Восемнадцатое июня

Сегодня, одиннадцатого сентября, было все так же, как и восемнадцатого июня. Только погода на улице была пасмурной, темной и с поднявшимся ветром, и их было не трое, как в тот летний день, а четверо. Но для Итачи время словно вернулось назад, к тому ясному и приятному утру, когда он так же стоял перед Цунаде с Какаши, не подозревая, что в дальнейшем принесет ему этот день, в начале которого он просто-напросто принял душ, позавтракал и начал собираться на миссию, как к нему пришли и повели участвовать во всеобщем сумасшествии. Как же давно это было, как будто и не было вовсе. А еще Итачи точно так же, как и давным-давно, только здесь, перед их Хокаге осознал слова Какаши, как осознал то, что случилось восемнадцатого июня, лишь когда увидел запекшуюся черную кровь Саске на дорожке под окном госпиталя. Да, действительно, как давно это было. Сколько всего случилось с того времени. Интересно, его кровь все так же чернела под окном госпиталя или ее отмыли? От нее остался хоть один след? Запах? Тот удушающий запах жасмина? — Тебе уже сообщили, что Саске нашли? — спросила Цунаде. Она сидела за заваленным документами и письменными принадлежностями столом, скрестив мягкие округлые руки на высокой груди и откинувшись в кресле. Левая нога покоилась на правой, и Цунаде ритмично покачивала ее носком, отчего тень каблука ее туфли маячила из-под стола. Поза, в которой сидела их Хокаге, не была расслабленной, как казалось на первый взгляд. Цунаде была чертовски раздражена и напряжена четвертым и главным виновником торжества, как грозовая туча нависшим над ними троими. — Да, — ответил Итачи. Да, он услышал эти слова. Но для него и тех, кто их сказал, они несли в себе разный смысл и имели разное значение. Слова «Саске нашли» не звучали для него так, как для остальных. Они не означали для него «здравствуй, Итачи, мы теперь знаем, где остановился Саске, и теперь доберемся до него как гончие псы, вернем, и все наконец-то закончится, вздохни с облегчением». Итачи они сказали: «Саске воскрес из мертвых». Итачи они сказали: «Саске жив». Итачи они сказали: «Саске живой, и ты живой, очнись же, твой брат все еще топчет ту же землю, что и ты, дышит тем же воздухом, что и ты, и над ним то же небо, что и над тобой. Саске все еще живет где-то, дышит где-то, его сердце бьется где-то и еще не сгнило, и теперь о нем не будут говорить как о теории, как о чем-то бесплотном, безликом, похороненном навсегда вашими же руками, он не исчез на вечность, навсегда, оставив пустоту, вину и холод, он снова стал живым, дышащим, приобрел лицо, голос, и впереди будет нелегкое будущее, но главное, что Саске живой, а ты снова жив вместе с ним». Итачи дышал. Сердце его качало кровь. Руки были теплыми. Нос и щеки были холодными. Губы — сухими. Волосы — чистыми. Ноги — пыльными. Он все еще жив. Он пережил два месяца бреда, сна, усталости, неизвестности и пустоты, чтобы услышать, что у него все еще есть брат, а не был таковой когда-то давно — так давно, что как будто его и вовсе не было. — Его нашли мои люди, — сухо и скрипуче раздался голос четвертого-виновника-торжества, и все взглянули на него. Шимура Данзо на первый взгляд скромно стоял у стены, опираясь обеими руками на трость. Его можно было бы вообще не заметить, но та аура, которой он при своем появлении заполнял пространство, подавляя все вокруг, не могла даже в шутку остаться незамеченной. — Учиха Саске напал ночью на моего человека несколько дней назад и едва ли не устроил пожар. — Саске не нападает на людей просто так, — заметил Какаши, молчавший до этого, скрестив руки в перчатках на груди. — Я думаю, что ваши люди его спровоцировали, господин Шимура. Тот холодно взглянул на Какаши единственным правым глазом — второй был спрятан под повязкой. — То, что делают мои люди, тебя не касается, Хатаке Какаши, — так же сухо отрезал Данзо. — Разумеется, — в том же тоне отозвался Какаши, и они оба замолчали, заканчивая на этом свой недолгий и странный диалог, не приносивший никакого, даже самого извращенного и мазохистского удовольствия им обоим. Цунаде все еще нервно и отрывисто покачивала левой ногой, хмуро смотря на остальных из-под сдвинутых тонких бровей. Совету Листа было прекрасно известно, что ее отношения с Шимурой Данзо всегда были натянутыми и не отличались теплотой или хотя бы маломальским взаимным уважением: никто из них того не скрывал. Они никогда не были согласны друг с другом, и главный камень преткновения заключался в том, что Цунаде не считала его мнение важным для решения проблем деревни, более того, открыто заявляла о том, что его методы стары и жестоки, а Данзо таким же неважным и наивным считал и ее взгляд на вещи. Поэтому они всегда были порознь, а когда приходилось решать что-то совместно, как сейчас, то напряжение достигало апогея. Сейчас, когда Цунаде знала правду о Саске и его нелегких отношениях с Корнем Анбу, этот апогей готов был достичь еще одного апогея — апогей-в-апогее, потому что в истории Листа еще не было такого, что за спиной Хокаге деревни кто-то из Совета злоупотреблял своими полномочиями. Это был нонсенс больший, чем побег младшего сына лидера Учиха. Это был грандиознейший скандал, как ураган гремевший по деревне не одну неделю. Однако как бы это ни было смешно, но Саске оказался прав: на все обвинения и нападки Шимура Данзо спокойно и невозмутимо отвечал, что делал то, что должен, и это вина их слишком мягкой и незнакомой с понятием прозорливости Хокаге, ведь это она упустила Саске и не заметила изменений в нем. Кто здесь Хокаге, она или он, Данзо? Чьи это шиноби, ее или его? Его шиноби почему-то не доставляют таких проблем, и им не приходят в голову странные мысли, а ее шиноби прячут преступников, бегут от правосудия, убивают своих же и ничего при этом не предпринимают. Это был еще один камень преткновения: Данзо твердо считал, что Цунаде не справляется со своей ролью. Может быть, потому что она — женщина. Может быть, потому что она слишком гуманная и склонная к пацифизму и всевозможному избеганию лишних конфликтов, что, по мнению Данзо, было самым отвратительным и трусливым свойством, которое только может быть у лидера. Так же он когда-то говорил о Третьем. Может быть, даже о Четвертом. Наверное, он считал бы так о каждом — кроме Второго, который был его идеалом, — потому что на месте Хокаге видел лишь себя, но Цунаде это не волновало. Хокаге была она, а, значит, и закон здесь тоже она. А если это кого-то не устраивает, то это не ее проблемы. Но подчиняться ее воле и приказам обязаны все. А уж скрывать что-либо от нее никто не имеет ни малейшего права. — У нас возникла проблема, — холодно и раздраженно отчеканила Цунаде, по очереди глядя на Какаши и Итачи. — Господин Шимура считает, что троих будет мало для поимки Саске. Какаши с Итачи переглянулись. — Проблемы только у тебя, принцесса Цунаде, — тем временем ответил Данзо. — И все проблемы всегда тоже из-за тебя. Я не вижу никакой проблемы в том, чтобы доверить эту миссию больше, чем трем шиноби. — Это слишком много, — все еще терпеливо возражала Цунаде, но было видно, что она сильнее сжала пальцы на локтях — так, что крашеные ногти впились в ткань ее зеленой кофты. Она ненавидела, когда ее называли принцессой Цунаде, а называл ее в лицо так только один человек. — Никто не посылает на подобного рода миссии более двух шиноби. Хорошо, более трех. Но это порог. Большее количество будет только мешать. Это скажет вам даже генин. Даже учащийся в Академии. Саске один, и он пока еще не преступник класса S. Его имя не занесено мною в книгу Бинго. Даже преступников такого уровня не ловят орущей кодлой из половины деревни. Данзо на это только громко фыркнул, пренебрежительно качая головой. — Класс S… буквы ничего не говорят о человеке. О человеке говорят только его мысли. Мысли Учихи Саске ясно дали понять, что за тьма у него внутри. — Никакой тьмы бы не было, если бы вы не надавили на него, — не выдержав, грубо отрезала Цунаде. Какаши мягко прокашлялся в кулак. Он был свидетелем того первого оглушительного скандала двухмесячной давности, что разразился между Цунаде и Данзо. Этот самый скандал продолжался и сейчас, только в форме холодных и кратких намеков и ударов друг друга исподтишка. Они оба не были намерены отступаться от своего даже под угрозой смерти, особенно их Хокаге, взбешенная не тем, что Саске скрыл от них свои проблемы, а тем, что их скрыл от нее один из глав Листа. — Во-первых, я не пытался убить того человека и не пытаюсь сейчас, — все еще спокойно говорил Данзо, но голос его звучал раздражающе самоуверенно и властно, так, словно его слова были неопровержимой и единственной истиной на этом свете, и это выводило из себя не только Цунаде. — Я лишь предупредил его, и его реакция свидетельствует о том, что я был прав. Во-вторых, я делал то, что должен был делать. Что должны были делать вы все. Но вы играете в добрых нянек и забываете о том, кто вы. Законы мира шиноби установил Первый Хокаге, твой предок, Цунаде. Это он сказал, что мы должны оберегать деревню от любой угрозы, пусть даже она будет в лице наших собственных детей и родителей. Но ты пренебрегаешь его словами. Я же не ты, и я не собираюсь сидеть сложа руки. Я прекрасно знаю, к чему могут привести поиски подобной силы членов клана Учиха. Это знают и сами Учиха. Можешь мне возразить, Итачи, — Данзо покосился на того, а потом снова перевел холодный взгляд на Цунаде, — но мне никто не возразит, потому что это правда. Я помню, как люди дрожали от имени уже покойного на то время Учихи Мадары и его мангекье шарингана. Я знаю, что ты скажешь, что Саске — не Мадара. Но и Мадара не родился Мадарой. Его поглотила тьма силы его крови. Саске она поглотит так же. — Это только ваши домыслы. Ваши страхи. Словом, пустота. Вы должны были сказать мне, — настаивала на своем Цунаде. — Это все, что от вас требуется. Вы не имеете права принимать такие решения в одиночку. У вас нет таких полномочий и никогда не было. Я бы сама решила эту проблему. — И как же, позволь узнать? — усмехнулся Данзо. — Побеседовала бы с ним? Ты слишком мягка. Сарутоби тоже был мягок. Он был труслив и избегал конфликтов. Он воспитал поколение безответственных трусов. Вам легче бежать от проблемы, чем выступать против нее. Если бы я рассказал тебе, ничего бы не изменилось. Ты бы просто сидела сложа руки и выжидала бы неизвестно чего. Как это и случилось. Вместо того чтобы принять решение, ты чего-то ждешь. Вместо того чтобы реализовать свое решение, ты опять чего-то ждешь. Вы только и можете, что ждать. Надеяться на то, что все разрешится само собой. Эта главная политика Сарутоби — ждать и надеяться. А потом становится слишком поздно. Потом страдают невинные. Ничего бы не изменилось, если бы я тебе что-то сказал. Мне пришлось бы снова самому решать проблему. Цунаде, наконец, поставила обе ноги на пол, звякнув об него каблуками, разжала руки и выпрямилась — ее волосы, собранные в два низких хвоста, соскользнули с широких плеч к спине. Затем пододвинулась на стуле ближе к столу и оперлась об него сильными ладонями. — Никакой проблемы никогда не было, — четко, почти по слогам выплюнула Цунаде. — Проблема здесь одна — вы. И ваш нос, который вы суете, куда не следует. На секунду воцарилась пауза, за которую Какаши и Итачи снова успели переглянуться. Они были явно лишние при этом разговоре, вряд ли им, простым шиноби, следует слышать разногласия глав их деревни. Но Цунаде и Данзо их присутствие не смущало. Кажется, они вообще забыли, что не одни и для чего собрались, и выясняли отношения, напрочь забыв обо всем на свете. Поэтому на слова Цунаде Данзо только как-то странно, неприятно улыбнулся, ничуть не сбитый с толку ее разозлившимися карими глазами и сдвинутыми к переносице бровями. — Не я проблема. Даже Учиха Саске не проблема, — громко и небрежно, в тон Цунаде прохрипел Данзо, смотря на нее сверху вниз. Взгляд этот выражал крайнее презрение. — Проблема в тебе, принцесса Цунаде. В твоей неспособности увидеть искру. Ты ждешь, когда она превратится в пожар, а потом обвиняешь в этом кого угодно, только не себя. Шиноби должен уметь видеть смысл в том, что кажется прозрачным. Я еще раз повторяю: ты слишком мягка. Ты надеешься на совесть других, только совесть и честь есть не у всех. Поэтому ты должна делать то, что должна. И твои шиноби должны делать то, что должны, но ты только потакаешь их слабостям, а потом удивляешься, что они прячут у себя дома преступников. Но удивляться не стоит. Ты сама распустила их. Они подражают тебе, а в этом вся ты. А я лишь делаю то, что должен. Никто не смеет меня в этом упрекать. — Мне кажется, мы собрались обсудить другую проблему, разве нет? — в конце концов вмешался Какаши. Цунаде и Данзо все еще смотрели друг на друга испепеляющим взглядом двух готовых на кровь животных. Им еще многое хотелось сказать, возможно, они бы совсем перешли на личности, на брань, на оскорбления, и неизвестно, чем все бы закончилось, но Какаши отрезвил их. Точнее, заставил вспомнить о том, что они не одни и что лучше не продолжать этот бессмысленный разговор: каждый из них все равно останется при своем. Они дети разных поколений, разных времен и разных взглядов. Вот и все. Цунаде встряхнула округлыми руками, оправляя широкие рукава своей кофты, и сцепила пальцы в крепкий замок, кладя их на стол. Она все еще была раздражена и взвинчена, ее лицо горело под стать накрашенным красным губам, а шея запотела. Но Цунаде старалась успокоить свои дыхание и грудь, которая поднималась слишком часто и высоко. Она прокашлялась и подняла голову, смахивая этим движением челку со лба. Теперь Цунаде смотрела на Какаши и Итачи, особенно пристально и внимательно на последнего. — Итачи, господин Шимура хочет, чтобы ты участвовал в завтрашней миссии. — Настаиваю, — прохладно поправил тот. Итачи посмотрел на них обоих — на Цунаде и на Данзо. Но так и не сказал ни слова. Он подозревал, что именно за этим его и позвали сюда, просто так Какаши не пришел бы за ним. Он с самого начала, как только переступил порог кабинета, был готов услышать этот вопрос. Но ответа на него Итачи не знал ни тогда, ни сейчас. Они пытаются понять, хочет ли он продолжать в этом участвовать? Хочет ли он… как сказал в тот день Саске, когда положил окровавленную катану и перечеркнутый протектор на колени Итачи? Позволять им скармливать их друг другу? Но ведь правда, все проблемы были из-за этого. Так, что теперь, хочет ли Итачи быть одной из гончих, которые вцепятся в глотку его брата, чтобы приволочь его сюда? Или сейчас-таки он хочет сказать им в лицо, что он — его старший брат, и это выше его сил, участвовать в его поимке, что это грязно и отвратительно, и именно поэтому он ничего не сделал в тот раз? А разве думал он так на самом деле раньше? А сейчас? Более того — разве ему вообще можно чего-то хотеть или не хотеть, думать или не думать? Чем закончился тот раз, когда он тоже так стоял и думал: хочет он чего-то или нет, может или нет, выше это его сил или нет? Все знают, чем это закончилось. Итачи тоже знает. Двумя месяцами, длинною в двадцать лет. Двумя месяцами угасших надежд и внутренних похорон. — Я не настаиваю на твоем участии, — продолжила Цунаде, из-под ресниц внимательно и даже как будто мягко рассматривая лицо Итачи, и тот удивленно взглянул на нее после этих слов. — В тот раз я тоже не должна была настаивать. Поэтому я спрашиваю: ты хочешь пойти на эту миссию? — Небеса! — вдруг выдохнул Данзо. — С каких пор у шиноби спрашивают, давать им миссию или нет? И мы еще спорим о том, каковы должны быть шиноби и их лидеры? О чем тут можно спорить, когда у шиноби теперь спрашивают разрешения, давать им задание или нет? Это нонсенс! — Саске — его родной младший брат. Его семья, — сквозь зубы процедила Цунаде, даже не смотря в сторону, где стоял тот, кого она не хотела ни слышать, ни видеть до конца своих дней. — Да хоть близнец, и что с того? — прогремел Данзо, в сердцах стукнув тростью по каменному полу. — Вот именно, что они — братья! Тоже мне, какие нежные принцессы! Один лучше другого: первый — преступник, второй — покрывавший преступника. Итачи, — теперь Данзо повернулся к тому, всем видом показывая, что ему больше не о чем говорить с Цунаде, а та только усмехнулась, отворачиваясь в сторону и подпирая рукой щеку, а пальцами другой нервно и раздраженно постукивая по столу. — Я знаю, что ты все понимаешь. Ты отличный шиноби, и я не сомневаюсь в тебе. Но эта наивная и безответственная женщина позволила твоим сомнениям и слабостям овладеть тобой. Это возмутительно, непозволительно и недопустимо для любого шиноби, тем более для тебя! Ты позволил случиться всему, что случилось. Поэтому ты должен исправить свою ошибку как шиноби. Я мог бы не сообщать вам о том, что мне известно. Но я сообщил именно потому, что желал, чтобы ты сам разобрался с этой проблемой, если вы так выпрыгиваете из штанов, чтобы ее решить. Или ты намерен до конца жизни перекидывать своего брата из рук в руки? Или не хочешь нести ответственность за него, ведь ты бьешь себя в грудь, крича о том, что ты его брат? Не хочешь отвечать за свои собственные промахи и поступки? Ты должен как брат избавить Учиху Саске от тьмы, что поселилась в нем. Или ты хочешь продолжать всю жизнь бежать от того, что ты обязан сделать? Хочешь колебаться до конца своих дней? Это достойно тебя? Это не ниже тебя? Ответь мне, нам и самому себе: ты хочешь продолжать отсиживаться в углу как жалкая и побитая собака? — Я думаю… — начал было Какаши, нахмуриваясь, но Итачи его перебил на удивление чистым и спокойным голосом: — Не хочу, — ответил он. — Тогда отбрось сомнения. У тебя два выбора: или позорно сбежать как последний трус, или жить как шиноби. Итачи выдержал паузу, как будто над чем-то раздумывая. — Где гарантии того, что мой брат будет в безопасности, когда мы его вернем? — вдруг спросил он. Данзо странно взглянул на Итачи, словно тот сказал такую чушь, которую не придумает даже самый больной рассудок. — Мы уже обсудили это с твоим отцом. Он тебе не рассказывал? — Рассказывал. — И ты хочешь, чтобы я повторял все по десять раз каждому из вас? — Я хочу сам услышать, что вы гарантируете моему брату безопасность здесь. Данзо холодно фыркнул, едва ли не давясь небрежным смешком. — А, гарантии. Подумайте, какая честь. Стало быть, вы хотите, чтобы я расшаркивался перед вами? Хорошо. А кто мне гарантирует, что Саске больше не будет представлять угрозы для Конохи? — Я, — невозмутимо ответил Итачи: он был абсолютно спокоен на все язвительные слова в свой адрес, и Цунаде искренне тому удивлялась, потому что терпеть не могла уже даже она. — Ты? Хм. Я достаточно уверен в тебе, чтобы, скажем, доверить свою жизнь и жизнь деревни. Но в свете последних событий я немного предвзято отношусь к твоим гарантиям по поводу твоего брата, — сухо и холодно заметил Данзо. — Тогда зачем вы хотите, чтобы я участвовал в завтрашней миссии? Как приманка для моего брата? В качестве ножа, который ему воткнут в спину? — не выдержав, в лоб спросил Итачи. — Это уже на твое усмотрение, — недобро ухмыльнулся Данзо. — Все, хватит, — вмешалась на этот раз Цунаде, когда заметила, как после последних слов в уголках губ Итачи дрогнуло какое-то странное чувство, которое, наверное, было неподвластно даже ему. Остановить этот еще более бессмысленный разговор, чем до этого спор между Хокаге и старейшиной, хотел еще Какаши, но Цунаде перехватила его взгляд и покачала головой. — Я еще раз спрашиваю: ты будешь принимать участие в завтрашней миссии или нет? Наверное, кто-то снова хотел вмешаться. Кто-то снова хотел его в чем-то убедить, в чем-то переубедить, что-то доказать, о чем-то поспорить, но прежде чем кто-то из них снова открыл рот, Итачи сказал: — Да. Буду. Он согласился, не раздумывая. Он даже сам не понял, как это сказал и зачем, но Цунаде в этот момент только внимательно посмотрела в его глаза и подавила в себе вздох. Она прекрасно понимала, что это «да» — всего лишь начало той борьбы, через которую должен будет пройти сегодня Итачи, прежде чем он отправится завтра на миссию. Цунаде очень надеялась, что он откажется. Даже если бы этот старик пытался его уговорить, она бы не позволила ему и сняла бы этот вопрос с повестки дня. Может быть, она и правда не имела права спрашивать о чем-либо Итачи, но ей было его жаль по-человечески: Цунаде видела, во что вылилось то, что она принудила его однажды воевать против его же младшего брата. Возможно, если бы это был не Саске, то для Итачи не было бы проблемы. Но Саске почему-то для него значил нечто большее, чем кто-либо еще в этом мире. Значил нечто такое, что, возможно, им никогда не понять, даже если они попытаются, и это не их дело. Это бесспорно странные отношения, и странные они обоюдно, с какой стороны они больше странные, еще неизвестно: Саске, убивший членов Анбу, только чтобы его брат не проходил допрос, тоже вызывает неоднозначные мысли. Однако Итачи согласился. Неизвестно, по какой причине, но согласился. Цунаде не имела права ни уговаривать его, ни отговаривать, несмотря на свои желания, но ей было почему-то горько и больно от того, что Итачи согласился. Но что поделать. Он принял решение, значит, ему с ним и жить. Он уже большой мальчик. Они все тоже большие мальчики и девочки. — Тогда вопрос закрыт, — подвела итог Цунаде и многозначительно посмотрела на Данзо. Тот тоже на удивление сразу кивнул, как будто бы удовлетворенный исходом их беседы. Опираясь на трость, он подошел к двери и открыл ее, обернувшись уже только на пороге. — Я жду у себя приказ о миссии, — сказал Данзо. — В список участников я еще добавлю своего человека. — Своего человека? — с сомнением переспросил Какаши, а Цунаде, начавшая было составлять приказ и заполнять детали миссии, подняла голову, так и замерев с кистью в руках. — Нет, — отрезала она. — Не больше четырех человек. И никого из Корня Анбу. Данзо через плечо посмотрел на Цунаде долгим и пристальным взглядом, но по его лицу, как и всегда, ничего нельзя было точно сказать: оно было пустым, непроницаемым и холодным. — Это мое требование, и оно не обсуждается никем, — наконец, сказал он. — Я должен знать, что происходит, от своих людей, а не от тех, кто ни на что не способен. Либо с твоей группой будет мой человек, либо я сам организую группу только из моих людей. Тебе выбирать, принцесса Цунаде, — усмехнулся Данзо и наконец-то закрыл за собой дверь. Цунаде с секунду смотрела на нее круглыми глазами, судорожно сжимая тонкие пальцы на кисти, которую все еще держала в онемевших от напряжения руках. А потом, словно не выдержав, в сердцах отбросила ее на стол, расплескивая по нему капельки чернил и резко и со скрипом вставая со стула. — Что за человек, — с прорвавшейся в голосе досадой выдавила она из себя, прикусывая нижнюю губу. Итачи только сейчас, когда Цунаде сделала этот нервный жест, увидел, что ее красные губы дрожат и кривятся в тщательно скрываемой горечи. Как и пальцы. Возможно, она сдерживала эту дрожь все то время, пока они говорили, а теперь та прорвалась, сжимая в своих тисках. Цунаде крепко обняла себя руками и подошла к окну, полностью отвернувшись в него: там, за стеклом, внизу дышала осенним воздухом Коноха, притихшая в наступающей зиме и серости неба. Широкая спина Цунаде была, как и всегда, прямой и уверенной — спина сильной женщины со знаком азартной игры на одежде, но и у сильной женщины могут дрожать губы и руки. Конечно, могут. И сейчас они и дрожали. — Вы были великолепны, госпожа Цунаде, — улыбнулся Какаши и посмотрел на Итачи, словно ища в нем поддержки. Тот же только неопределенно кивнул: ему трудно было кого-то успокоить и приободрить, потому что он находился почти в том же состоянии, что и их Хокаге, только с противоположным знаком — в оцепенении. Цунаде обернулась, с укоризной смотря на Какаши. Но его слова ее успокоили, и губы у нее больше не дрожали, может быть только в лукавой усмешке: она — красивая женщина и обычный человек, которому приятны такие комплименты. Цунаде опустила руки, которыми судорожно держалась до этого за свои же локти, и со вздохом вернулась к столу, снова садясь за него. — Я думаю, что вам не стоит напоминать, что этому человеку нельзя доверять, — уже спокойно сказала она, опять пододвигая к себе письменные принадлежности и документы. — Он мог сказать правду. С такой же вероятностью он мог абсолютно солгать. Поэтому не спускайте глаз с того человека, что он пришлет. Будьте начеку. И ни при каких условиях не оставляйте Саске наедине с ним, если вы его найдете. Ни при каких условиях, — Цунаде вдруг подняла голову и улыбнулась. — Не обращайте внимания на этого чертового старика. Пусть говорит, что хочет. Все старики невыносимы. Я сделаю все, чтобы эта история закончилась благополучно для нас и особенно для Саске. И я верю в каждого из вас, да, Итачи? — мягко спросила Цунаде. Итачи снова кивнул, промолчав. — Отлично. А теперь обсудим детали миссии, — уже по-деловому и серьезно отчеканила Цунаде, в которой раз за этот день макая кисть в чернила. *** Ужин проходил в абсолютном молчании, которое прерывал только стук дождя за окном. Он все-таки пошел. Его до конца никто не ждал, но он пошел. Итачи был прав, когда думал, что уход Саске из их жизней разорвет то, что связывало их все эти годы. Разорвет не кровные или эмоциональные связи между ними, а то, вокруг чего они плели свои жизни, то единственное, ради чего они терпели разногласия между собой, — покой и будущее самого младшего члена их небольшой семьи, в которого каждый из них вкладывал надежды. Саске был истинным наследником крови Учиха, в нем она пылала ярче и сильнее всего. Он унаследовал не только ее силу и характерную внешность членов своего клана в сочетании с его собственной особенной красотой и статью, но и также главные черты характера своего рода: гордость, самоуверенность, самонадеянность и упрямство. Но при этом всем Саске был другим. Он был непохож на них, он был особенным даже в своей собственной семье — именно поэтому он был для них надеждой на наконец-то мирное и счастливое будущее. В Саске горел живой огонь, который грел их и сплавлял в одно целое. Он был бьющимся сердцем и душой их семьи, он действительно как будто был единственным живым среди них, поэтому живыми были и они. Возможно, это свойство всех младших братьев, Итачи не знал, других братьев у него не было, что, возможно, было ошибкой: если бы их было больше в семье, они бы не зациклились друг на друге. У его знакомых братьев тоже не было, он был единственным счастливчиком, обладающим младшим братом, на которого с умилением хотели посмотреть все его сверстники, когда Саске был еще младенцем, и то, что все так восхищались им, его пухлыми щеками, крошечными пальцами и завидовали тому, что Итачи был теперь старшим братом, заставляло его гордиться собой и младенцем, что доверительно спал на его руках. Но самое смешное, что никто из их семьи не понимал до этого момента, что Саске значил для них. Никто не знал, что на самом деле греет их. Никто не знал, как были важны те моменты, когда Саске на ужине украдкой зевал или что-то невзначай говорил, снова ворчал, фыркал, прерывая молчание и втягивая в разговор всех. Только сейчас, когда Саске ушел, они ощутили пустоту и холод между собой. Фугаку ел молча, Итачи тоже, хотя у него не было аппетита в последние недели. Микото все еще хлопотала позади у раковины и плиты: она редко ела с ними, только в особенные дни, например, в праздники. Обычно она успевала поесть, пока готовила, и когда подавала еду на стол, то была уже не голодна. Поэтому Микото, как и сейчас, во время обеда или ужина всего лишь убирала кухню, забирала грязные тарелки и приборы, приносила детям и мужу еще блюда, а когда все-таки освобождалась и ставила на стол глиняный пузатый чайник, то присаживалась рядом с Фугаку с чашкой чая и отдыхала от забот. Итачи уже с минуту ковырялся в тарелке, механически перекладывая кусок мяса с одной стороны на другую. Отец, сидя напротив с абсолютно отсутствующим выражением лица, ритмично стучал палочками по керамике, и этот стук постепенно начинал раздражать до дрожи в пальцах. Он бы так не раздражал, он никогда до этого и не раздражал, но сейчас вкупе с его лицом этот стук мог довести до нервного срыва. — Что такое, Итачи? Ты не голоден? — спросила Микото: она подошла с подносом, на котором стояли глиняные пиалы и чайник с чаем из женьшеня и с удивлением посмотрела на сына — все-таки она приготовила то, что любил именно он. Итачи поднял голову. — Я завтра иду на миссию, — сказал он, невольно крепче сжимая в руках палочки. Рано или поздно это надо было сказать. Надо было сказать вслух хотя бы для того, чтобы услышать это самому и понять все самому. В резиденции Цунаде у Итачи не было времени обдумывать такие вещи, а сейчас он наконец-то начинал осознавать то, на что подписался. Впрочем, ничего особенного, миссия из ряда обычных, да и Саске надо вернуть домой, раз появилась такая надежда, пора прекращать терпеть его глупые выходки, этого хотят все, и теперь проблемы с главами Листа улажены, но дело ведь не в этом. Дело в другом, и Итачи даже не хотел думать об этом. — Миссия? — с еще большим удивлением переспросила Микото, все еще держа поднос в руках. — Я думала, ты еще не так хорошо себя чувствуешь, чтобы идти на миссию. Но тебе виднее. Я соберу еду. Ты уйдешь надолго? — наконец, Микото поставила поднос на стол и выпрямилась, сцепив пальцы в замок и сложив руки на животе — ее любимая поза. — Не знаю. Может быть, на неделю или две, — Итачи снова поднял голову и взглянул на обоих родителей. — Мы идем за Саске. Его нашли. На бледном лице Микото при этих словах что-то на секунду дрогнуло, как и в ее темных глазах, но она все-таки собралась, промолчала и только быстро и внимательно взглянула на Фугаку, как будто ожидая, что сначала скажет он. Но только тот никак не отреагировал на слова Итачи, ничто не мелькнуло ни на его лице, ни в глазах, более того: он все еще с безразличным выражением лица продолжал есть, строго и сухо стуча палочками по керамике. Казалось, что вся кухня наполнилась этим сводящим с ума стуком. — Не лучший выбор посылать тебя на это задание, — вдруг через минуту сказал Фугаку, когда все убедились, особенно его сын не без огромного облегчения, что он не произнесет ни слова. — Почему не лучший? Ты думаешь, что я не справлюсь? — напрямую спросил Итачи. Фугаку продолжал есть: за все время он ни разу не поднял глаза на стоящую рядом жену, смотрящую на него одновременно удивленно и сочувственно, и на сына. Выражение его лица было по-прежнему бесстрастным. — Нет, я так не думаю, — тем не менее сухо ответил он. — Я знаю, что ты первым принесешь им голову брата на блюде. Сердце несколько раз с колючим скребком ударило в горле Итачи, и он из последних сил собрал всю волю, чтобы спокойно и глубоко вздохнуть и не измениться в выражении лица, голосе и позе. Ладно. Ничего страшного. Это же отец. Они же все знают, каким жестоким может быть их отец. Он умеет ударять в самое слабое место. В самое болезненное место. Упрекать тем, чего ты больше всего боишься: он хорошо знает тебя и видит все, что ты сам скрываешь от себя. Главное — не поддаваться. Не показывать того, что тебе хочется как ребенку встать и уйти. — Мне казалось, что ты сам договорился с главами Листа о том, что хочешь вернуть Саске, — все еще невозмутимо отвечал Итачи, хотя последние слова отца продолжали жечь его изнутри и кипеть где-то в глотке и висках. Микото по-прежнему молчала, но уже поджав губы: ей тоже не нравился такой ход разговора, но пока она не вмешивалась, все-таки ее сын был уже мужчиной, а не мальчиком, которого ей нужно было защитить от плохого настроения его отца. — Да, договорился. — Тогда в чем дело? Ты не ответил, почему считаешь, что я не должен участвовать в миссии. Фугаку колко усмехнулся, подхватывая палочками тушеные корнеплоды. — Потому что они всего лишь хотят посмеяться над тем, как ты будешь расхлебывать кашу, которую заварил, — ответил он. — Отец, — не выдержала Микото, нахмуриваясь. Тот не поднял голову, упорно продолжая ужинать, но сейчас было видно, как в невозмутимом выражении его лица что-то дрогнуло и треснуло: его жена была той единственной, кто мог его осадить его же языком. Итачи тоже все еще сжимал пальцами палочки, прямо смотря на своего отца пристальным и непонимающим взглядом, но на самом деле он даже этого не понимал и не замечал. Он только ощущал в себе тяжелый, тугой ком, который поднимался откуда-то из живота и начинал постепенно душить его. Ведь отец впервые обвинил его в чем-то вслух. Можно проглотить все эти слова как обычно, как и все то, что говорил отец до этого всю жизнь. Можно проглотить и тот ком, что разбухал уже в солнечном сплетении. Можно сказать себе, что их отец такой — в плохом настроении ужасающе ворчлив и резок, и на самом деле он не думает то, о чем говорит. Но сейчас Итачи не мог проглотить все эти обвинения. Не мог, потому что это было ужасно. Это было несправедливо. Он любил Саске не меньше, чем они любили его, и сейчас втаптывать все, что он отдал этому ребенку, и то, как он из-за него переживал и переживает, — подло и низко. И непростительно. Даже если это сказано в сердцах. Как отец может думать, что Итачи способен… способен… боже, способен предать своего брата, способен отдать его на растерзание? Как им может прийти в голову эта мысль? Они же знают, что все это не так? — Никакой каши бы не было, — твердо, холодно и четко произнес Итачи, держась из последних сил, но вот эти слова он уже держать в себе не мог, — если бы ты принял меры, зная, что Саске хочет покинуть деревню. Ты знал. Он сказал тебе. Фугаку, наконец, поднял свои глаза, изогнув бровь. Палочки перестали со звонким стуком отбивать чечетку по керамике и капать всем на нервы. — Меры? — так же сухо и холодно переспросил он. — Я бы принял меры, и я говорил об этом Саске. Но я не успел сделать это за сутки. Да, я признаю, что был недостаточно бдителен и недопонял, недооценил твоего брата. Я это признаю, и мне горько от этой мысли. Но я ее признаю. Поэтому мне очень странно слышать такие упреки от того, кто столько времени знал, что его родного брата хотят убить из-за мангекье шарингана, и ничего не делал, — Фугаку еще мгновение смотрел на сына, как будто пытаясь убедиться, что эти слова заставят отказаться того от мысли оправдываться или снова обвинять в чем-то своего отца, а потом опустил голову, продолжая прерванный ужин, но уже с еще более отвратительным настроением и нежеланием заканчивать его. Однако губы Итачи вопреки ожиданиям Фугаку вдруг дрогнули в странной улыбке, и он тяжело и громко сглотнул. — Я заботился о нем каждый день, — тихо, но твердо сказал Итачи, только ему казалось, что он говорит это не отцу и матери, а самому себе. Или Саске, пусть даже тот его не слышит. Да, он говорит это себе и Саске, отвечает на его слова, которые были последними, что он слышал от него. — Он не хотел, чтобы ты знал что-то. Я шел ему навстречу и делал то, что он хочет. Ничего бы не изменилось от того, если бы я что-то тебе рассказал. Никто бы ничего не сделал. Мне жаль, что ты никак не можешь смириться с этой мыслью. После этого Итачи, снова ощутив, что палочки до боли впиваются в его пальцы, оставляя на них глубокие красные отметины, опустил голову, намереваясь продолжить есть — насильно давиться, — как вдруг Фугаку с грохотом отложил, почти кинул на стол свои приборы. — Черт! — крикнул он на всю кухню, и Итачи с Микото одновременно с изумлением взглянули на него, едва ли не вздрогнув. Фугаку стиснул кулаки, с какой-то странной смесью злости, горечи и непонимания смотря на своего сына, и тот, впервые видя своего отца настолько взбешенным и несдержанным, не мог понять, что же именно преобладает в его глазах: раздражение и обида или страх и отчаяние? — Черт, ты ведешь себя как идиот! — снова крикнул Фугаку, и его голос громом и молниями загрохотал под потолком кухни. — Как полный идиот! Заботился? Посмотрите на него, он заботился! Какая ноша, подумать только, он заботился! Давайте до конца жизни благодарить его за то, что он не выставил брата за дверь и дал ему кусок хлеба, какой подвиг! Какое благородство — не дал брату сдохнуть от голода! Покормить, дать лекарство, кров и одеяло — это не позаботиться. Твой брат сказал тебе, что его хотят убить. Убить, ты понимаешь? Ты понимаешь это своей никчемной головой? Это не сбежать из деревни, не сделать идиотскую попытку получить мангекье. Твоему брату угрожала гибель! Мы могли лишиться его. Могли уже закопать в землю, и все из-за тебя. Не хотел, чтобы я знал? И что с того? Может быть, я чего-то еще не знаю, а? Ты ничего больше не хочешь мне сказать, Итачи? Какая разница, черт побери, что он хотел или нет, на то ты и его старший брат, чтобы думать о том, как будет лучше для Саске! Он же доверился тебе, только одному тебе. Он же хотел, чтобы ты помог ему чем угодно, а не хлопал глазами и мямлил жалкие оправдания как последний кретин. Ты только слушал его и ничего не делал. Это ты ничего не мог сделать, ты ничего и не сделал. Почему-то сейчас мы — его отец, Хокаге и Шимура — решили проблему. Мы и были теми единственными, кто мог решить ее. И дело не в моем доверии к Шимуре Данзо, нет! Нет никакого доверия к этой проклятой собаке. Мы обсудили все открыто, и я теперь глаз не спущу с твоего брата, если он вернется. И никто не посмеет, зная это, прикоснуться к нему — вот, как все бы получилось, если бы ты развязал свой язык, но все, что ты можешь, это думать о том, как быстрее принести им голову своего родного младшего брата и правильно или не правильно ты поступаешь по отношению к Конохе, боже мой, какая трагедия, подумать только! Я не оправдываю Саске, он такой же идиот. Но ты же его старший брат, ты же должен был подумать о нем. О нем, а не о том, что ему жрать и где ему спать! А ты загнал его в угол своим бездействием и наблюдал за тем, как эти псы загоняют его в угол все дальше. И ты бы смотрел, будь на то воля, как его убивают. Твоего брата рвали бы на части, а ты бы думал — помочь ему или нет, вдруг это противоречит твоему пути шиноби. Поздравляю. Ты отличный шиноби, Итачи, можешь гордиться собой. Но ты никчемный, отвратительный и абсолютно бесполезный старший брат!.. — Фугаку, прекрати сейчас же! — крикнула Микото, но было уже поздно: Итачи с таким же грохотом, как и его отец до этого, отложил палочки на стол и встал, молча и быстро выходя из кухни. Даже Фугаку удивленно вскинул брови, внезапно с изумлением понимая, что впервые в жизни у его сына сдали нервы, и это не просто нежелание слушать неприятные слова, а настоящий нервный срыв. А еще Фугаку с сожалением и горечью понял, что наговорил лишнего, очень лишнего. Даже если это была правда, то Итачи и так ее знал, и лишний раз указывать ему на это — жестоко. — Ну что, очень доволен? Хочешь повторить? — раздраженно сказала Микото, быстро развязывая свой фартук и рывком снимая его. Она была также невероятно рассержена, как и ее муж, но только на него самого. — Он должен понять свои ошибки. Он едва ли не погубил своего брата, это уму непостижимо, — ответил Фугаку, но уже не так уверенно и категорично, хотя не хотел идти на попятную перед своей женой. Несмотря на то, что только наедине с ней он мог говорить все, что действительно думает, о чем сожалеет, чего боится и что любит, сейчас ему не хотелось показывать ей, что он чувствует из-за того, что сказал Итачи. Но Микото лишь резким жестом кинула на тумбу свой фартук. — Он и так все понял. А если ты не видишь, как он страдает, то ты — слепой дурак. Я не желаю, чтобы ты хоть еще раз говорил на эту тему с Итачи, — отрезала она. — Если ты желаешь лишиться последнего сына, то я — нет. *** После того как сумка упала и из нее высыпались все только что собранные кунаи, Итачи наконец-то оставил свои сборы, так и замерев на полу, где сидел. Это было бесполезно. Из его рук валилось абсолютно все. Итачи думал, что если начнет заниматься подготовкой к завтрашней миссии, то сможет отвлечься и успокоиться: сборы и особенно подготовка оружия всегда успокаивали его. Но на этот раз его руки жили отдельно от тела, они что-то перекладывали, переносили, раскладывали по сумкам, но в конце концов даже они его подвели и рассыпали по полу все оружие, а теперь просто бессильно отодвинули его. Итачи пусто смотрел на разбросанные вещи и думал о том, что если бы он был хотя бы немного слабее, то не выдержал и закричал бы от злости, бессилия и обиды. Закричал бы так, что у него самого лопнули бы барабанные перепонки. Ему стыдно было думать о такой слабости, так стыдно, Господи, но с еще большим стыдом Итачи осознавал, что слова отца его задели так, как ничто еще не задевало в этом мире. А особенно они задели его чувство справедливости и страх признать, что все это просто-напросто правда. Очередная горькая, омерзительная и болезненная правда. И больше ничего. Но Итачи не закричит, разумеется. Он не может кричать. Даже если захочет, то не сможет, потому что не умеет, ему незнакомы крики, слезы, истерики — это слабость и сломленность, а такого он себе не позволял никогда, сколько себя помнил. Однако та буря, что клокотала внутри него, заставляла до крови кусать губы. Еще никогда в этой жизни он не был настолько близок к чему-то, что хотя бы очень отдаленно напоминало истерику. Итачи всегда был способен успокоить себя, подавить в себе всплески агрессии, смертельной усталости и сдавших нервов, но сейчас ему по-настоящему хотелось разодрать зубами свои губы в мясо и кровь из-за ненависти к самому же себе. Нет, не к отцу, а к себе. Слова отца жестоки, так жестоки и преувеличены, но это правда. Такая же правда, как и то, что сказал тогда Саске, когда отхлестал его своим прощальным монологом, зарезал его им — лучше бы зарезал по-настоящему, чем оставил вот так рвать губы зубами. Они оба, отец и Саске, так похожи друг на друга, чертовски похожи — оба могут быть невероятно жестокими. Конечно, все это правда. Чистая правда. Итачи никчемный. Он никчемный. Никчемный человек. Никчемный шиноби. Никчемный брат. По крайней мере, был им когда-то — он был просто ничтожеством, слабым и никчемным ничтожеством. Теперь этого не будет никогда. Нет. Теперь он лишь будет делать то, что должен — каким бы ни был Шимура Данзо, но он был прав: у Итачи два выбора. Оставаться таким же ничтожным кретином и трусом или действительно прекратить вести себя как идиот и сделать то, что должен — вернуть преступника обратно для расплаты за свою глупость. На этом все. Хватит закрывать глаза на свои слабости. Через них надо перешагивать. Итачи перешагнет через них, даже если ему придется пройти ад для этого. Поэтому он вздохнул, встряхнул руки, разогнал по ним кровь и снова начал терпеливо и методично собирать оружие, как в дверь к нему постучали, и в нее заглянула Микото. Убедившись, что не отвлекает, не мешает и не стесняет, она зашла в комнату. — Ты так и не выпил чай, — прикрыла за собой дверь и сказала Микото с мягкой и спокойной улыбкой, поставив поднос с коричневым глиняным чайником и чашкой на свободный столик. Мать была уже без фартука, в коричневой простой юбке до колен и кофточке. Простая и невзрачная одежда не портила ее: наоборот, она делала Микото еще более молодой и красивой, особенно ярко подчеркивала нежную бледность ее кожи и глубокую темноту волос с синим отливом. — Я заварила чай с мятой, вишней и ромашкой. Он успокоит, тебе надо выспаться перед завтрашней миссией, — сказала Микото, встав у столика, где оставила прибор. Итачи подавил в себе вздох. — Спасибо, — поблагодарил он. Ему хотелось бы улыбнуться или прозвучать хотя бы не так холодно, формально и пусто, но он не мог. Он был разбит словами отца, к которым должен был давно привыкнуть, но втаптывать в грязь все, что Саске для него значил, говорить, что он бы позволил кому-то навредить ему или убить его — это невыносимо. Это страшно. Это так несправедливо. И абсолютная неправда. Господи, это неправда. Неправда. Итачи бы скорее дал им всем убить себя, чем решился бы услышать о том, что его брата, скажем, нет в живых. Нет, этого бы он не пережил никогда. Как они могут, зная это — они это все знают! — говорить ему такие вещи? Микото вздохнула. — Не обижайся на своего отца, — уже без улыбки сказала она, смотря в глаза Итачи. — Он сам не понимает, что говорит. Я, ты и Саске очень дороги твоему отцу. Он никогда не любил и не будет любить никого сильнее, чем тебя и твоего брата. Вы оба — вся его жизнь, и вы даже не подозреваете, на что отец может быть способен ради вас двоих. Он так говорит не потому, что зол на тебя, а потому что напуган, расстроен и переживает и за Саске, и за тебя. — Я знаю, — кивнул Итачи, как будто кивок — это было большим, на что он был сейчас способен. — Я не обижаюсь на него. Только глупец будет обижаться на правду. Микото грустно приподняла брови. — Ты винишь себя в том, что случилось? — прямо спросила она. Итачи криво усмехнулся и опустил голову. — Да. Да, он с самого начала, со дня побега брата винил во всем, что случилось, только себя. Он так и не поговорил с Саске о важных вещах, касающихся Учиха и деревни, не поддержал его, не успокоил его, не попытался понять и войти в его положение, постоянно склоняя его сделать то, что хотел — да и хотел ли в глубине души? — сам Итачи, а не Саске. Он так и не обратился к тем, к кому надо было, идя на поводу страхов своего брата и своего бездействия. Он так и не исполнил свой долг шиноби Скрытого Листа, в конце концов, если уж на то пошло. Саске был полностью в его руках, в его распоряжении, но он просто позволил тому уйти и совершить еще чертову кучу ошибок. — Саске сказал мне то же самое, когда уходил, — вдруг вырвалось у Итачи, пока он все еще сдавленно улыбался. Он не хотел об этом говорить больше никогда, как и вспоминать вообще, но и молчать уже не был в силах. — Другими словами и немного о другом, но он тоже сказал, что я просто смотрел. Мне не хватило духу что-то сделать. Я не мог его предать, и я не мог позволять продолжаться этому безумию. Я бросил его самого решать свои проблемы. Он решил их так, как посчитал нужным. Что поделать, у Саске действительно ужасный брат. Микото выслушала все терпеливо и молча, а потом, когда Итачи, смотря на оружие на полу, замолчал, громко и устало вздохнула, вдруг подходя ближе. Ее босые ноги в четыре шага преодолели расстояние между ней и ее сыном, и, подойдя к нему, она опустилась на пол, села на пятки, оправив юбку на коленях. Несколько секунд Микото молча и внимательно смотрела на Итачи, который выглядел так потеряно, как никогда, и вдруг протянула к нему руки. Тот тут же невольно отпрянул назад, почти на автомате, а мать, увидев этот резкий и загнанный жест, внезапно по-доброму кратко рассмеялась в свой кулак. — Саске очень смешной, когда пытается казаться взрослым, да? — смеясь, сказала Микото, а ее узкие округлые плечи мягко тряслись от чистого смеха. — Но ты же большой и умный мальчик, не веди себя так. Я тебя не укушу. Итачи в ответ выдавил из себя подобие усмешки и все-таки позволил рукам матери дотронуться до него и взять в свои руки его лицо. Это прикосновение было неожиданным и странным, почти неизвестным и чужим, но Итачи уже не был способен удивляться или смущаться. Холодные руки матери лежали на его щеках, подбородке и касались кончиками пальцев шеи за ушами, а большие пальцы осторожно давили на его скулы. Микото уже не улыбалась и не смеялась, но ее лицо было очень мягким, почти милосердным, понимающим и родным, и смотрела она тоже внимательно и тепло. Итачи давно не видел ее так близко, давно не говорил с ней вот так откровенно — да никогда он не говорил с ней откровенно, он вообще ни с кем никогда не говорил откровенно, даже с собой, — а теперь он смотрел в ее глаза, на ее брови, волосы, скулы, нос, шею и видел в них свои черты — они были почти как его отражение, только намного более женственное, зрелое и ласковое. — Если бы Саске предложили другого брата, намного сильнее тебя, умнее, красивее, внимательнее, добрее, — тихо сказала Микото, продолжая крепко держать в ладонях лицо Итачи, — то он бы не стал даже в шутку слушать этого. Знаешь, почему? — Почему? — без особого интереса спросил Итачи, зачарованный близостью матери, ее голосом и прикосновением. — Потому что ты самый лучший старший брат, — улыбнулась Микото. — Каким бы ты ни был, Саске всегда будет считать тебя самым лучшим на земле. Ему виднее же, какой у него брат, хороший или плохой, да? Ты его любимый брат, этим все сказано. Ты не должен ни в чем себя винить. Никто не должен ни в чем себя винить. Саске поступил так, как поступил, не потому, что вы что-то сделали или не сделали. Саске уже не наш маленький ребенок. Мы не можем больше насильно отвести его куда-то за руку. Не можем поставить в угол. Не можем отхлестать прутом. Отец еще думает о нем как о мальчике, я тоже иногда думаю о вас так, но вы уже давно не дети. Саске отдельный взрослый человек. Он принимает такие решения, которые ему кажутся верными. Пусть даже они неправильные. Но Саске же не глупый, да? Он же все знал и понимал. Из всех выходов он выбрал такой, и никто из вас не смог бы на это повлиять. Ты не его нянька, ты не можешь и не имеешь права вечно ходить за ним по пятам. Ты можешь только поддержать его или попробовать переубедить, но он все равно сделает так, как считает нужным, он же такой упрямый и гордый. Главное, чтобы ты всегда оставался его братом вне зависимости от происходящего. Остальное — это его жизнь, даже если мы хотим взять ее под полный наш контроль. Итачи насильно поджал дрогнувшие губы, но движение их уголков все равно не скрылось от внимательного взгляда Микото, и она ответила на эту подавленную улыбку укоризненным вздохом. — Ты хочешь, чтобы он вернулся? — вдруг спросил Итачи. — Я не хочу лгать. Я не знаю, хочу ли я. Должен, но хочу ли. Микото только пожала плечами. — Конечно, я хочу, чтобы он вернулся, — просто ответила она. — Я хочу, чтобы и ты вернулся к нам навсегда. Я бы хотела, чтобы вы с ним всегда были рядом со мной и отцом. Но главное не то, чего хочу я, а то, будет ли это хорошо для Саске и для тебя. Он не просто так ушел. Для меня главное, чтобы его жизни ничто не угрожало. Я хочу, чтобы он вернулся. Но если там, за этими стенами ему безопаснее, чем здесь, то я не хочу, чтобы он был здесь. Как мать, я желаю только того, чтобы он жил. — А как шиноби? — спросил Итачи. — Но я же не шиноби, — грустно улыбнулась Микото. — Я уже давно не шиноби. Если бы я была куноичи и дальше, у меня бы не было ничего. А теперь у меня есть вы с отцом. Я — ваша мать, и я буду с вами и на вашей стороне, несмотря ни на что. Вот и все. Итачи невольно усмехнулся, опуская голову, но руки матери по-прежнему крепко держали его лицо в своих ладонях. Он наконец-то успокоился от переживаний, что вызвал в нем отец, тот комок, что давил изнутри, вдруг рассосался, и осталось только болезненно ноющее ощущение в голове и груди, как бывает, когда долго и сильно плачешь, а потом вдруг успокаиваешься, приходишь в себя и понимаешь, что жить, в общем-то, можно и дальше. — Выпей чай и ложись спать, — Микото, с секунду поколебавшись, вдруг приподнялась с пяток, быстро наклонилась к вздрогнувшему от неожиданности Итачи и коснулась сухими губами его лба. — Я очень люблю тебя и Саске, — горько и сдавленно прошептала она. *** Итачи зашел в темную комнату брата, когда родители уже спали. У Саске все лежало так, как будто он только что вышел отсюда, чтобы сходить на кухню — к ночи у него почти всегда разгорался аппетит — или чтобы сходить в туалет. В его комнате был порядок: кровать идеально застелена без единой складки на покрывале — Итачи так забавляло его странное стремление к перфекционизму в таких смешных вещах, — вещи со стола убраны в ящик, стул с висящей на спинке старой кофтой придвинут к нему, платяной шкаф плотно закрыт. Только в углу у чайного столика рядом с запылившейся подушкой для сидения все еще лежали сваленные в одну кучу свитки вперемешку с другим, непонятным барахлом: за несколько дней до своего последнего пребывания здесь Саске разбирал шкаф и нашел старые, ненужные ему вещи, свалил их сюда и хотел выкинуть по возвращению. Он еще говорил, что если Итачи интересно, он может посмотреть и взять что-то себе, мало ли. А на письменном столе, хотя он и был пуст, в самом его углу покоилась какая-то недочитанная книга, из которой торчала погнутая закладка, а на ней сверху стояла банка с засохшими чернилами, которой Саске обычно придавливал книги, если их мягкая обложка постоянно открывалась. Только спертый воздух, пахший пылью и временем, говорил о том, что на самом деле Саске здесь уже давно нет. Скоро, когда придет время зимней генеральной уборки, Микото придет сюда и сама разберет завал из свитков и чего-то еще, оставленный им, повесит в шкаф кофту со стула, вымоет полы, проветрит воздух, вытрет пыль, соберет все постельное белье с кровати, простирает его и свернет подушку и матрас, уберет книгу, выкинет потрепанную закладку, унесет и вымоет чернильницу. Может быть, она даже соберет одежду Саске и унесет ее куда-то. Ведь сам он еще долго не будет здесь жить. Итачи сел на пол, прижимаясь спиной к двери и вытягивая вперед ноги. Он наконец-то вспомнил, чем закончилась та безумная ночь, в которую Саске сбежал. Чем закончилось их несколько часовое мучение у Цунаде, крики Наруто, каменное лицо Какаши, попытки клана Инузука выискать след его брата, но Саске умен и скрылся так, что не получилось найти ни одного его следа. Итачи пришел домой очень поздно, наверное, вот-вот должен был забрезжить рассвет, ведь летом он такой ранний, почти ночной. Отец тоже был у Хокаге, мать… Итачи не помнил. Он ее не видел, возможно, ее тоже не было, хотя свет горел в нескольких комнатах, но они были пусты: если их и оставили такими, то в спешке. Итачи зашел сюда, в комнату Саске: тогда воздух в ней еще не был настолько спертым. Он так же сел на пол у двери. Только не вытягивал ноги, наоборот, прижал колени к себе. Потом закрыл лицо ладонями, и… Итачи не помнил, что было дальше. Не мог вспомнить. Наверное, что-то, что не позволено для человека его возраста, его склада, его профессии, его положения, его пола. Но неважно. Важно другое: теперь все точно подойдет к концу. Миссия, которая начнется завтра, будет началом конца этого сумасшествия. Они вернут Саске, пусть даже на аркане, пусть даже без сознания, пусть даже вступив с ним в бой — он хотел, чтобы было по-плохому, по-плохому и будет, нянчиться с ним никто уже не станет. Хватит, слов и уговоров он не понимает, он понимает только кулаки — Наруто молодец, что сразу переходит на их язык, когда ему приходится иметь дело с Саске. Точнее, с его упрямством. И ничего, что Итачи еще никогда не бил его по-настоящему — все бывает впервые. Саске вернется — точнее, его вернут — и пройдет все, через что ему будет необходимо пройти. Они принудят его к этому. Итачи лично сам принудит его как старший брат и как шиноби Скрытого Листа. Он больше не будет потакать его страхам и мольбам, он больше не будет колебаться, даже если Саске будет его умолять по уши в своей крови, как в тот раз — он еще глупый и молодой, не знает того мира, что знают они, он так легко относится к этим ужасным вещам, что сам не понимает, что делает, как еще его направить на путь истинный, если не силой и не через боль и кровь? Больше поблажек не будет. Такого, что случилось восемнадцатого июня, больше не повторится. Больше Саске не от чего бежать, а, значит, теперь и Итачи может сделать то, что должен, ведь ему больше не надо бояться, что его брата убьют — не убьют, теперь-то его никто не коснется и пальцем, даже если возникнет желание, иначе это будет уже не скандал в резиденции Хокаге, а настоящая война. Пусть Саске снова скажет ему… что он говорил? Что Итачи будет помогать им ловить его, как бешеную собаку? Да, будет. Что Итачи будет смотреть на то, как его таскают из камеры в камеру? Да, будет. Что будет слушать его приговор на суде? Да, будет. Будет, потому что так надо для самого Саске, потому что сам Саске, этот глупый мальчишка, не понимает, что ему самому надо, не понимает, что такое жизнь, не понимает, что сбежать — это всего лишь сбежать, а не решить проблему. Все будет так, как должно было быть изначально, даже если Итачи придется живьем выдрать свое сердце, чтобы не поддаться брату, который снова напомнит ему, что значит его мангекье шаринган, полученный с помощью Итачи. Тот и так это знает. И именно поэтому он вернет своего маленького глупого брата обратно в их деревню и в их дом, чтобы он снова грел их семью — хотя бы родителей, вряд ли Итачи после всего будет поддерживать отношения со своим братом. Но и к черту. Он переживет. А вот то, что Саске неизвестно где, наверняка в голоде, в грязи, в нищете, в опасности, влипает в очередные странные истории — он, тот, кто жил всегда в родительском доме и у кого было все, — вот это Итачи не собирается переживать ни дня более. У Саске есть дом и семья. И он будет жить там, где должен. Хватит. Два месяца бреда, сна, бессилия и онемения окончились. Они все пережили утрату, встряхнулись и теперь полны сил идти и жить дальше. Скоро закончится и восемнадцатое июня, которое длится уже почти три месяца. С этой мыслью Итачи так и заснул на полу в комнате своего брата.