Восемнадцатое июня

Some may be from showing up, Others are from growing up, Sometimes I was so messed up And didn’t have a clue. I ain’t winning no one over, I wear it just for you. I’ve got your name written here In a rose tattoo. … This one means the most to me, It stays here for eternity. A ship that always stays the course, An anchor for my every choice. (Dropkick Murphys — Rose tattoo) Одни из них у меня просто так, Другие появились, пока я взрослел, Ведь иногда в моей жизни был такой кавардак, Что и сам ничего я не мог понять. Мне не нужны чьи-либо симпатии, Я ношу этот рисунок лишь для тебя. Твое имя начертано здесь, на мне, Где татуировка с розой. … Она важнее всего для меня И останется здесь навечно. Она — корабль, что не сбить с пути никогда, Она — якорь, что не даст колебаться в решениях. (Dropkick Murphys — Татуировка с розой) (1) — Эй, парень. Саске сильнее сжал пальцами горячую пиалу, но в этот раз все-таки повернулся. В прошлой жизни он избегал мест, в котором сейчас сидел этим теплым сентябрьским вечером. Его отталкивали их веселый, почти развязный, пьяный шум и небрежность на грани с грязью. Помимо того, что в таких местах всегда было много людей, что в душном, мутном и спертом воздухе плавал дым от сигарет, которые курили почти все, что само помещение пропахло подгоревшей едой и кислым алкоголем, что пол, как и столы, был грязным и местами липким, потому что его не успели убрать, а туалеты темными — помимо этого здесь собирались все, кого не пускали в другие приличные заведения. Тут были и сомнительные женщины, и подозрительные бродяги, такие как Саске, и шиноби, которым не хватило денег на нечто лучшее, и просто местные бедняки и пьяницы. Все они громко смеялись, кричали, шумели, танцевали, пили, курили, пели, издавали страшную какофонию на бамбуковых флейтах и сансинах (2). Кто-то уже с храпом спал, откинувшись на стену, хотя время было всего лишь десять вечера. Столики были заняты: новые посетители без стеснения и спроса подсаживались к старым — в таких местах о таких мелочах, как разрешение, не беспокоились, — и те их радостно встречали, потому что были пьяны и хотели еще выпить с теми, кто только что пришел. Саске, разумеется, сел за стойку, где суетился повидавший виды хозяин, потому что по известным причинам избегал любых знакомств. Но даже если бы и не избегал, один он чувствовал себя намного лучше: ему не хотелось разделять свое пространство с незнакомыми людьми, которые пытались бы его споить и напиться с ним заодно. Но на самом деле Саске давно не смущало все вышеперечисленное, и он регулярно ходил в подобные места, потому что недавно у него появилась странная привычка выпивать пиалу-другую саке по вечерам. Кроме того, у этого вертепа, как всегда называл такие места отец, было два огромных достоинства: низкие цены, которые привлекали бродяг и Саске, в последнее время не располагающего особыми деньгами, и этот самый сброд, на фоне которого Саске не выглядел настолько подозрительным в своем плаще и глухом капюшоне, который никогда не снимал, если не оставался один на один с собой. В закусочных, где он обедал, например, хозяева время от времени безмолвно удивлялись его манере прятать лицо в тени капюшона. Здесь же никого это не интересовало. Саске был в дурном настроении, как и всегда. Он с холодным и непроницаемым лицом допивал уже вторую пиалу саке, которое успело остыть миллион раз, и от него у него начала легко кружиться голова, а тело стало мягким, тяжелым, но все еще оставалось подконтрольным. Он думал о том, идти ли ему в свой номер сейчас или позже, скажем, после еще одной пиалы саке. Саске уже неделю снимал номер в дешевой гостинице, наполненной такими же странными типами, как и здесь. Но он давно смирился с ними. Как и с шумом, с грязью, с нехваткой денег. За последние два месяца ему пришлось смириться со многим, что раньше вызывало у него раздражение, отвращение и усталость. В конце концов, он был таким же бродягой, как все те пьяницы, что плясали под свои песни и флейты за его спиной. Единственное, с чем он не мог смириться, — это с настойчивостью некоторых людей, пытающихся привлечь к себе его внимание. Например, с настойчивостью этой незнакомой девушки, которая до того, как тихо позвать Саске, села рядом с ним за стойку и несколько раз как будто нечаянно задела его костлявым локтем. После ее оклика он все-таки не выдержал и раздраженно повернулся, тем самым встречаясь с улыбкой настойчивой незнакомки. — Привет, — сказала девушка, не переставая улыбаться. Ее улыбка как ничто другое вписывалось в веселые пьяные песни, гремящие уже под самым потолком с выкриками о милостыне на похороны какого-то Хиаши, скончавшегося от пьянства вчера в канаве. Саске искоса окинул свою соседку ледяным и пристальным взглядом. Девушка была одета в простое коричневое платье ниже колен с длинными рукавами, на ногах были обычные черные башмаки из дерева. Она была не накрашена, но приятна собой, темные волосы убрала в низкий свободный хвост, из которого постоянно выбивались прямые пушистые пряди. По сравнению с другими девицами эта, почти девочка на вид, выглядела скромно и даже по-домашнему мило и невинно, но в блеске ее темно-зеленых глаз и в улыбке Саске уловил нечто, что говорило о том, что она пришла сюда либо торговать телом, либо просто искала смазливых парней, как он, чтобы повеселиться с ними сегодня вечером. Что ж. Саске был хорошо осведомлен о том, что невероятно нравился девушкам. Они вроде бы считали его сильным и смелым. И красивым. Саске не страдал нарциссизмом, но признавал, что действительно был чертовски хорош собой. Только вот ему было плевать на это. Тем более, он знал человека, которого считал по-настоящему прекрасным, и прекраснее него не было никого в мире. — Как дела? — снова спросила девушка, не дожидаясь ответа на свое приветствие. Она тоже пила что-то из пиалы. — Что тебе надо? — холодно и резко спросил Саске. Обычно он не говорил с девушками так. Он вообще не говорил с ними, когда они пытались пристать к нему. В этот момент они становились безмозглыми, а иметь дела с безмозглыми Саске даже теоретически не хотел. Девушка, не ожидавшая такой реакции, сначала удивленно моргнула, а потом снова улыбнулась, но уже более ненавязчиво. — Кто-то в плохом настроении, — пошутила она. Саске отвернулся, снова прячась под капюшоном. В руке он уже сжимал кунай. За последние годы Саске стал очень подозрительным. Особенно сейчас. Сложно не быть подозрительным, когда тебя хотят убить, и Саске совершенно не стеснялся открыто и с порога демонстрировать то, что не собирается сближаться с незнакомыми людьми и уж тем более доверять им. На случай особо тупых, кто этого не понимал сразу, в его руке всегда был кунай. Его демонстрировать Саске не стеснялся еще больше. Обидеть или напугать людей он не боялся, зато взаимопонимание приходило в долю секунды. У Саске постепенно начинала болеть голова: сначала боль накатывала мягкими волнами, покалывая в висках, потом начала давить в затылке, а потом каким-то образом скользнула ко лбу, сворачиваясь там. То ли в этом был виноват дым сигарет, из-за которого иногда ничего не было видно, то ли пьяное пение, топот танцев и игра на флейтах и сансинах; то ли запах алкоголя, то ли усталость, то ли недосыпание, то ли раздражение из-за всего на свете. Саске, залпом проглотив свое саке до конца, коснулся рукой лба. Ему казалось, что его пальцы провалятся в него, воткнутся в мозг, который на ощупь наверняка будет как склизкое желе, а потом согнутся и указательным и средним пальцами проткнут и вывалят наружу глаза, взвоющие от боли так, как они это сделали сейчас. Ах, черт бы их побрал! Тс, черт! Саске, невольно схватившись пальцами за край стола, до крови прикусил губу, когда в его глазах на секунду потемнело. Черт, глаза. Глаза. Понятно, почему у него болит голова. Понятно, почему так щиплют его глаза. Это дерьмо опять начинается. Его глаза. Глаза! Гребаное дерьмо! Блять! — Будешь еще пить? — вдруг снова спросила девушка, о чьем существовании Саске уже забыл сто и один раз. Ее предложение звучало очень дружелюбно, хоть и донеслось как будто с неба или сквозь толщу ревущей океанской воды. Саске туго сглотнул вязкую слюну и открыл глаза. Боль от них резко отхлынула, продолжая как трусливый заяц дрожать в затылке и лбу, но сами глаза уже не болели. Это мягкое чувство, как будто омывающее их изнутри кипящей силой, говорило об одном: теперь мир вокруг отражался в алом мангекье. Ладно. Это не впервые. Волноваться не о чем. Все хорошо и предельно просто. Ему надо сделать немногое. Встать, натянуть капюшон подальше, дойти до туалета, ополоснуть глаза ледяной водой — от этого мангекье затухает быстрее, как огонь, — а потом уйти отсюда, черт бы их всех побрал с их криками, пением и плясками, а ведь это только начало вечера. Но сперва Саске надо успокоиться. Прошло уже несколько лет, а он до сих пор нервничал, когда его мангекье пробуждался неожиданно не вовремя. Как тогда с Итачи, например. Если бы мангекье шаринган не пробудился в тот вечер, Саске никогда не рассказал бы брату о своем секрете. Ведь какой толк от того, что Итачи об этом узнал? Но, с другой стороны, если бы он не узнал о мангекье, он бы и не узнал о той черной бездне сумасшествия и горько-сладкого счастья-горя, что прячет Саске в себе по отношению к нему. Он не узнал бы вкуса его губ, не узнал бы, какой может быть его правая рука. Ничего бы не узнал. И эти воспоминания не стали бы одними из немногих, которыми Саске жил в новой жизни вдали от всех, кого любил. Боль снова яркой вспышкой исполосовала глаза изнутри, и Саске слепо оперся ватными ногами о пол, пытаясь встать. Переживания об Итачи каждый раз вызывают невыносимую боль в глазах, когда в них горит кровавый мангекье. Черт. Черт. Черт! — А ты… — начала было девушка, но тут же, вздрогнув, замолчала, когда со страхом ощутила, как холодный острый металл касается ее живота. Саске встал со стула под чужим испуганным взглядом. — Не советую ходить за мной, — твердо и сухо сказал он и только после этого убрал свой кунай. Опустив голову так низко, что лица и горящих на нем глаз не было видно, Саске быстро прошел мимо все еще сидевшей в ступоре девушки, обошел небольшое скопище пьяных бродяг и зашел наконец-то в пустой и прохладный туалет в три кабинки, резко отрезая себя от шума и хохота. Здесь было так тихо, что тишина сначала неприятно ударила Саске по ушам, и ему пришлось подождать минуту, чтобы привыкнуть к ней и ее вакуумному, потустороннему миру. Когда разум оправился от резкой смены дикого шума на мертвую тишину, Саске приподнял край капюшона и подошел к высоким раковинам, над которыми пылилось мутное зеркало. В туалете неприятно пахло черт знает чем, не только тем, чем должно пахнуть, но было на удивление чисто. Свет падал приглушенным и рассеянным потоком, приятным и мягким, несмотря на его холодный тусклый цвет: из двух горела только одна небольшая лампочка, и та работала в полсилы. Но Саске это не смущало: в прохладе, тишине и полумраке он ощущал себя в безопасности большей, чем на дневном свете, на солнце, в толпе людей и среди пьяного веселья. Повернув кран, Саске нагнулся над раковиной и быстро брызнул в лицо ледяную воду. Под плащом было жарко и липко, но снять его было нельзя, а сентябрьские ночи оставались пока еще теплыми, почти летними: в стране Огня осень и зимы наступают поздно и длятся недолго, без снега и сильных холодов, но с проливными дождями и туманами. Саске умылся еще несколько раз и только после этого ощутил небольшое облегчение: от ледяной воды его лицо онемело, щеки начало щипать, а усталость, боль в голове и тяжесть в глазах отошли на второй план и больше не были такими яркими. Саске снова несколько раз поморгал, запрокинув голову назад, потом тряхнул ею, смахивая со случайно намокшей челки капли воды, выключил кран, сквозь тишину вслушиваясь в звуки хмельного веселья за дверью, а потом внимательно посмотрел в свои глаза. Они были снова темными, как ночное небо, у края зрачка радужка стала более прозрачной и сероватой. Хорошо. Теперь пора возвращаться в свой номер. Хватит на сегодня. Но Саске не успел сделать и шагу, как услышал приглушенный смех у двери и чей-то голос. Он, не глядя, шагнул назад, в одну из свободных кабин, и быстро заперся там, снова натягивая глухой капюшон на голову и очень вовремя затихая у одной из стен: в этот момент дверь открылась, и кто-то, громко шаркая ногами по полу, зашел в туалет. Саске прислушался, хмурясь. Да, их было двое. Сюда вошли двое. Они прошли мимо кабины Саске и зашли вместе в соседнюю, к стене которой он прислонился. Щелкнул замок, стенка кабинки грузно вздрогнула, и опять раздался приглушенный женский смех с непристойным влажным звуком, по которому Саске, кажется, с удивлением узнал ту самую девушку, что приставала к нему за стойкой. Что ж, если это она, то ей пришлось недолго унывать. Саске прекрасно знал, что сейчас будет происходить в соседней кабинке. Меньшее, чего ему бы хотелось, это слышать и видеть, как люди трахаются в метре от него у той стены, где он стоит. Он не настолько больной, чтобы возбудиться от этого, максимум, что с ним случится, — это приступ тошноты и отвращения: Саске даже считал отвратительным удовлетворять себя, смотря журналы с обнаженными женщинами, как это делали его ровесники. Для него это было не более чем физиологией, и он и обращался с этим так же, как обращался с желудком, когда тот требовал пищу. А если уж на то пошло, то фантазии Саске были исключительно об одном человеке, и они были не из-за его физиологии, а из-за его безумной страсти к тому человеку. Поэтому он, не намереваясь оставаться здесь ни на секунду более, медленно и тихо шагнул к двери, протянул руку, чтобы открыть ее, но вдруг на фоне повторного женского полусмеха, полустона послышался приглушенный вздох мужчины, который был с ней. Саске замер как вкопанный, а его пальцы так и не коснулись замка, повиснув в воздухе. Мужчина снова вздохнул. Тихо, низко, немного хрипло, немного с придыханием, бархатно. Сердце Саске глухо стукнуло где-то в ребрах, а может и не в них, потому что сейчас оно уже стучало где-то в солнечном сплетении, вызывая болезненный жар и судорогу. Он знал этот вздох. Знал. Он слышал его один-единственный раз, но запомнил навсегда, раз за разом вспоминая его, когда тоска вгрызалась в него до боли: Саске слышал этот вздох тогда, когда Итачи кончил в его руку. В соседней кабине послышались возня, шорох, ее вздох, его вздох. Саске все-таки коснулся пальцами замка, но не для того чтобы открыть дверь, а чтобы опереться хоть обо что-нибудь. Нет. Нет-нет. Нет, повторял про себя Саске, вслушиваясь во вздохи за спиной. Это не может быть Итачи. Он не может быть здесь. Он не может спать с неизвестной женщиной в грязном вертепе, как называл такие места отец. Он никогда таким не занимался, это не он, но сердце Саске все равно стучало в ушах, а щеки горели почти стыдливым огнем. Ведь это не Итачи, да? Ведь это не может быть он, да? В жизни может произойти все что угодно, он может даже жениться, но он не будет спать в туалете с неизвестным человеком, когда его младший брат может услышать это и лишиться рассудка от ревности. Или не от ревности. Какая разница, блять, от чего? Мужчина что-то сказал, Саске не расслышал или расслышал, но не понял, но это, конечно, не был голос Итачи, потому что это был не Итачи. Он сошел с ума, как можно было решить, что это он? Может, этот вздох вообще послышался. Может, он был не таким, какой был у Итачи. Неважно. Важно, что это не он. Эта мысль успокоила Саске, но его сердце продолжало громко и судорожно биться, заставляя тело вибрировать, грудь продолжала высоко подниматься, а лицо все еще горело и пылало стыдливым румянцем и ревностным огнем. Он бесшумно повернул замок, бесшумно открыл дверь, не обращая внимания на звуки, доносящиеся из трясущейся соседней кабинки. Так же бесшумно, но почти шатаясь, дошел до двери в туалет и из последних сил толкнул ее, внезапно оглушая себя запахом пота, пьянства, грязи, плохой еды и звуками ночного веселья, царившего в самом его разгаре. Саске с секунду стоял на пороге, с удивлением всматриваясь в людей вокруг себя, а те уже огромной толпой в два или три десятка человек плясали, держа в руках мутные бутылки, играя на инструментах и распевая песни о разгульной и бродяжнической жизни. Саске был настолько впечатлен воспоминанием о брате и тем, что спутал его с кем-то, что оглядывался почти в шоке, словно забыл, где он находится и что происходит. Кто-то прошел мимо него, толкнул, забрызгал его обувь алкоголем, извинился, Саске не совсем понял, что вообще произошло, но это привело его в чувство, и он отошел, снова подходя к стойке. Той девушки возле нее не было, значит, там, в туалете, была все-таки она. И черт с ней, ей сейчас хорошо, хорошо сейчас будет и Саске. На его место уже сел другой мужчина, болтающий с соседом с правой стороны, а сам Саске подсел на крайний стул, замечая две вещи: чью-то недопитую пиалу с саке и пачку сигарет, принадлежащую тому человеку справа. Пиалу он оглушил сразу, не брезгуя, а пока проглатывал, вспомнил о том, что когда-то у Итачи была девчонка с длинными каштановыми волосами. А еще он вспоминал, как тогда впервые с ужасом поймал себя на мысли, что желает обвалять ее волосы в смоле и поджечь их. Ха-ха-ха, вот это было бы веселье! Потом Саске кончиками пальцев небрежно вытащил одну сигарету из чужой пачки и повернулся к хозяину, протирающему стойку. Не успел он ничего сказать, как хозяин молча поджег сигарету, как будто прочитал эту просьбу по глазам Саске. Тот затянулся, встал со стула, попытался вспомнить, заплатил ли он за саке — заплатил, в таких местах платят вперед, — и наконец-то двинулся сквозь кучу людей к выходу. Но как только он попал в эту кричащую веселые песни под флейты и сансины и танцующую толпу, она увлекла его за собой. Сначала Саске кто-то схватил за плечо, и не успел он повернуться, как к его губам приложили слюнявое горло мутной бутылки, и он невольно хлебнул какую-то огненную жижу, от которой потемнело в глазах. Потом пьяный старик рядом, громче всех распевающий песни, стиснул его плечи, смачно поцеловал в обе щеки со словами: «Сын, мой сын!» и после этого с такой силой хлопнул Саске между лопаток, что тот едва ли не выплюнул свои легкие. Кто-то схватил его за рукав, поцеловав в капюшон, кто-то второй мазнул его пальцами по щеке, кто-то другой прокрутил его за запястье, хрипло и неразборчиво распевая над ухом что-то о законах и тех, кто их нарушает и правильно делает, что нарушает, пошли все к черту! — перед глазами все закружилось, завертелось, и Саске сам не понял, как впечатался во входную дверь, почти вываливаясь наружу, на улицу, а дверь за ним захлопнулась с треском, снова отрезая его от криков и веселья. Отдышавшись, Саске выпрямился, с мутным, пьяным изумлением понимая, что все еще держит в руках сигарету, которую каким-то чудом не потерял, и которая еще большим чудом не прожгла чужой зад. На улице было тихо и спокойно, как обычно бывает ближе к ночи в небольших городках. Шумно было только рядом с теми местами, где еще недавно находился Саске, стоя сейчас уже на пустой и темной дороге и докуривая сигарету. Он не знал, зачем ее взял и зачем закурил. Ему не нравился запах сигарет, вкус, его ужасно раздражало, когда рядом с ним курил кто-либо. Но сейчас Саске был в странном, возбужденном, почти в невменяемом состоянии и как будто не понимал, что делает, да и голова на свежем воздухе заболела еще сильнее. Он хотел занять себя чем угодно, лишь бы успокоиться, привести себя в чувство, даже если это будет курение. Тем более это было не в первый раз. Слишком много вредных привычек за два месяца, не правда ли? Закончив с сигаретой, Саске двинулся в сторону своей гостиницы по пустой, темной и безлюдной дороге. Раньше все это было так странно. Да, первое время было странно жить с пониманием, что он предоставлен сам себе во всем. Что каждая секунда его жизни в его же руках. Это было настолько новым и оглушительно неизведанным чувством, что Саске до сих пор не мог понять, привык ли он к нему, нравится ли оно ему. Он жил на то немногое, что получалось заработать с его умениями, знаниями и навыками. Наемники были нужны не так часто, а если и нужны, то привлекать лишнее внимание к себе Саске пока не хотел. Поэтому он брался за любую другую работу, которую мог бы сделать со своими силами, терпением и трудолюбием. Несмотря на свою брезгливость и чистоплотность, он не боялся взяться даже за грязную работу, все-таки генином он только и занимался тем, что выполнял идиотские поручения, и сейчас наконец-то понимал, зачем они были нужны: они невольно подготовили его к непростой жизни. За пределами страны Огня, например, в других небольших странах можно было найти работу наемника, их мелким феодалам постоянно были нужны люди, умеющие работать с оружием и техниками шиноби, особенно такого уровня, и это не угрожало бы жизни. Саске не хотел расставаться с искусством шиноби, которое впитал в себя с молоком матери и кровью отца, и постоянно думал о том, чтобы уйти еще дальше, но до сих пор продолжал перебираться из города в город страны Огня, а самое глупое было то, что все эти города были в дне ходьбы от Конохи. Саске знал, что его ищут. Нет, он не просто знал это — два раза его уже пытались убить старые знакомые из родной деревни. Первый раз в городе в двух часах от Конохи, и Саске без зазрения совести убил своего преследователя; второй раз — в семи часах от Скрытого Листа, в третьем городе ему чудом удалось прожить спокойные три недели, и теперь он здесь, в четвертом городе, но скоро нужно будет покинуть и его — Корень Анбу, который, судя по всему, не делится с Хокаге информацией о том, что следит за Саске, может прийти за ним и сюда, да и задерживаться где-либо смысла нет. Покинуть страну Огня нужно было еще очень давно, сразу же после ухода из Конохи, но Саске не мог, хотя тогда, когда сбежал на спине своего ястреба, приземлился у самой ее границы. Он думал, что после побега из деревни — после самого трудного шага в своей жизни — так же легко сможет уйти туда, где не услышит о ней еще долгое время, но оказалось, что он не мог. Не мог, и поэтому пешком возвращался обратно, проклиная себя за это. Но что поделать, если его сердце было там, в деревне? И Саске хотел быть на том расстоянии, чтобы слышать, как оно бьется и живет. Пусть даже это будет угрожать его жизни, плевать, все это уже давно такие ничтожные мелочи. Для того Саске и ушел, чтобы не дать им коснуться себя и убить, если потребуется. Но они не заставят его навсегда отказаться от семьи. Никогда. Ни за что. Пусть даже не надеются. Они не оторвут его от родителей и Итачи. Они не разделят их. Саске всегда будет с ними. Всегда будет наблюдать за ними и слушать биение сердца, которое оставил им. Так пусть эти черви продолжают стирать со своих лиц тот плевок, что оставил им на прощание Саске. Пусть продолжают быть униженными. Они никогда не добьются своего. Это война, и Саске был намерен победить в ней любой ценой. И очень жаль, что он не решился на эту войну намного, намного раньше. Внезапно он сжал кулаки, едва ли не останавливаясь посреди пустой и темной дороги. Мышцы под кожей тут же напряглись, кровь побежала быстрее, и Саске едва успел взять себя в руки, чтобы не вздрогнуть и расслабиться. Также он силой заставил себя не замедлить свой шаг, не ускорить его, не остановиться, не обернуться, не начать вслушиваться, а продолжить идти так, как и шел, словно ничего не случилось. Потому что вдруг ощутил — не увидел, не услышал — ощутил, что за ним следят. Откуда-то справа, сверху. Следят. Саске ощущал это нутром и удивлялся, как не понял это раньше. Возможно, он был пьян. Возможно, он был слишком поглощен своими мыслями. Возможно, эти черви просто подобрались ближе, но Саске их все равно почувствовал, как собака чует кошку — да, скоро и правда он как пес из клана Инузука будет в радиусе десяти километров по запаху распознавать своих старых знакомых. Ясно. Они все-таки нашли его в третий раз. Как — Саске не знал, но догадывался. Корень Анбу отличается особым упорством и желанием достать из-под земли того, кто им нужен. Но плевать. Саске сейчас в ужасном настроении, в таком паршивом, что спалит их дотла, если они не оставят его в покое после предупреждения, которое он им готовит. Если они хотят получить в нос, они получат, но пусть потом не жалеют и не бегут ныть под юбку к своему старику. Саске продолжал спокойно идти, незаметно под плащом нащупывая кончиками пальцев кунаи в сумке. Вытащил три. Хватит. Этого точно хватит в любом случае. Осталось просто подождать. Саске их не видит, но он поймет, когда наступит время. Он всегда это понимал инстинктивно, с закрытыми глазами, как животное, как зверь. А шаринган поможет ему воспользоваться этим моментом. Еще чуть-чуть. Еще. Скоро, совсем скоро. Кунаи согрелись в руке. Еще три шага. Вокруг гробовая тишина. Кровь похолодела, глаза стали ясными, шиноби ведь не должен вступать в бой с горячей головой. Еще шаг. Еще. Еще… Вот оно! Сейчас! Саске в долю секунды развернулся на пятках, плащ метнулся с потоком воздуха как огромное чернильное пятно, сандалии с треском зашуршали по земле, пыли и камням, и он отпрыгнул назад на несколько метров, кинув кунаи, которые с холодным и громким звоном отбили чужие. Как хорошо, что у него шаринган! Когда ты вступаешь в бой, ты должен думать на ходу, на бегу, уклоняясь, в прыжке, в полете — плевать, но твоя мысль не должна проноситься медленнее, чем за секунду. И за то время, пока Саске прыгнул и приземлился, с шумом скользя по дороге, он сказал себе три вещи. Он знает, что Корень Анбу выполняют миссии по одному, реже по двое, не больше. Он знает, что они всегда нападают из тени, из-за спины, из засады. Он знает, что они не любят привлекать к себе внимание и не любят, когда к ним привлечено внимание; они вступают в схватку один на один только в тех случаях, когда вокруг нет никого в диаметре не менее ста метров. Поэтому Саске, едва его ноги коснулись земли, молниеносно сложил печати, резко вобрал в себя воздух и с гулом выдохнул огонь. От жара и движения разгоряченного вокруг воздуха раздулся капюшон, зашевелился плащ, поднялась пыль с дороги, отлетая к траве на обочине. Огонь опалил ее, ветки деревьев и ревущим драконьим криком с заревом поднялся к черному как смоль небу, в то время как Саске сложил еще одну печать, и рядом с ним встал его теневой клон, выдыхая еще один огненный шар, в то время как сам Саске, прячась за огнем, оттолкнулся от земли и уже через секунду оказался на ветке дерева, скрываясь в тени его старого ствола. Голова тут же взорвалась острой болью, пульсируя в висках и глазах, но Саске только сильнее натянул на себя капюшон, стискивая зубы до скрежета — но ему нравилось, да, черт, как ему нравилось, когда кровь в его венах кипела от сражений и схваток, ведь это — его стихия! Его клон с хлопком исчез, огонь, перекинувшийся на деревья и траву, продолжал с гулом и ревом колыхать, озаряя дорогу оранжево-красным сиянием. Тот, кто его преследовал, точно отступит на сей раз, потому что на пожар и шум постепенно начали собираться люди, удивленные появлением огня из ниоткуда. Корню Анбу не нужно лишнее внимание, они достаточно уверены в себе, чтобы отступить сейчас, снова выследить и напасть потом из тени. Саске планировал уйти из города не раньше, чем через неделю, чтобы достаточно заработать на неплохом месте, куда ему чудом удалось попасть, но теперь находиться днем на улицах будет сложнее. А значит, ему снова придется на это время использовать технику перевоплощения, хотя она будет поглощать огромное количество чакры и мертвецки изматывать его под конец дня. Но Саске тоже достаточно и даже слишком самоуверен, чтобы послать своих преследователей к черту и убить их, если потребуется. Поэтому, поправив плащ, он оттолкнулся от ветки дерева, перепрыгнул на следующую и побежал дальше, в гостиницу, укрываясь в прохладе и темноте сплетенных между собой ветвей. *** Песок оставался теплым даже тогда, когда на него набегали прохладные воды океана. Этот песок был очень странным. Итачи прежде такого не видел. Он был рыхлым, очень теплым, почти горячим, раскаленным, но в то же время мягким, а еще плотным, тяжелым. Как будто пропитанным скользкой слизью. Или перемешанным с ней. Но это лишь делало его приятным и бархатным. Светило солнце, но на горизонте его не было видно, его вообще не было нигде над головой, и казалось, как будто это само по себе светилось белое-голубое небо без солнца и луны. Ветер дул с океана и тоже был теплым, он ласково и маняще касался лица Итачи, и тот прикрывал глаза, вдыхая свежий и чуть горьковатый, соленый запах прибоя. Океан пел. Он пел невероятно красивую песню глубоким высоким голосом. Красивую песню на незнакомом языке, которая с эхо гремела в небе. Голос океана был не мужским, не женским. Он пел. Как же красиво он пел. Вода касалась ног, обхватывала за узкие щиколотки, а потом отпускала их, убегая обратно. Итачи вслушивался в пение и все еще всматривался в неровный горизонт, где синел бескрайний океан. Он думал о том, пойти ему навстречу этому горизонту или нет. Пытался вспомнить, умеет ли плавать. Не любит, но умеет ли? Да, кажется, умеет. Кто-то научил его тому в детстве. Нет, не кто-то, Итачи учился плавать сам. Он почти всему учился сам. Всегда учился сам. Ему не нравилось холодное и быстрое течение реки с острыми подводными камнями, но он упорно пытался плыть против него. Однако этот океан теплый, такой же бархатный и вязкий, как песок. В нем будет приятно, уютно, безопасно, и Итачи отдастся его волнам. Он больше никогда не будет плыть против течения. Но в этот момент, когда он решился зайти в воду, его лица коснулась чья-то рука, обжигая щеку своим льдом; Итачи вздрогнул, открыл глаза и проснулся. В комнате было темно и вязко. Солнце уже перевалило на другую сторону дома, но дело было не в том, что его лучи не доставали теперь до окна: оно было задернуто плотной коричневой шторой, потому что свет резал глаза Итачи весь вчерашний день, от чего они слезились и щипали. С ночи он еще не просыпался, а сейчас уже была половина четвертого дня. Наконец, чужая холодная рука, разбудившая его, соскользнула с лица. Итачи болезненно поморщился и моргнул слипшимися глазами, находя рассеянным взглядом свою мать. Он лежал на сбитой, примятой подушке под теплым одеялом, от которого вспотели спина и ноги. Растрепанные волосы прилипли к шее и лбу, футболка и спальные штаны тоже казались влажными, как и простыня: та как будто была мокрой, хоть выжимай. — Наконец-то жар спал, — улыбнулась Микото, выпрямляясь. Итачи тоже коснулся отлежанной рукой своего лба, пытаясь удостовериться в том, что сказала ему мать. Теперь он вспомнил, что два дня пролежал в лихорадке, а сегодня она спала, и вот, почему его одежда и простынь такие мокрые. Вот, почему в его теле такая слабость. Вот, почему его голова так сильно и протяжно болит, как будто кто-то ударил его камнем по ней. — Болеть от переутомления уже слишком, — с укоризной сказала Микото, отходя от кровати и подходя к окнам, с которых резким движением сдернула толстые шторы, и теплый сентябрьский день мягким приветливым солнцем снова засиял в комнате Итачи. Желтый фартук матери и простые кофта с юбкой, шлепанье ее маленьких босых ног, ее мелькающие распущенные иссиня-черные волосы до пояса, ее приятный голос и слова заставили Итачи почувствовать себя на секунду ребенком, которым он был, когда болел. Он так же лежал в этой комнате, крепко спал несколько дней подряд, лихорадил, мать так же приходила к нему и проверяла, не понизилась ли у него температура, давала лекарства, поила отваром из имбиря, лимона, мяты и меда. Сейчас Итачи снова здесь, в родительском доме, где вырос и куда опять переехал после того, как Саске покинул их деревню и их самих. Сейчас он снова лежит в своей постели, только не из-за простуды, а из-за того, что почти две недели без отдыха с утра до вечера работал, работал, работал как проклятый без сна и отдыха, пока не свалился с головной болью, переутомлением, голодом и температурой. Как это смешно. Но это так. Не преувеличение, а просто-напросто еще одни реальность и правда, с которыми им надо жить. Итачи смотрел в потолок, медленно моргая тяжелыми, опухшими веками, чтобы глаза привыкли к дневному свету. Впервые за несколько дней — и дней ли? — он ощущал себя физически здоровым, несмотря на слабость и мигрень. Ему казалось, что с пОтом, вышедшим из него ночью, он очистился от чего-то, что медленно съедало его час за часом. Голова была ясной и как будто проветренной, но при этом пустой, однако та пустота была приятной и необходимой как новая точка отсчета. — Я принесла стакан молока. Ты совсем не ел эти дни, тебе нужно набраться сил, — по-доброму, но в то же время твердо прозвучал голос Микото, и звуки ее босых ног снова направились к кровати, шлепая по деревянному полу и останавливаясь рядом. Итачи повернул голову и увидел на столике поднос с полным стаканом горячего молока с диким медом. — Спасибо, — хрипло отозвался Итачи, наконец-то ощущая сладкий и теплый запах молока, который не сразу узнал поначалу. Но ему не хотелось пить молоко с медом, которое он очень любил, к слову. Ему совсем ничего не хотелось — ни есть, ни пить, ни спать, ни шевелиться, ни разговаривать, ни думать. Он не выпьет это молоко. Даже насильно не сможет влить его в себя, если очень захочет. Всего лишь не получится поднять руку. Наверное, он еще слишком слаб из-за двухдневной горячки и голода. Микото, сложив руки на плоском животе, смотрела на Итачи с беспокойством и жалостью, изогнув тонкие брови. Это она попросила его, чтобы он переехал к ним обратно хотя бы на время, на неделю, не больше, если он не хочет. Итачи на удивление сразу согласился и в итоге остался здесь на два месяца. Возможно, теперь ему было просто все равно, где и с кем быть, но он тоже, как и родители, ощущал в себе то странное первобытное стремление чем угодно и как угодно заполнить пустоту, что образовалась в их жизни без Саске. И они все осиротелой кучкой безмолвно жались друг к другу, сами не признавая того, но оставаться сейчас порознь было подобно самой мучительной и страшной смерти. — Отец только что вернулся с совета глав деревни, — снова сказала Микото. — Они наконец-то пришли к компромиссу по поводу твоего брата. Итачи едва заметно кивнул. — Хорошо, — бесцветно и сухо отозвался он, лежа на подушке и смотря в потолок над собой. Ему искренне не хотелось, чтобы мать слышала безразличие и холод в его словах, но он не мог их спрятать, даже если бы попытался или захотел. Он был смертельно измучен историей с Саске и не мог больше ни слышать об этом, ни участвовать в этом, ни хоть как-то реагировать на все, что было с ним связано. — Тебе не обязательно знать, если ты не хочешь, — прекрасно поняла его Микото. Она никогда не винила его в этой внезапной апатии к окружающему миру, что поглотила Итачи после того, как Саске покинул Коноху. Она знала, что это было не безразличие к своему младшему брату, нет. Итачи был раздавлен его потерей больше, чем кто-либо другой. Только и всего. И его апатия и нежелание слышать лишний раз имя брата были лишь плодом его опустившихся рук и неспособности больше воспринимать свои же переживания. Он отупел и окаменел от своего горя в прямом смысле слова. Отец тоже приложил руку к его внезапному безразличию ко всему, когда Итачи рассказал им обо всем, что знал. И Цунаде приложила к тому руку. И Совет Листа. И все, кто соболезновал и сожалел о том, что так получилось. Все они по очереди и вместе заставляли его раз за разом повторять все то, что он знал, раз за разом заставляли его переживать все это заново, раз за разом заставляли слушать упреки в том, что он не сказал им обо всем, не предпринял ничего, не доверился им; раз за разом заставляли его слушать свои сожаления и мысли о том, что все будет хорошо, что все всё в итоге забудут, в том числе и сам Итачи. В итоге его, прокрутив через все возможные жернова и мясорубки, оставили в покое, якобы поняв его, отпустив все грехи и окружив после этого странной заботой, например, тем, что его резко перестали спрашивать о брате и давать работу, которая хоть отдаленно была бы с ним связана. Его милосердно выбросили на помойку, выжав перед этим окончательно все соки. Они выжали все до последней капли, но все-таки перестали мучить его уже бескровное и бессильное тело, не способное переживать, понимать и сострадать. Только один человек все еще винил Итачи в чем-то — его же собственный отец. Не вслух, но по нему это было хорошо видно. Когда он что-то скрывал? Фугаку еще никогда не был в такой ярости на своих сыновей. И на деревню. Но проблемы с ней он решал охотно и ежедневно, отбросив свою гордость, потому что когда речь шла о его детях, гордости доставалось последнее место в его жизни. Решение Саске Фугаку тоже в конце концов понял и принял, даже согласился с ним — как и всегда, они два сапога пара — и теперь стремился помочь ему как угодно, но его милости и понимания на Итачи уже почему-то не хватало. Тот знал, что думал отец. Он ничего не говорил, но Итачи знал, что Фугаку хотел бы ему сказать. Еще на следующий день после побега Саске он хотел бы прямо сказать Итачи, в его лицо и глаза, что тот не сберег своего младшего брата, которого они ему доверили как самое важное, что было у них троих. Что бросил его. Не позаботился. Ничего не сделал. Он, тот, кто сильнее всего переживал за него все те две недели с восемнадцатого июня. Но отец упорно внушал ему эти два месяца, что все — его вина. И лучше бы он сказал это вслух. Один раз и вслух. Боже! Как будто Итачи было мало того, что он сам грыз себя каждую секунду тем, что виноват в том, что случилось. В чем именно — не знал даже он. Во всем. Во всем, начиная от того, что вообще появился на этот свет. Но сил винить себя и переживать горе утраты у Итачи уже давно не было. Не было ни желания, ни воли думать о Саске, о себе, об их судьбе. И он не думал. А, может, и думал. Итачи и сам не знал, он просто жил как в тумане, во сне, в бреду, безвольно плывя по течению. Уход Саске и то, во что теперь превратилась жизнь его младшего брата, все равно что были равны его смерти, от которой омертвел и сам Итачи. Саске для них умер. Вот и вся правда. — Можешь рассказать, что они решили, — тем не менее, прохрипел Итачи, укладывая голову удобнее, насколько это было возможно на плоской подушке. Он в любом случае узнает о решении Совета, но лучше сейчас, лучше сразу, чтобы не думать самому, и лучше от матери — от единственного человека, который ни разу его не упрекнул и ни разу ни о чем не спросил. — Решено вернуть Саске в деревню, — тихо ответила Микото, все еще держа ладони сложенными на животе. — Он будет осужден на три года тюрьмы, после этого еще три года ему будет запрещено носить оружие. Половину чакры на это время также запечатают вместе с шаринганом. Если он проявит угрозу, его снова посадят в тюрьму на год. После этих трех лет свободы он сможет вернуться к работе шиноби, но ему будет запрещено получать звание джоунина и вступать в Анбу. Еще отец пообещал главе Корня, что лично навсегда запечатает шаринган Саске и всю его чакру, если тот проявит хоть малейшую угрозу по отношению к деревне. Господин Шимура обещал, что при этом условии не коснется Саске. После двух месяцев переговоров это неплохое решение, я считаю. Что думаешь ты? — Да, я тоже так считаю, — ответил Итачи. Он не солгал, он действительно считал это неплохим решением. В принципе, это и было всем, что он думал по этому поводу. Да, хорошее решение. Половина проблемы почти наконец-то решена. Вернуть Саске обратно будет трудно, неизвестно, где он вообще сейчас находится, но теперь ему действительно не будет ничего грозить по возвращению в Коноху, разве что его свободе, но не жизни, а это главное, чего он, кажется, боялся. Он должен быть благодарен, что ему дают возможность искупить сделанную глупость и продолжить жить в своем доме. Вот и все. Это все, что думал Итачи. Безразлично и бесцветно думал, смотря в потолок. Только пусть всем этим теперь занимается кто угодно, только не сам Итачи. Нет, он не хочет и не может ни морально, ни физически тянуть эту лямку заново. Он даже не желал думать об этом. Он уже пытался как-то решить эту проблему, но не смог. Не хватило сил, упорства, настойчивости, понимания, жесткости или чего-либо еще. Какая разница, почему, главное факт — он не смог. А теперь у него нет сил. Итачи даже не знал, что чувствует сейчас к Саске и что о нем думает. Он, правда, не понимал. Потому что Итачи уже ничего не ощущал: ни радости, ни горя, ни грусти, ни сожаления, ни тоски, ни любви, ни ненависти. Все случайные мысли, возникавшие о Саске, давно были на автомате, без понимания, без переживаний. После этих двух месяцев у него ничего не осталось внутри, совсем ничего. Саске был таким же пустым образом, как и сам Итачи теперь. Хватит. Хватит с него. Хватит с него. Ему уже все равно, вернут они Саске или нет. Ему уже давно все равно, что будет дальше. У него нет сил размышлять об этом. Нет сил хоть что-то чувствовать. Хватит. Оставьте его в покое. — Отдыхай, — снова с нежностью и лаской улыбнулась Микото. — Обязательно выпей молоко, я через пять минут проверю, выпил ли ты. Еще доварю рыбный бульон и принесу его. И овощной салат. Тебе нужно есть легкую пищу. — Я чувствую себя ребенком, — невольно улыбнулся Итачи, но его улыбка получилась едва ли не вымученной, страдальческой. Микото только тяжело вздохнула, внимательно смотря на своего сына. Она держалась лучше них всех и была все такой же, но сейчас Итачи видел в изгибе ее бровей и в глазах те самые невыносимые боль, горе и смертельную усталость от происходящего, что они оба испытывали. Никогда еще они с матерью не были так близки в своих переживаниях и никогда так не понимали друг друга, как сейчас. Поэтому они не говорили друг с другом о Саске просто так, поэтому не обсуждали его будущее и то, хотели ли бы они снова увидеть его, вернуть его, услышать, коснуться — они сами не знали ответ на этот вопрос и впервые в жизни оберегали друг друга от мысли об этом. Потому что она приносила им обоим невероятные мучения. — Иногда вы все трое кажетесь мне детьми, — с усталостью выдохнула Микото, забирая поднос. *** Сегодня впервые за пять дней Итачи стало по-настоящему хорошо. Он понял это, когда распахнул на кухне окно, впуская в него ветки сливы, тяжелые от переспелых плодов. На улице было пасмурно, но все еще тепло. Воздух пах все стремительнее разгорающейся осенью: пылью, наступающей прохладой, созревшими овощами и фруктами, сухой землей, сырыми ветрами, старыми листьями и жухлой травой. Небо было серым и низким, на вид как будто сделанным из ваты, но Итачи упорно казалось, что сегодня не будет дождя: воздух не пах им, а птицы кружились где-то высоко над землей. Поэтому он решил наконец-то после пяти дней болезни встать с постели и дойти до той самой квартиры, которую снимал раньше: Итачи хотелось прогуляться по притихшей в царстве осени деревне, к тому же давно надо было забрать свои последние вещи. Несмотря на то, что он продолжал платить за аренду и не собирался сдавать ключ обратно, почему-то думая, что еще уедет сюда непонятно когда и зачем, вещи свои решил перенести до конца. Сегодня, например, Итачи хотел забрать письменные принадлежности и кое-какие свитки, необходимые для работы: по состоянию физического — и душевного — здоровья Цунаде в основном сейчас нагружала его бумажной работой, заставляя писать отчеты, анализировать техники, составлять списки команд на миссии; однажды она даже попросила его заполнить те отчеты, что должна была сделать она сама, но не успела из-за нехватки времени и обилия другой работы: Итачи пришлось копировать ее почерк шаринганом, и его копилка из скопированных почерков отца, Какаши и брата пополнилась еще одним. Итачи собрал свитки и письменные принадлежности в легкую холщовую сумку и теперь перед уходом зашел зачем-то на кухню, впустив в нее ароматную сливу. Плоды на ней были сине-красными, налитыми, некоторые по бокам трескались, и вся земля была усеяна начавшими подгнивать сливами. Они сладко и тяжело пахли, почти приторно, немного кисловато из-за перебродившей в них мякоти, их сок блестел на дневном свете, застывая на темной кожице, к которой липла пыль. Итачи оторвал одну сливу и попробовал ее: она была мягкой, сладкой, с винным привкусом, розово-желтая мякоть таяла под пальцами и под языком, кожица скользила под подушечками, пальцы перепачкались в липком нектаре. Только после этого Итачи ощутил, что за эти дни ему действительно стало легче, раз он снова способен ощутить вкус еды. А раз так, то пора было взглянуть правде в глаза. Вряд ли он заболел от работы, как они думали сначала. Иначе бы Итачи болел, не переставая, всю жизнь. Он заболел от самого себя, не выдержал груза своих переживаний, на которые пытался не обращать внимания и жить дальше, но они, конечно, плевали на это, и его тело само встряхнуло его, ударило по щекам, чтобы он окончательно не сломался. Осадок пустоты и тяжести остался, как остается какое-то время безжизненной черная земля после пожара, но то липкое и мутное состояние, в котором Итачи пребывал два месяца, прогорело с ним в двухдневной лихорадке, оставив холодное пепелище. А ведь он даже не помнит, как прошли эти два месяца. Он что-то говорил, безразлично и отрешенно смотрел, как что-то говорят и делают другие, но что, как, почему, зачем, когда. Он не помнил, как жил эти два месяца. Совсем не помнил. Не понимал. Не ощущал ничего, что осталось бы от них. Хотя нет. Кое-что он ощущал. Сегодня было одиннадцатое сентября. Прошло два месяца с тех пор, как ушел Саске. Всего лишь два месяца, а Итачи казалось, что он живет без брата не два месяца, а двадцать лет. И будет жить так еще вечность. Вот, как он себя ощущал. Итачи до сих пор не знал, что именно его так мучало все это время. То, что его мучало, было безликим и давящим изнутри. Оно было безликим, потому что Итачи запретил себе думать о нем, но оно продолжало есть его, пока он не перестал ощущать себя. Словно из него вытащили все нервы, но это и к лучшему. Так что же это было? Что мучало его? Уход Саске из деревни и его ужасные поступки? Его последние слова, которые были правдой, которую Итачи знал, но ненавидел, только вот после того, как ее озвучил сам Саске, он окончательно потерял к себе уважение как к старшему брату? Осознание, что все это будет теперь продолжаться бесконечно, вечно? То, что на него давили и обвиняли в странных вещах? Или то, что Итачи сам винил себя во всем? Наверное, все вместе. По отдельности все это было не страшно, глупо и решаемо, особенно после того, как два дня назад отец договорился обо всем с Корнем Анбу и Хокаге. Скрывать было уже нечего, все всё знали, оставалось только найти Саске, вразумить его или привести обратно силой, скорее всего последнее и случится, и этим поставить точку на всей истории восемнадцатого июня. Только вот Итачи было уже все равно. Правда, все равно. Пусть это звучит жестоко. Пусть это звучит странно. Но ему было все равно. Он даже не хотел признаваться самому себе, что он думает об этом на самом деле. Какая разница, что он думает? Ничего, честно говоря. Он не способен думать. Его голова пустая. Тем более он не способен переживать. Он достиг своего предела. Достиг порога, достиг той грани, когда мог еще думать о том, что делать с Саске, а теперь уже его младший брат был как будто и правда мертвым, и ничего с этим не сделаешь, и говорить об этом, переживать из-за этого вечно нельзя, иначе внутри что-то сорвется. Уже сорвалось, наверное. Поэтому Итачи жил как во сне. Тупом, безразличном, бесцветном сне, в котором ничего не желал делать. Пусть его обвиняют, в чем хотят. Он всего лишь так же мертв, как и Саске для них. Одно Итачи знал наверняка, и это помогало ему приходить в себя и снова ощущать вкус слив и их винный запах: он больше не позволит сомнениям, мыслям и чувствам овладеть собой так, как это произошло раньше. Он теперь при необходимости сделает то, что ему скажут. Он будет, как и сейчас, безразлично наблюдать за тем, как они все что-то пытаются сделать. Вот и все. Пусть делают, что хотят. Пусть прикажут ему, что хотят. У него уже ни к чему нет своей воли. Какая разница, почему ему так плохо. Какая разница, почему он устал от себя. Подобные самокопания не приводят к хорошему, а потому Итачи не хотел знать, что у него внутри. Он знал только одно, и этого было достаточно: он прожил два месяца без Саске как будто двадцать лет без него. С этой мыслью Итачи закрыл окно, ушел из кухни, взял сумку, повесил ее на плечо, обулся, вышел из квартиры и запер дверь на замок. Что ж. Жизнь продолжается, что бы ни было. Самое тяжелое время позади. Это как пережить первые недели или месяцы после смерти близкого человека: сначала хочешь вздернуться, а потом вдруг понимаешь, что почему-то все еще живешь дальше, наверное потому что слишком привык к потере и уже не ощущаешь ее — уже неспособен ощущать, как Итачи сейчас. Он придет в себя окончательно рано или поздно. Он будет жить так, как должен жить шиноби: не оглядываясь на свои чувства. Он будет исполнять свой долг вне зависимости от того, кто он — чей-то сын, друг, брат. Так и надо было поступить изначально. Это единственная и главная ошибка — Итачи не выбрал верный путь сразу. Он вообще ничего не выбрал. Предыдущих ошибок не будет. Понять и признать это — уже шаг вперед. Итачи шел, придерживая левой рукой сумку: лямка постоянно соскакивала с его плеча, и ее приходилось то и дело поправлять. Небо посерело еще сильнее и как будто опустилось ниже, стало более ватным и бугристым. Наверное, Итачи оказался неправ в этот раз, и дождь все-таки пойдет. Он будет холодным, осенним, сильным и будет пахнуть речной сыростью, мокрой листвой и раскопанной землей. Поэтому нужно как можно скорее добраться домой: осенние дожди — одна из неприятнейших вещей на свете. Итачи ускорил свой шаг, быстро доходя до поворота, и уже даже шагнул за угол, как чуть ли не столкнулся нос к носу с теми, кого точно не хотел бы видеть в ближайшие пару недель. Или месяцев. Или никогда. Да, лучше никогда. Напротив него так же внезапно затормозили Наруто и Шикамару, которые тоже шли очень быстро и не ожидали, что из-за угла кто-то выйдет им навстречу. Они втроем замерли от неожиданности посреди улицы, смотря друг на друга. Судя по округлившимся от удивления глазам Наруто, тот тоже не ожидал встретиться с Итачи вот так вот, лицом к лицу и вряд ли хотел того в ближайшее время: как будто следуя какому-то негласному договору, они все тщательно избегали друг друга, словно боясь лишний раз своим неуместным появлением расковырять едва зажившую рану. Теперь Наруто молча стоял, странным взглядом, потерявшим первый всплеск изумления, смотря на Итачи: они не видели друг друга почти полтора месяца. Но вот сегодня это случилось, и какое-то чувство, которое беспокоило Наруто все это время, постепенно смелело и брало над ним верх, но Итачи не хотел знать, что это было за чувство. — Добрый день, — наконец, первым поздоровался он. Шикамару, который чувствовал себя более менее спокойным и непринужденным из всей троицы, кивнул, вежливо поздоровавшись в ответ — он всегда обращался к Итачи на «вы» — и при этом вытащив изо рта сигарету, а Наруто так и остался стоять столбом, и его взгляд ужасно не нравился Итачи. О, этот прекрасный взгляд. Чудный, удивительный взгляд, который я ненавижу, думал Итачи, ловя его на себе. Он знал этот взгляд. Хорошо знал. Видел его сотни раз. Видел его в своих же глазах в отражении зеркала и в глазах тех, кто стоял напротив него. Взгляд сожаления. Взгляд сочувствия. Взгляд соболезнования. Взгляд безмолвного извинения неизвестно за что. Взгляд-все-будет-хорошо-все-позади. Но Итачи не желал видеть жалость людей к себе, потому что жалеть его было не за что. И Саске тоже было не за что жалеть. Но самое ужасное, что этот взгляд открыто, грубо и абсолютно бестактно призывал его забыть о той боли, что он пережил. Не надо. Не надо. Это ему не поможет, не успокоит, не даст вздохнуть с облегчением. Итачи сам справится со всем. Своими силами. Господи, просто прекратите смотреть так, словно случилось что-то непоправимое, безнадежное, ужасное, смертельное, это же невыносимо — это невыносимо жить два месяца как двадцать лет без своего брата! Настолько невыносимо, что невозможно не убить в себе способность хоть что-то ощущать от этой мысли! Итачи невозмутимо обошел посторонившихся Наруто и Шикамару, не желая задерживаться ни на секунду, и уже почти прошел пять шагов, как его все-таки тихо окликнули: — Итачи. *** На самом деле Ичираку рамен был популярен не только у своего постоянного клиента Наруто, но и почти у половины Конохи. Там подавали действительно неплохой рамен, и он был даже лучше, чем в других местах: большие порции, вкусная лапша, жирный бульон, много мяса, крупные яйца, сочная зелень и свежие овощи. Итачи редко бывал в Ичираку: он не питал особой любви к лапше в любом ее виде, да и чаще всего этот небольшой и уютный уголок был забит такими завсегдатаями, как Наруто, и мест попросту не было. Он не понимал до конца, как попал сюда сегодня. Как позволил Наруто и Шикамару привести себя сюда, и как продолжал позволять им разыгрывать это дурацкое клоунское представление, которое все сильнее и сильнее раздражало его. Наруто и Шикамару улыбались как последние кретины, когда окликнули его, спросили, как дела, как здоровье, как работа, что дома, нравится ли ему погода, видел ли он новые взрывные печати, что привезли вчера, а, не видел? ну и ладно, ничего особенного, очередное дерьмо из страны Воздуха, лучше бы Казекаге, их дражайший друг Гаара, приехал сюда самолично — они оба говорили какую-то глупость, которую Итачи никогда от них раньше не слышал. Эта глупость была наигранной и натянутой, но еще более натянутым и ненастоящим было их приглашение в Ичираку рамен. Только когда перед ними троими поставили три порции лапши, Итачи понял, наконец, что именно его так измучило. Не потеря Саске. Не его собственные переживания. Нет-нет. Это они измучили его. Все эти люди, которые наигранно пытались отвлечь его от тяжелых мыслей, не понимая, что как раз наедине с собой Итачи и не думает ни о чем, и что именно они своими странными улыбками, ободряющими хлопками по плечу, сомнительными приглашениями в Ичираку, угловатым избеганием в разговоре всего, что касалось Саске, хотя его имя вертелось у всех шиноби деревни на языке, вновь и вновь погружают его в бессильное отчаяние. Как будто они пытались отвлечь его от созерцания трупа собственного брата. Как будто тот был мертв, похоронен неизвестно где под землей, а не жив. Как будто не осталось ни единой надежды на то, что его еще можно будет увидеть живым и здоровым. Просто что-то узнать о нем. Хоть что-то. Боже, ну хоть что-нибудь, хоть какой-то обрывок его имени хоть на другом краю земли, Итачи еще два месяца назад был бы счастлив всему, любой мелочи, и он ждал эту любую мелочь. Но эти люди своими сожалениями украли у него малейшую надежду на то, что Саске еще не гниет под землей, не истлел до последней косточки в их сердцах и душах. Что ж, они и правда со временем вселили в Итачи мысль, что Саске для них всех мертв. Пусть даже физически это не так. А, может быть, и так. Но их глаза и лица говорили, что это якобы так. Они убили в нем малейшую надежду думать о Саске как о живом. Наруто и Шикамару принялись есть лапшу, расхваливая ее как товар на рынке, Итачи же держал в руках палочки, механически помешивая ими бульон. Он не хотел есть. Не хотел находиться здесь. Он не понимал, почему пошел с ними. Ему было все равно, но не до такой же степени, чтобы сидеть и слушать их наигранно веселые разговоры, как будто ничего не произошло. Как будто они что-то похоронили для одного Итачи и теперь забыли обо всем. Как будто Саске никогда не было в его жизни. Как будто у него уже нет брата. Ведь это вы хотите сказать вашим сожалением и весельем, да? То, что у меня ничего больше нет, и мне надо как-то жить дальше? Ну, это же, да? «Прекратите», — хотелось сказать Итачи. Нет, не сказать. Крикнуть. Крикнуть, встав с этого стула и ударив по столу со всей силы. Крикнуть так, как Итачи никогда не кричал в этой жизни. Прекратите делать вид, будто все хорошо. Прекратите делать вид, что все по-прежнему, только всего лишь кого-то нет, но и неважно, что кто-то умер для меня. Прекратите зарывать голову в песок и пытаться зарыть мою. Прекратите этот цирк. Это не смешно. Это правда, с которой нам всем надо жить дальше. Правда, которая должна нас многому научить. Прекратите. Мне не нужны ваши сожаления. И помощь. И внимание. Оставьте меня в покое. Оставьте в покое моего брата. Оставьте нас уже. Оставьте! — Итачи, а ты больше любишь рамен с говядиной или со свининой? — вдруг спросил Наруто, поворачиваясь к Итачи. Тот коротко пожал плечами, даже не поднимая свою голову. — Со свининой, — безразлично ответил он, хотя ему было все равно. Ему было настолько плевать на рамен и на то, какой из них вкуснее, что они даже не представляют себе того. Господи! — А с говядиной? Ты пробовал с говядиной? Можем взять еще порцию с ней, да, дедуля? — бодро помахал Наруто рукой продавцу Ичираку. Тот с готовностью кивнул головой, улыбаясь во весь рот. Итачи промолчал, сжимая бледные пальцы на палочках. Он по-прежнему медленно помешивал ими густой бульон с лапшой, отрешенно наблюдая, как желтый жир и приправы оседают на деревянной поверхности прибора. Это даже завораживало в какой-то степени и отвлекало от того, кто сидел рядом. — Тебе не нравится? — тихо спросил Наруто, все еще не понимая или не желая понять, что Итачи не настроен на разговоры: он сидел посередине, слева от него ел свою лапшу Шикамару, то и дело хмурясь и косясь на своего неугомонного и иногда абсолютно бестолкового соседа, справа — Итачи. Тот, наконец, поднял голову и посмотрел на Наруто. — Я не голоден, — просто и спокойно ответил Итачи. Настолько спокойно, что этот холод едва ли не звякнул в его словах металлическим звоном. Только после этого Наруто осекся, замолчав, но так и не отводя взгляда от темных и прохладных глаз напротив. Между прочим, он тоже хорошо знал этот взгляд. Настолько хорошо, хотя видел его до этого единственный раз в жизни, что до сих пор не мог забыть о нем все это время, а сейчас, когда снова увидел его во плоти, и вовсе понял, что не отступится, даже если Итачи решит убить его за упорство и настойчивость. Пусть убивает. Но лучше Наруто умрет, чем еще раз увидит такое выражение глаз у Итачи, потому что это неправильно. Он помнил, как впервые увидел этот самый взгляд, который поразил его и задел еще больше, чем само известие о том, что Саске убил шесть членов Анбу и сбежал из Конохи. Наруто увидел этот взгляд в ту самую ночь, четвертое июля. Или это уже было пятое? Да без разницы, к черту эти числа, лучше бы их не было в жизни. Тогда еще за Саске тут же отправили погоню с членами клана Инузука, но они не нашли его следа, ни малейшего клочочка запаха за пределами деревни: судя по всему, Саске покинул Коноху на спине одного из своих ястребов высоко в небе. Они тогда были все у Цунаде. Их было много: сам Наруто, Итачи, учитель Какаши, бабуля Цунаде, Шикамару, еще ожидали отца Саске, и был кто-то еще, еще какие-то пять человек, возможно, это были Сакура-тян, капитан Ямато и… да черт с ними! Наруто не смотрел в ту ночь, кто его окружал, он беспрерывно кричал о том, что убьет Саске своими руками. Убьет его за то, какую боль он причинил им всем, за то, что он полный кретин, за то, что сделал так, что теперь его не найти. А потом он, кажется, повернулся к безмолвно стоящему Итачи и сказал ему, почти поклялся, что вернет Саске ценой чего угодно. Переломает ему кости, свернет шею, изобьет до неузнаваемости — плевать, но он вернет его живым к Итачи, к его родителям, которым надо еще отдать ту идиотскую записку, к самому себе — ко всем ним! Но Итачи промолчал. Он коротко и с непониманием взглянул на Наруто тем самым пустым, холодным, усталым и бесчувственным взглядом, после которого тот замолчал и уже не сказал ни слова за ту ночь. А потом они с Итачи больше никогда не говорили, даже не виделись. Да, они никогда не были друзьями, никогда не общались близко, Наруто и не претендовал на это, хотя раньше хотел познакомиться с Итачи ближе, все-таки тот был братом его лучшего друга. Только вот Саске выразил странное неудовольствие по этому поводу: вроде бы ничего особенного не сказал, а вроде бы взглянул так странно, что Наруто подумал, что будет явно лишним в их братской команде. Но, как бы то ни было, казалось, что общая потеря и общее горе объединит их и поможет поддержать друг друга, но оказалось, что Итачи не хотел ни с кем делить свою боль. А Наруто не хотел больше видеть его взгляд, который говорил ему о том, что… он сам не знал, что ему сказал тогда взгляд Итачи. Что-то страшное. Что-то, от чего сердце упало. Что-то, от чего они с Итачи избегали друг друга. Но сегодня они все-таки столкнулись. Да, случайно и неожиданно, не специально, датте байо, но после этого Наруто понял, что больше не будет бежать ни от себя, ни от Итачи, и в первую очередь ради самого Саске. Он обязан избавить Итачи от его ужасного взгляда. Обязан был еще сделать это в ту самую ночь, когда Саске бросил их. Но он этого не сделал, однако еще не поздно. Итачи нужна поддержка, даже если сам он так не считает. Он должен верить в то, что все закончится хорошо. Что Саске вернется к ним. Что они будут все вместе. Наруто знал, что мучает Итачи. То, что мучает и его самого. Не то, что Саске теперь нукенин, не то, что он убил шиноби их родной деревни, не то, что на него теперь ведется охота. Они его потеряли. Вот, что самое страшное. Он оставил их. Он заставил их лишиться того, что им было дорого. Что Итачи было дороже всего. Да, Саске им всем — ладно, не всем, но многим — дорог, но как дорог он для Итачи — об этом можно было только догадываться. Саске нет с ними. И это для них неподъемное горе. Но они смогут его вернуть. Это все, о чем они должны думать. — А я решил сделать ремонт, — вдруг сказал Наруто, неожиданно резко переводя тему. Итачи все еще смотрел на него молча и прохладно, как будто терпел. Хотя, почему как будто. — Ну, знаешь… ну, ремонт. Будет наконец-то красиво. У меня же такой бардак, ха-ха! — рассмеялся Наруто. Он лгал. Никакого ремонта он делать не планировал. Такие слова, как ремонт, ему не приходили в голову даже в бреду, и он до сих пор не понимал, каким образом его язык мелит всю эту чушь сейчас. Но замолчать он уже не мог. — Хорошая идея, — одобрил его ложь Итачи со все тем же непроницаемым лицом. — Ты придешь посмотреть, когда я все сделаю? Ты никогда не был у меня дома, можешь прийти в гости, Саске часто… часто вот заходил, — ляпнул Наруто, с ужасом понимая, что сам не осознает того, что говорит, как внезапно чужая нога слева до всей силы ударила его в щиколотку. Он едва ли не прикусил губу, продолжая по-идиотски улыбаться немой и холодной маске Итачи, в то время как нога взвыла от боли. — Эй, Наруто, дашь мне соль? — громко попросил Шикамару, и Наруто пришлось повернуться к нему. «Ты вообще в своем уме?! Что за хрень ты несешь?» — одними губами сказал Шикамару, резко забирая из чужих рук соль и ставя ее рядом с собой: она была лишь предлогом, чтобы отвлечь этого балбеса. Господи, что за кретин! «А что?» — также одними губами раздраженно прошептал Наруто. «Оставь его в покое! Ты что, не видишь, что ты его уже достал?» Все я вижу, хотел сказать Наруто. Вижу я все, я не настолько идиот, как вы думаете. И что с того? Ну и пусть я его достал! Замечательно! Пусть Итачи взорвется хоть раз в жизни! Пусть крикнет, скажет заткнуться, пусть врежет — хотя все это больше походит на поведение Саске, да плевать! — но тогда Наруто ему тоже все скажет. Проорет в его пустое лицо, что они должны думать о том, как вернуть Саске, а не продолжать находиться в ежедневном трауре, как это делает Итачи или не делает, но что тогда, черт возьми, с его глазами, какого хрена они смотрят как, будто Итачи мертв, или как будто Саске мертв, или как будто они оба мертвы друг без друга, что они, сиамские близнецы, что ли, блять! «Я хочу отвлечь его», — снова одними губами сказал Наруто. Шикамару тихо фыркнул, закатив глаза. «Его надо оставить в покое. Он не такой, как ты. Не приставай к нему. Итачи не девчонка, чтобы его развлекать и водить в закусочную». Шикамару не удивился бы, если бы Итачи сейчас встал и приложил бы их обоих головой о стол. Или ткнул бы их обоих лицом прямо в горячий рамен. Они того заслужили. Шикамару и сам едва сдерживался, чтобы не опустить в лапшу голову Наруто. Какой стыд. Что этот человек теперь думает о них? Наверное, их милая затея с раменом точно в итоге закончилась бы чем-то трагичным, но спасение пришло быстро и неожиданно. В тот момент, когда Наруто снова повернулся к Итачи, чтобы сказать очередную собачью чушь, будто тот не понимал, что его держат за дурака, полог Ичираку вдруг приподнял Какаши, обладающий способностью приходить из ниоткуда и в самые подходящие моменты. Слава небесам. Отличная способность. — А, вот вы где, — улыбнулся Какаши и приподнял в знак приветствия руку. — Учитель Какаши! — в свою очередь с удивлением откликнулся Наруто, разворачиваясь к нему и как будто бы на счастье всех мгновенно забывая о благой миссии, им же самим возложенной на него. Шикамару и Итачи просто молча повернулись к Какаши. Тот, помявшись с секунду на пороге, все-таки зашел в Ичираку и невольно втянул носом запах вкусной лапши и свинины. Он выглядел как обычно спокойно, непринужденно и даже как будто радушно, только вот это дружелюбие не было наиграно, в отличие от веселья Наруто и Шикамару: оно было искренним, поэтому странным образом успокоило их всех. — Я искал вас, чтобы сказать, что у нас с вами завтра миссия, — все с такой же расслабленной полу-улыбкой сообщил Какаши Наруто и Шикамару. Последний недовольно вздохнул: вообще-то завтра должен был быть его первый выходной за всю неделю. Но похоже, что его все-таки не будет. — Здорово! — весело отозвался Наруто, чьи глаза тут же просияли. Он-то всегда был рад любым миссиям, особенно если они были сложными и длительными, и не обращал внимания на то, что у него частенько выпадает за год меньше выходных, чем у других. — А что за миссия, учитель? — Скажу вечером, встретимся в Ичираку, — ответил Какаши и теперь перевел взгляд на Итачи, с интересом разглядывая его: его-то он точно не ожидал обнаружить здесь, да еще и в таком обществе, поэтому не знал, что и думать. Впрочем, судя по выражению лица Итачи, тот тоже не знал, что и думать по поводу того, что он здесь делает. — Здравствуй, — поздоровался Какаши. Они тоже не виделись несколько недель, но в большей мере из-за того, что у обоих были дела, а, несмотря на очень хорошие, доверительные и даже в какой-то мере теплые дружеские отношения, просто так встречаться на досуге у них привычки не было. — Здравствуй, — в свою очередь сухо кивнул Итачи. — Ну и ну, что за выражение лица, — в шутку присвистнул Какаши, но глаза его были серьезные и убийственно понимающие. — Ну, что такое, ребята? Вы похитили Итачи, связали и принесли сюда насильно? — Почти что, — невольно вырвалось у Шикамару, и в ответ он получил яростный и более чем красноречивый взгляд от Наруто. — Что ж, я тоже хотел бы тебя украсть, дорогой Итачи, позволишь? Связывать, как они, не буду, обещаю, — с улыбкой кивнул ему Какаши, щурясь и приподнимая полог Ичираку. — Надеюсь, вы меня простите, ребята. Но Итачи мне тоже очень нужен. Итачи не стал слушать то, как Наруто, почесывая затылок и краснея от гнева и одновременного смущения, отшучивается в ответ, и молча встал, взяв сумку и выйдя из Ичираку. Едва перейдя эту границу, он почувствовал чудовищное облегчение и почти счастье: и дело было не только в том, что его почти тошнило от смешных потуг этих людей веселить его в роли шутов. Все они, ровесники Саске, были слишком шумными и утомительными, и Итачи теперь понимал, почему его брат избегал их компании: ему тоже были чужды суета и шум. Он даже не помнил, попрощался ли с теми, кто сидел с ним за одним столом, вроде это выглядело бы не очень вежливо, но подумать об этом не успел: Какаши вышел тут же, почти вслед за ним. — Прогуляемся? — без лишних предисловий предложил он. От его радушных и легких тона и настроения не осталось и следа, и то ли они были тоже напускными, то ли Какаши имел еще одну способность — способность хамелеона подстраиваться под настроение своего собеседника и их разговора. Но Итачи только вздохнул с облегчением: серьезный и низкий голос Какаши его всегда успокаивал, и он уж точно не будет утешать его бесполезным бредом. Наверное, именно поэтому они так хорошо общались, и, может быть, могли бы называться друзьями, а не просто хорошими товарищами, но как бы то ни было, в первую очередь Итачи испытывал уважение к Какаши на грани с восхищением его умению общаться с людьми: умению балансировать на тонкой линии между предельным тактом, личной дистанцией и умением подойти к серьезным внутренним проблемам собеседника с чертовски тонкой интуицией. Они шли молча какое-то время, каждый как будто бы думал о своем, словно шли порознь. Сначала их путь проходил по людной улице с шумными толпами и магазинами с закусочными, потом они свернули в тихий переулок, где снова молчали и шли абсолютно бесцельно, как будто и правда гуляли. Итачи смотрел себе под ноги, все так же придерживая лямку сумки на плече. Какаши шагал, засунув руки в брюки: в отличие от своего спутника, он был в полной экипировке шиноби. Как и всегда. И как всегда создавалось впечатление, что он готов к чему угодно — и к походу на источники, и к чтению книги в парке, и к смертельной схватке с неожиданным противником, и к участию на допросах.  — Как ты? — вдруг спросил Какаши после десяти минут молчания, и его голос прозвучал слишком неожиданно и резко. Они не остановились и продолжали бесцельно идти, плутая по улицам деревни. Итачи коротко пожал плечами, стараясь придать своему жесту легкую небрежность — хоть какой-то оттенок чувства или эмоции. — Нормально. А что, я создаю впечатление, что все очень плохо? — все-таки не выдержал и усмехнулся он, все еще не поднимая головы и глаз. Эта колючая и неприятная усмешка продолжала кривить его тонкие губы и почти уродовала их, но стереть ее Итачи уже не мог: его переполняли раздражение и горечь от того, что его никак не могут оставить в покое. — Да нет, — спокойно отозвался Какаши. — Ты такой же, как всегда. Не знаю, как других, а это меня немного напрягает. Но, думаю, не стоит лезть тебе в душу, да? — Да, — кивнул Итачи, и они, наконец, зачем-то остановились посреди тихого переулка, огороженного высоким деревянным забором. Какаши пристально и внимательно оглядывал Итачи с ног до головы, как будто пытался найти что-то странное в выражении его лица, глаз или в поведении, но не находил ничего, потому что на него по-прежнему смотрели спокойные и ничего не выражающие глаза, а заглянуть глубже сквозь них было почти невозможно: взгляд Итачи при его желании мог быть абсолютно нечитаемым, а сейчас он, судя по всему, того и желал. Какаши не мог его осуждать за это, поэтому не стал пытаться увидеть, что там, за этими глазами. Это не его дело, в конце концов. И он это понимал, а потому тихо и мягко сказал: — Не сердись на Наруто. — Я не сержусь, — невозмутимо ответил Итачи и снова поправил лямку сумки на плече. — Но ты же позвал меня не для того, чтобы говорить о Наруто? Что ты хотел? Какаши усмехнулся в свою очередь. Его всегда забавляла привычка Итачи переходить сразу к делу, когда он ощущал, что к нему начинают заходить издалека, как будто он жертва, к которой подкрадывается хищник. Это была черта его отца — Фугаку был прямолинеен и терпеть не мог вступления и пространные размышления перед тем, как перейти к сути дела. Как бы Итачи ни желал не быть на него похожим, но эту черту он перенял. Не полностью, но в такие моменты она брала над ним верх. — Да, я по делу, — согласился Какаши, понимая, что тянуть смысла нет. — Я от госпожи Цунаде. Она попросила позвать тебя. Это по поводу завтрашней миссии. — Завтрашней миссии? — Итачи изогнул бровь, но голос его звучал все так же пусто и бесцветно. — Она хочет, чтобы я тоже пошел? — Не знаю, — честно ответил Какаши, и его серьезный и низкий голос не предвещал ничего веселого. — Это не просто миссия. Итачи невольно нахмурился. Спросить о непросто миссии сам он не успел, потому что Какаши ответил за него: — Саске нашли. Эти слова не сразу достигли ушей Итачи. Перед тем, как они все-таки проникли в него, они ударили его между лопаток с такой силой, что выбили пробку, которая была в легких у Итачи все это время, и он наконец-то сделал настоящий вдох, который был таким же болезненным, как и первый вздох младенца.