков. Не будешь смотреть, как меня осудят или убьют, потому что я — твой младший брат, только и всего. Я просто твой родной брат. Твоя кровь. Твоя плоть. Не какая-то мифическая деревня, а живой человек, выросший с тобой под одной крышей. Я так хотел бы, чтобы ты сказал им это, выплюнул им это в лицо, потому что они не имеют права скармливать нас друг другу, но ты этого не сделал. Ты не выбрал меня. Ты не просто отдал меня им на растерзание, ты решил смотреть на это. Когда ты сказал мне, что рад, что я принял правильное решение, ты был рад не этому. Ты был рад тому, что тебе самому больше не надо принимать решения, испытывать сомнения, что я сам собой все разрешил. Сам разрешил тебе смотреть на то, как меня убьют. Вот, чему ты был рад. И когда они меня бы поймали, ты бы стоял вот там, — Саске указал рукой на стекло в коридор, где обычно шиноби наблюдали за допросом. — Ты стоял бы вот там и смотрел, как они выбивают из меня несуществующие признания. Ты нюхал бы мою кровь и записывал бы на бумаге мои бормотания о том, что я невиновен. Ты бы не хотел этого видеть, но ты бы стоял там, и ты бы говорил, что это — твой долг и у тебя нет выбора. Но у тебя был выбор, а у меня — нет. И это, — Саске еще раз показал рукой на стекло, — и есть твой выбор. Итачи, не пытаясь что-то произнести или что-то сделать, лишь странно, почти пугающе, потрясенно смотрел в глаза своего брата, когда тот встал со стула, снова подошел и опустился на колени рядом, прямо на грязный и холодный кафель, смотря снизу вверх. — Я должен ненавидеть тебя. Я хотел бы ненавидеть тебя. Так хотел бы. Но я не осуждаю тебя, — с горькой улыбкой прошептал Саске, стоя на коленях. Его теплый, ласковый и дрожащий шепот почти обжег Итачи. Наверное, если бы ему вонзили эту самую катану в сердце, прокрутили бы ее несколько раз, ему не было бы так адски, невыносимо больно, как от этого шепота и этих правдивых, позорных слов, хлещущих его как пощечины. — Я еще раз говорю: я не хочу больше ставить тебя перед выбором и видеть это сам, — тем же шепотом произнес Саске. — Я не буду этого делать, потому что… Эти слова меня всегда душили, но мы в последний раз так говорим, поэтому можно это преодолеть, да? — криво улыбнулся Саске. — Я не буду тебя мучить, потому что я люблю тебя. Я слишком люблю тебя. Я сошел с ума, да, но ты даже представить не можешь, как я люблю тебя. Я не буду тебя мучить, потому что мне жаль тебя. Ты и так измучаешь сам себя. Я не буду тебя мучить, потому что вижу, что в твоем сердце. А ты не видишь, что в моем. Вот, что в нем, — Саске нагнулся и поцеловал левую руку своего брата. Крепко и сильно прижался к ее холодной бескровной коже своими губами, едва ли не закусывая ее зубами, ощущая каждую жилку, тонкие выпуклые вены, а потом отодвинулся и встал с пола, кладя на колени Итачи свою окровавленную катану и перечеркнутый протектор Скрытого Листа. — Вот мой выбор. Саске еще с секунду смотрел в глаза своего брата, а потом, чувствуя себя как будто пьяным от тяжести и непонятного ему самому горя, развернулся и молча направился к двери. Только когда он ее открыл непослушными, судорожно дрожащими руками, услышал позади себя сдавленное мычание, почти отчаянное, умоляющее, кричащее о том, чтобы он не уходил, не делал ни шага, но Саске не остановился и не обернулся, выходя в прохладный коридор и так же плотно закрывая за собой дверь. Саске не помнил, как дошел до черного хода, не встретив на пути никого из Анбу или из отдела допросов. Он ощущал себя в бреду, в горячке, в какой был восемнадцатого июня, он ничего не видел и не слышал, он даже как будто не дышал, его сердце не стучало, а он сам не жил. И только тогда, когда открыл дверь на улицу и, едва ли не шатаясь, вышел на бетонный порог, где его лицо окатил теплый летний ветер с запахом душистого табака, Саске пришел в себя, словно вынырнул из-под толщи воды. Чистое небо и далекий холодный горизонт пылали красным закатом, четвертое июля все-таки подошло к концу. Все рано или поздно подходит к концу, и это единственная вещь, которая является даром для человека — теперь Саске это понимал. Он смотрел на алое небо, которое отражалось в его таких же горящих алых глазах, и глубоко, спокойно дышал, с огненной болью проглатывая легкий вечерний воздух. Ему осталось переодеться в чистую одежду и темный плащ, которые он спрятал неподалеку, и уйти, пока Итачи не обнаружили посреди очередного кладбища бесполезных жертв. Да, так он и поступит. Но через минуту, а пока Саске дышал теплым воздухом и смотрел на красный закат, такой же красный, как и кровь, что лилась из его глаз вперемешку со слезами в день, когда он убил Итачи в своей иллюзии. Конец части 1.