Восемнадцатое июня

Двенадцатое сентября с самого утра началось неудачно. Миссия, к которой все должны были собраться у главных ворот Конохи в одиннадцать часов утра, что и так все считали слишком поздним, была перенесена на четыре часа дня из-за того, что человек, накануне добавленный в список Шимурой Данзо, не мог прийти раньше. Шикамару, засунув левую руку в карман, а правой держа тлеющую сигарету, сказал, что в этом случае они дойдут до города, где видели Саске, не к обеду следующего дня, как предполагали, а только к вечеру. Наруто, который самый первый подошел к воротам с рюкзаком и в полной экипировке, выспавшийся, рвавшийся на миссию, узнав ее цель, едва ли не вчера вечером — Наруто громко и раздраженно выругался, даже не стесняясь Какаши и Итачи: он был первым, кому не терпелось скорее отправиться за Саске, которому он снова пообещал переломать ноги, если тот будет сопротивляться. Наруто был твердо намерен вернуться не иначе, как с Саске. В любом его состоянии. В результате им с Шикамару пришлось коротать время сначала в Ичираку, потом — у Наруто. Какаши и Итачи, которые уже были полностью собраны, ничего не оставалось, как разойтись по домам: обсуждать им двоим было нечего. К четырем часам дня все снова собрались, случайно столкнувшись всей группой на одной из главных улиц — Какаши не опоздал второй раз за день, и над этим пошутил каждый из них, — но на этот раз первым у ворот стоял тот самый тип, из-за которого они вычеркнули из своих жизней еще пять часов. Тип в черной униформе, которая Какаши напоминала форму Ямато, когда тот еще числился в Корне, представился как Сай. Он был ровесником Наруто, что немного удивило их: они все считали, что в их группу добавят опытного шиноби возраста Какаши. Или хотя бы возраста Итачи — тому на двенадцатое сентября было двадцать четыре года. Но Сай был достаточно молод, а, значит, достаточно силен, раз в таком возрасте был способен выполнять задания Корня Анбу. Первое, что бросилось в глаза Итачи, это почти неестественная бледность его тела, темные волосы и темные глаза — наверное, не один Итачи со странным неприятным чувством подумал, что издалека этот самый Сай чем-то мог напоминать Саске, и вряд ли кому-то из них это нравилось, в том числе и Наруто, потому что он подумал то же самое — Итачи прочитал это в его изумленном и едва ли не задетом взгляде, когда они встретились с ним глазами. А еще в глаза бросилась улыбка, в которой Сай, увидев новых товарищей, растянул свое до этого каменное лицо. Улыбка его была неприятной, неискренней, холодной, несмотря на ее открытость, и наигранной, кажется, Сай того и не скрывал. Итачи, мельком взглянув в глаза Какаши, прочитал в них те же слова, которые хотелось сказать и ему: Шимура Данзо не выбирает людей для своих заданий просто так, в Корне Анбу вообще нет того, кто попал туда просто так, без подготовки, близкой по уровню к экзамену в Скрытом Тумане. Цунаде была абсолютно права: с этого типа нельзя ни на секунду спускать глаз. Особенно с его фальшивой улыбки. Она как будто предупреждала их. Она была все равно что красная кожа ядовитой змеи. И хорошо, что он сразу обнажил ее. Но тем не менее они все отнеслись к Саю доброжелательно, особенно Какаши: кратко представив свою команду, он расспросил о том, на чем специализируется Сай, каковы его сильные стороны, какую функцию он хотел бы выполнять в их группе, есть ли у него какая-то определенная цель, и могут ли они помочь ему в ее достижении. Сай на все отвечал с той же улыбкой. Он пользуется особой техникой — оживляет рисунки, которые рисует чернилами, и еще он отличный художник и нарисовал тысячу безымянных картин. Он очень силен в ниндзюцу, особенно опытен в использовании огненных и водяных техник и владеет парой земляных. Еще превосходно владеет тайдзюцу. А, да, гендзюцу — его слабая сторона. А еще он хорош в кендзюцу — действительно, за правым плечом у него висит меч танто. Нет, у него нет никакой цели, и он готов выполнять все, что от него потребуется. Он здесь за тем, чтобы убедиться, что все пройдет хорошо и господину Шимуре не о чем беспокоиться. Только и всего. Приятно познакомиться. На этом «приятно познакомиться» можно было бы поставить точку, и двенадцатое сентября больше ничем бы не омрачилось, но тут громко и небрежно фыркнул Наруто — единственный, кто еще не называл своего имени. Он был все еще чертовски раздражен из-за того, что Сай вынудил их отложить миссию почти на целый день, а ведь эта миссия так важна для них — для него-то это все ничто, просто задание, игра, издевка. Наруто смотрел на него исподлобья, как на соперника, скрестив руки на груди. И да, ему не нравилось, что этот тип не только внешностью, но и пустой, холодной рожей похож на Саске, что это за насмешка над ними, — а потом, когда Сай закончил говорить, он фыркнул и громко, недовольно, почти что самонадеянно отчеканил: — Я — Узумаки Наруто, и я будущий Хокаге. И мне чертовски не нравится, когда люди опаздывают на миссии. Сай бесстрастно взглянул на него, внимательно оглядывая с ног до головы. Наруто все еще с вызовом буровил его своим пристальным взглядом, скрестив руки на груди. Это было похоже на вот-вот начинающуюся ссору или даже драку — их с Саске драки почти так и начинались. Какаши, наученный горьким опытом, уже вытащил руку из кармана, чтобы помахать им и предложить не терять больше времени, как Сай вдруг улыбнулся, и у всех отлегло сердце. Даже у Наруто, который удивленно моргнул и медленно сменил воинственное выражение лица на более дружелюбное. Что ж, они же все люди, а люди могут опаздывать, да? Но тут Сай вопреки ожиданиям совершил роковую ошибку. — Смотри не обделайся, будущий Хокаге, — с улыбкой сказал он. Наруто ровно пять секунд переваривал эти слова, как и они все, с непониманием смотря на Сая как на последнего идиота. А потом, когда Наруто понял смысл сказанного и то, что это все-таки адресовано ему, взорвался: — Что ты сказал, ублюдок?! — Я сказал, чтобы ты не обосрался, — невозмутимо ответил Сай с лицом, как будто в том, что он произнес, нет ничего оскорбительного. Что случилось бы после этого — неизвестно, но в этот раз Какаши проявил решительность. Он строго и твердо сказал, что не желает слушать девчачьи склоки, и что если еще раз услышит что-то подобное, то оставит их обоих, Сая и Наруто, в деревне или где-нибудь еще в пути, и пусть они делают, что хотят, но на этом их участие в миссии закончится. Итачи только подавил вздох. Хотя его все это утомляло, он всегда отличался особой эмоциональной устойчивостью к шумным, задиристым и вспыльчивым людям, к дракам и ссорам в командах, поэтому только бесцветно взглянул на обоих, на Шикамару, который все с таким же пустым выражением лица курил, а потом — на Какаши. — Идем? — предложил Итачи, и все, не дожидаясь ответа или приказа, тронулись с места. Все то время, пока они шли по широкой дороге, час или около того, стояла гробовая тишина, прерываемая только шорохом камней и песка под ногами, шелестом травы и деревьев и легким шумом ветра, похожим на шум далекого прибоя. Наруто, красный как помидор от смущения, обиды и гнева, до сих пор был в бешенстве, но, опасаясь гнева Какаши, терпеливо молчал и лишь изредка то кидал раздраженные взгляды на Сая, пытаясь убедить себя в том, что этот засранец ничуть не похож на Саске и его не поставили к ним, чтобы посмеяться, то искал поддержки в лице Шикамару, который шел рядом, но всем своим выражением лица ясно давал понять, что участвовать в драках не будет: он относился к миссиям, особенно командным, очень серьезно и не позволял себе с кем-то конфликтовать, даже если бы в деревне он уже давно выбил дерьмо из претендента на то. Сай тоже молчал и следовал позади всех, его совсем не напрягала атмосфера в их группе. Итачи шел на небольшом расстоянии перед ними троими с Какаши: с ним всегда было спокойно. Еще через полчаса, когда у Наруто все-таки отлегло сердце, они с Шикамару начали о чем-то переговариваться. Обсуждали то, что Чооджи снова попал в больницу из-за того, что переел барбекю, вот же безмозглый жирд… да ладно, Наруто, ты тоже обожрался рамена на той неделе; что Неджи в последнее время ведет себя как ублюдок, а Ли все еще влюблен в Сакуру-тян, но черта с два он составит конкуренцию Наруто; что в Ичираку стали готовить еще вкуснее, а Аяме, дочь повара, стала такой красавицей, но тот удон, который они продавали в том месяце, отвратительный; а еще помнишь ту миссию, на которой на тебя напали, пока ты отливал, Наруто? у тебя была такая тупая рожа в тот момент, ты налил на себя от неожиданности! ха-ха, ну, да, да, тогда еще Саске сказал… а, черт, наверное, не стоит пока говорить о Саске, да? да, вот и заткнись, идиот. Какаши, погруженный в свои мысли и устремивший свой взгляд в горизонт, как будто не слышал их разговоры и смех, но Итачи знал, что тот начеку каждую секунду и прекрасно следит за тем, что происходит за его спиной и перед его глазами. Впрочем, как и сам Итачи. Все шло хорошо, и та склока Наруто с Саем как будто забылась, словно ее никогда и не было. Но их мир и долгожданное душевное спокойствие Итачи длились только до семи часов вечера. *** В семь часов вечера или чуть позже им пришлось на время остановиться, чтобы отдохнуть и подумать, что делать дальше, ведь наступала ночь, а сентябрьские ночи в середине месяца уже не такие приветливые, как в первые числа. Обособившись от остальных, Какаши и Шикамару вдвоем изучали карту и решали, как им лучше поступить. Все это время они шли по прямой широкой дороге. До ближайшей гостиницы надо было пройти еще два часа и свернуть. Но Какаши сказал, что знает другое место: хороший и дешевый постоялый двор, где останавливался много раз. Проблема заключалась в том, что чтобы дойти до него, придется свернуть с дороги и пойти через лес, причем не пойти, а побежать, иначе их путь растянется на час больше. Но Наруто хотел сэкономить деньги, Какаши тоже хотелось бы попасть в проверенное место, а поэтому они вдвоем с Шикамару прикидывали, изучая карту, как сделать путь наиболее коротким. Сай тем временем сел на землю: остановка обещала длиться около двадцати минут, а потому, чтобы чем-то занять время, он вытащил из рюкзака пастель и полотно и начал что-то рисовать, полностью погружаясь в это мирное и тихое занятие. Итачи, находясь почти в пяти шагах от Сая, открыл свою флягу с водой, но, только поднеся ее к сухим губам, вспомнил, что она уже давно пуста. Он очень много и часто пил в дороге, Какаши несколько раз намекал ему, чтобы он экономил воду, но сегодня было очень жарко, почти как летом, горло, рот и губы постоянно пересыхали. Кроме того, Итачи время от времени ощущал в себе странные вспышки беспокойства или скорее даже нетерпеливого волнения и раздражения от того, что их путь затягивается уже с самого утра. Иногда, наоборот, внезапно отвлекался от этих чувств и впадал в мягкое ощущение ясности и пустоты в голове, но наверное именно эти странные резкие перепады внутри от скребущей злой усталости до полной апатии и облегчения заставляли его постоянно пить, постоянно доставать и убирать флягу — словом, заниматься идиотскими вещами, лишь бы моторика рук помогла ему отвлечься от самого себя. — У меня еще полная бутылка воды. Тебе дать? — с улыбкой спросил Наруто, когда заметил, что фляга Итачи пуста. Но тот покачал головой. — Спасибо, мне все равно нужно набрать воду, — ответил он. Холодный прозрачный родник тек прямо в двадцати метрах от них, и его журчание было слышно даже тут, сквозь кусты и деревья. Пока Итачи доставал вторую запасную флягу, копаясь в своей походной сумке, Наруто со скрываемым любопытством заглянул в полотно, которое рисовал Сай, все еще молча сидя на примятой им сухой траве. — Ну и дерьмо, — фыркнул Наруто, демонстративно скрестив руки на груди. — И ты еще называешь себя художником? Да я ногой лучше нарисую. Сай поднял голову, стеклянными и пустыми глазами смотря на Наруто. Его лицо абсолютно ничего не выражало. Итачи в очередной раз подавил вздох, настороженно смотря на них обоих. Он не был хорошо знаком с Наруто, хотя тот вел себя так, словно это они с ним были друзьями, а не с Саске. Возможно, Наруто симпатизировал Итачи потому, что тот был братом его лучшего друга, и его лучший друг обожал своего старшего брата и в прямом смысле слова готов был убить за любое оскорбительное или пренебрежительное высказывание в его адрес, но такого никто не делал, разумеется, и Наруто в том числе относился к Итачи с подсознательными уважением, доверием и абсолютным расположением. Возможно, ему просто нравился Итачи сам по себе, как отдельный человек: тот, вопреки своей замкнутости и вежливой прохладе, нравился очень и очень многим, мужчинам и женщинам, которые помимо всего считали его очень привлекательным, и все отзывались о нем как о приятном, интересном и достойном человеке. Итачи тоже всегда хорошо относился к Наруто и знал о нем достаточно из собственных наблюдений и из рассказов Саске. И именно с его слов он знал, что Наруто не успокоится, пока не выяснит отношения с Саем. Может быть, он даже хочет с ним подраться. Но Итачи этого не допустит. Наруто умел находить язык с незнакомыми людьми и путь к их сердцам. Возможно, он хотел бы и мог бы подружиться с Саем, но пока все еще злился на него и желал выплеснуть свое раздражение, со всем разобраться и только после этого начать нелегкий путь их знакомства. Но Итачи сомневался, что в этот раз у него все получится. — Ты хочешь подраться? — прямо спросил Сай: его неподвижная рука с пастелью замерла над полотном, а еще более неподвижные глаза прожигали Наруто. — Да, меня бесит твоя рожа, — все с тем же тоном ответил тот, предвкушая развязку их ссоры. — А мне плевать на твою, — вопреки всем ожиданиям спокойно отрезал Сай. После этих слов Наруто едва ли не задохнулся, ощущая странный, отвратительный бег мурашек по коже. Но он задохнулся не от возмущения, злости или обиды, нет. Просто… как же… Как же называется это странное чувство? Так, кажется… а, нет, названия этому дать трудно. Названия нет. Нет того слова, что опишет это омерзительное чувство, с которым Наруто раньше часто сталкивался, пока все эти люди не разрешили ему стоять рядом с ними. Нет, пока сам Наруто не завоевал свое место. И, может быть, раньше он был бы только рад такой склоке, рад бы лишний раз врезать тем, кто относится к нему как к пустому месту и мусору, которому здесь не рады. Но это давно не так. Наруто давно свой и давно взрослый. И он имеет теперь право упрекать новичков в том, что они ведут себя не так, как надо. Да, возможно, он сам виноват, что положил начало этой ссоре с Саем. Но он не оскорблял его и указал на его промах по делу. Они все отнеслись доброжелательно к самому мерзкому и отвратительному издевательству, что им любезно подкинули в дорогу. Подкинули те люди, которые виноваты в том, что Саске не с ними. Те, люди, которые, смеясь над ними, дали им этот подарок. Но вот только терпеть подобные выходки от него Наруто не был намерен. Да, Саске мог сказать Наруто: «Смотри, не наложи в штаны, кретин». Он мог сказать: «Мне плевать на твою идиотскую рожу и на то, чего ты хочешь, отвали». Он мог сказать: «Ты хочешь, чтобы я снова опустил тебя головой в унитаз, неудачник?». Саске мог все это сказать. Мог сказать серьезно и несерьезно. Мог в это время по-настоящему злиться или с издевкой ухмыляться. Мог даже получить за это в нос. Но Саске имел на это право, как и Наруто имел право назвать его ублюдком, придурком и сволочью и дать после этого ему в лоб. Своеобразные отношения, но что поделать, их обоих это устраивало и нисколько не ослабляло те узы, что скрепляли их крепкой и настоящей дружбой. Но Сай ему не друг. Сай здесь пока никто. Новичок, который сидит с видом, будто это он тут свой, а Наруто здесь не место; который говорит все это дерьмо, которое позволено говорить только Саске, с видом, как будто они закадычные друзья. Нет, Сай им никто. Тот самый никто, кто пытался когда-то угрожать жизни Саске — да, он был один из них, черт бы его побрал, и теперь он здесь и так мерзко ведет себя. Он не имеет права опаздывать на миссии, которые им так важны, и не извиняться при этом. Не имеет права нарываться, когда ему указывают, что он неправ. Не имеет права вести себя так в команде — да, они в команде и должны работать вместе, но теперь и Наруто не был намерен даже в шутку сотрудничать с этим типом. — Успокойтесь, — тем временем холодно и максимально предупредительно произнес Итачи. Он выпрямился, держа фляги в руках, и бесстрастно смотрел на обоих: очень жаль, если они думают, что он не справится с ними обоими одной рукой. Все-таки он — старший брат, и он умеет усмирять детей, опыт у него неплохой — Саске иногда бывал еще тем невыносимым мальчишкой, когда находился в плохом настроении, и приходилось применять меры. Сай, кажется, не был против послушаться Итачи и даже отвернулся, намереваясь вернуться к своим делам, но Наруто, стиснув кулаки, на удивление спокойно выдохнул ему: — Ты ведешь себя ужасно. Ты не извинился за опоздание, ты грубишь, и еще хочешь, чтобы после этого к тебе относились хорошо. Уважение нужно заслужить. Ты моего уважения не заслужил. Мне жаль, что я вспылил, но ты того заслужил. Я знаю, что тебе плевать, но мы идем за важным для нас человеком, уважай это. А ты всего лишь занимаешь пустое место, которого и не должно было быть в сегодняшней миссии. Поэтому ты не должен так относиться к своим новым товарищам. Сай снова повернулся к Наруто и вдруг улыбнулся. — Для этого я и здесь, чтобы незаметно заполнять пустые места между вами и ничего не упускать, — сказал он. — Но я не знаю, с чего ты взял, что я обязан уважать этого мерзкого червя и предателя, как труса сбежавшего из деревни. Мне плевать на тебя и нет дела до вас. Наруто разжал кулаки, и красная ярость медленно сползла с его лица, как сползает с берега морская волна, уступая место потрясенной бледности. — Повтори еще раз, что ты сказал, — хрипло и холодно приказал он не своим голосом. Сай продолжал молча и как будто назло спокойно и без интереса смотреть на него. — Повтори еще раз, что ты сказал о Саске, ублюдок! — громко крикнул Наруто, потеряв терпение, но Итачи резко и строго одернул их обоих: — Я же сказал, чтобы вы прекратили. — Ты разве не слышал, что он сказал о твоем брате? — не мог успокоиться Наруто. — А ты разве не слышал, что я сказал, чтобы вы прекратили вести себя как дети? — ледяным тоном отрезал Итачи, и Наруто осекся, с изумлением и непониманием смотря в его лицо, а Сай только усмехнулся себе под нос, убирая пастель и полотно обратно в свой рюкзак. — Я сейчас ухожу за водой, Какаши тоже недалеко, и он увидит и услышит, если вы продолжите. А даже если он не услышит, то услышу я, потому что буду ближе к вам. Если я пойму, что вы хотя бы просто говорите друг с другом, то приму меры. Надеюсь, Саске тебе рассказывал, что я умею обращаться с шумными мальчишками, — после этих слов Итачи отвернулся и пошел через высокие кусты к роднику. Какая глупость, думал он, наклоняясь над журчащей водой. Как все это смешно и бестолково. Как все это по-детски отвратительно. Какая глупость. Наруто надеялся, что он, Итачи, тоже влезет в драку, как последний идиот? Что они оба накинутся на Сая с кулаками, требуя от него извинений за оскорбления в адрес Саске, как, скажем, сделал бы тот, если бы кто-то оскорбил его старшего брата, Наруто намеревался надавить на это? Но Итачи не такой, как Саске. Он не импульсивен, не лезет в склоки, не вмешивается в скандалы и не разжигает все это сам. Он спокойный и взрослый человек, и ему все равно, что болтают другие. Другие имеют право говорить все, что им вздумается, какая ведь разница. Ну, и что с того? Какая глупость. Раздражающая и бестолковая глупость. Именно из-за таких глупостей собирается огромное море самых идиотских проблем. Боже, что за дети. Когда они только перестанут быть детьми и поймут, что есть нечто более важное, чем их смешные крики и обвинения? Как это раздражает. Вода была ледяной и настолько прозрачной, что можно было рассмотреть каждый камушек, каждую песчинку на дне родника. Итачи с удовольствием омыл руки, внимательно рассматривая, как блестит на его бледной коже как будто сияющая изнутри вода. Потом набрал обе фляги, отпил из одной из них, вздрагивая от обжигающего холода в горле, закрыл обе и снова как будто на прощание коснулся кончиками пальцев стеклянной глади родника. Ее лед успокаивал, как и шумное журчание. И воздух около воды был очень свежим, влажным, почти отрезвляющим. — Ты будешь спокойно слушать, как Саске оскорбляют? — послышалось позади. Итачи даже не поднял голову, все еще смотря на воду. Он слышал сквозь шум родника, как чьи-то шаги приближаются к нему по шуршащей выжженной летним солнцем траве и останавливаются рядом, почти за самой спиной. Итачи знал, что Наруто придет к нему и скажет эти слова. Он даже знал, с каким выражением лица Наруто их скажет. Что произнесет потом. Что крикнет напоследок. Итачи знал дословно их диалог и знал, что ответит на каждую реплику. Его это так утомляло. Так утомляли все их споры о Саске. Почему бы им просто не заткнуться и — главное — не оставить его в покое. Кончики пальцев медленно краснели, немели и мерзли в прозрачной воде. — Он имеет право так говорить о Саске, — спокойно отозвался Итачи. — Да как… — Наруто от неожиданности растерялся, но тут же тряхнул лохматой головой и взял себя в руки. — Да как ты можешь это говорить? Он же твой брат. Я знаю, что тебе не все равно. Я давно тебе хотел сказать это. Прекрати делать каменное лицо. Хватит притворяться. Тебе единственному из нас больше всего не все равно и сильнее всего больно. И ты делаешь такое лицо и говоришь все это, потому что уже не можешь терпеть эту боль. Тебе невыносимо без Саске. Признай это. Итачи резко вытащил руку из воды и наконец-то обернулся. — Это очень некрасиво и невоспитанно, лезть в душу к другим людям и говорить о том, что они чувствуют или нет, — прохладно ответил он, с удивлением отмечая, что ощущает себя отчего-то задетым. — То, что я думаю о Саске, только мое дело и моя проблема. Слушать об этом и говорить об этом я не намерен при всем моем уважении к тебе, Наруто. Кроме того, — сухо заметил Итачи, — разве то, что сказал Сай, неправда? Наруто несколько раз удивленно моргнул. Он выглядел изумленным и непонимающим, но не раздраженным или разъяренным. Казалось, что он вообще сомневается в том, что то, что говорит Итачи, и то, что слышит он сам, одно и то же. Ведь Итачи не может так говорить о своем брате. Даже если его брат и правда ведет себя как идиот. — Какая неправда? — все с тем же изумлением и непониманием переспросил Наруто, ощущая, как потеет и преет под протектором его лоб. — Я тоже считаю, что Саске повел себя как кретин. Я тоже против того, что он сделал. Но ты же знаешь, чего он боялся. Такие люди, как этот Сай, хотели его убить. А теперь Сай здесь и смеет говорить такие вещи, когда это они же и принудили Саске уйти! Саске не должен был скрывать что-то от бабули Цунаде и вас. Не должен был убивать членов Анбу и сбегать из деревни. Но разве из-за этого он перестает быть нашим другом и твоим братом? Нет, датте байо, — Наруто покачал головой. — Нет, я не отвернусь от него, что бы он ни делал. Потому что мы единственные, кто еще на его стороне и с ним, и мы ему нужны. Я верну его и заставлю одуматься. И все будет хорошо. Я не понимаю, как ты можешь себя так вести, ведь ты прекрасно знаешь причину его поступка. Ведь ты нужен ему. Ведь к тебе он пришел тогда, к тебе одному, Итачи, как же ты так можешь сейчас говорить! Ему же нужен старший брат, который защитит его, несмотря ни на что! Итачи поднялся с земли, стряхивая с рук воду и подбирая полные фляги. — Вот, что я тебе скажу, — произнес он все еще спокойно, смотря в упрямые глаза Наруто. — В мире шиноби есть одно правило. Когда шиноби дают задание, он должен выполнить его. Не важно, как. Не важно, что он сделает. Не важно, какие будут жертвы. Главное — выполнить задание. Всегда важен результат. Никого не волнует, каким образом он получен. Важен сам факт наличия результата. Саске могло сподвигнуть на его действия что угодно: угроза, собственная глупость, страх, самоуверенность, злость, но это неважно. Важно то, что получилось в итоге, потому что разбираться мы можем только с итогом его действий. И люди могут видеть только этот результат. А что касается самого Саске, то никто из нас ему не нужен. Никто ему не нужен — ни ты, ни я, ни Какаши, ни родители. Никто. Иначе у него остался бы хоть грамм маломальской совести на то, чтобы подумать хотя бы о ком-то. После этих слов Итачи прошел мимо в конец ошеломленного Наруто и даже успел отойти от него на пять или шесть шагов, как ему вдогонку пронеслось: — Я не ожидал от тебя такого, Итачи. От кого угодно, но не от тебя. Я не верю, что это говоришь ты. Итачи, вдруг не выдержав, остановился и обернулся. — Скажи, — уже более жестким и неприятным тоном потребовал он, ледяным взглядом прожигая Наруто, — ты считаешь себя другом Саске? — Разумеется, — твердо и гордо ответил тот. Глаза его тоже казались стальными, и Наруто сейчас не уступал в жесткости и холоде Итачи: он стоял насмерть, как и всегда, и переубедить его было невозможно, а вот сам он тоже очень хорошо умел бить в слабые места, ведь он знал, как заглянуть в чужие сердца. — А я не его друг, — отрезал Итачи. — Я его брат. Старший брат, если ты забыл. Друзья могут потакать друг другу и оправдывать друг друга, это нормально. Но я не его друг. Я не буду потакать ему и оправдывать его только потому, что у нас одна кровь. Это не повод. Саске поступал глупо, а я жалел его и делал все, что он просил. Абсолютно все. Я распустил его, когда надо было крепко держать его в узде. Он не подумал ни о ком из нас, когда уходил. Ему важен и нужен только он сам. Он делает то, что удобно только ему. Все наши беспокойства за него — неблагодарный труд, о который он вытер ноги и вытрет еще раз, если ты будешь продолжать с мольбами бегать за ним, поэтому я не собираюсь больше заступаться за него. Он заслужил того, что о нем говорят. Поэтому я не желаю слушать глупости о том, что заставило его сделать тот или иной шаг. И еще больше я не желаю слышать ваши ссоры с тем парнем. Не ведись на его провокации как ребенок, в конце концов, — Итачи в последний раз внимательно взглянул на Наруто, как будто о чем-то предупреждая, а потом снова отвернулся и пошел к остальным. Шикамару и Какаши закончили осматривать карту. *** До гостиницы они добрались в девять с небольшим вечера. День выдался длинным и тяжелым во всех отношениях — они устали от ссор, у них болели ноги и спины от тяжести сумок и рюкзаков, и им всем ужасно хотелось спать, особенно Итачи: в довесок ко всему у него разболелась голова, и было отвратительное настроение по большей части из-за Наруто и его бестактной и понятной настойчивости. Итачи желал в этот вечер только одного: чтобы его оставили в покое хотя бы до утра. Он больше не хотел ни слова слышать о Саске и тем более уж говорить о нем — от имени брата из чужих уст его скоро начнет тошнить в прямом смысле слова. Он не понимал, почему все они, а особенно Наруто, так давят на него и возлагают какие-то странные и безосновательные надежды, словно он всемогущий — в тот раз, летом, они все так же давили и ждали от него неизвестно чего, так что сейчас они хотят? Что он должен говорить и делать? Что? Итачи не понимал и не хотел понимать. Ему до мозга костей была отвратительна их манера совать свой нос в чужие дела. Ему хватает самого себя и того, что он пытается зарыть в себе. Наруто, кажется, остыл и уже снова улыбался ему и даже выглядел как будто извиняющимся, пристыженным, сожалеющим, ведь он все прекрасно понимал, но в ближайшие восемь часов Итачи не хотел видеть его лица, потому что это извинение во взгляде ясных голубых глаз только отталкивало его. Лучше бы Наруто не пытался загладить свою вину. Отец, например, никогда не пытается. И слава Господу. Но в итоге надежды Итачи все-таки не сбылись, потому что когда они подошли к номерам, Наруто, показав пальцем на Сая, вдруг заявил: — Я не буду спать с ним в одной комнате. Какаши вздохнул, устало взглянув на застывшее лицо Итачи, который держался из последних сил: никогда еще в этой жизни люди его так не раздражали и не доставали. Никогда еще он так не хотел остаться один на один с собой или с кем-то, кто снизит видимость своего присутствия до минимума. Никогда еще он так не хотел тишины, сна и людского спокойствия: его голова была пуста, как надувной мяч, и в этом мяче не осталось ни единой мысли, а все остальное — все тело — было как будто пластиковым — твердым, бесчувственным, усталым и ожесточенным. Изведенным и обесцвеченным из-за этого настолько, что ни в одном уголке не осталось места для хоть какой-то мысли, хоть какого-то чувства к тому человеку. К человеку — его имя стало вдруг таким неприятным и неподъемным, что не хотелось даже вспоминать о нем, — из-за которого они здесь стоят, из-за которого Итачи как никогда хочется зло швырнуть их всех, этих детей, в комнату за шкирку как нагадивших котят и запереть там, чтобы они думали о своем поведении. Капризные, глупые мальчишки, думающие, что они самые понимающие и умные, думающие, что у них есть право убеждать в этом других. И они еще что-то хотят от него? — Я могу спать один, — ничуть не задетый словами Наруто, предложил Сай, смотря на Какаши, но тот покачал головой. — У нас только два номера. Четыре человека в одном многовато. Все остальные молчали, ожидая неизвестно чего. Наверное, ожидая того, что кто-то придет и за них определит, что им всем делать. Иначе они будут стоять здесь вечность как стадо глупых овец. — Будешь со мной, Сай, — наконец, решил Какаши, когда понял, что кроме него здесь уже никто ничего неспособен предлагать. — А ты, Итачи, останешься с ними, хорошо? — Да, — безразлично ответил тот. Изначально они должны были делить с Какаши одну комнату, а теперь пришлось делить ее с Наруто и Шикамару. Но Итачи стало резко все равно: он был намерен лечь спать сразу, как только переступит порог, что и сделал первым из них, пока остальные желали друг другу доброй ночи и договаривались насчет того, когда им лучше выдвигаться утром. Номер, доставшийся им троим, был большим и уютным, в две кровати, в два футона у шкафчика и в два окна. Одно из них пряталось за плотной бамбуковой ширмой, которая огораживала целый угол. — Наконец-то отдохнем, — устало потянулся и зевнул Наруто, с облегчением скидывая на пол у закрытой двери свой рюкзак. Он все еще ощущал осадок от разговора с Итачи, в котором, возможно, чем-то задел его, и знал, что тот, хоть и не показывает этого, ужасно встревожен и взбаламучен всем, что происходило. Итачи был одним из тех людей, который мог решить свои переживания только наедине с собой. Или может быть с Саске, этого Наруто точно утверждать не мог, он не до конца понимал их отношения, ему хватало факта того, что они просто-напросто обожают друг друга. Но одно он знал точно: Итачи надо оставить в покое. Хотя бы на эту ночь. Ему хотелось бы как-то расшевелить его, но у них с Саске удивительное свойство посылать к черту тех, кто пытается хоть на какую-то долю влезть в их сердца ради благих намерений. — Итачи, вы можете лечь там, — сказал вдруг Шикамару, кивая головой на угол, огороженный ширмой. До этого момента он молчал, молчал почти весь день, потому что на этом задании им нужно молчать как можно больше, ведь среди них тот, для кого это задание едва ли не самое сложное в жизни. — Мы с Наруто еще долго будем ходить, а вам следует отдохнуть. Не хотелось бы мешать, — улыбнулся Шикамару. Итачи кивнул. — Спасибо, — выжал он из себя, чувствуя облегчение: его усталость от этого не уменьшилась, но гнетущее раздражение сменилось на болезненную благодарность от того, что хоть кто-то на самую маленькую долю вошел в его положение и решил оставить в покое. Шикамару и Наруто действительно еще долго шумели, разбирая вещи и укладываясь: ходили туда-сюда, топали, о чем-то негромко говорили, Шикамару курил в окно, потом они ужинали раменом и тем, что приготовила с собой Нара Йошино. Итачи в это время разобрал футон и переоделся. За его ширмой все еще ужинали, курили и беззаботно болтали, забыв обо всех трудностях этого долгого и неудачного дня, а он распахнул квадратное окно, впуская в комнату прохладный вечерний воздух, наполненный свежим ароматом осеннего тихого леса. Двенадцатое сентября подходило к концу. Еще один глупый, бешеный день, в котором они проходят одно и то же, одно и то же. Они проходят день за днем одно и то же из-за Саске. Итачи закрыл тяжелые, болящие от пыли и усталости глаза, пытаясь сглотнуть горькую слюну, но его окаменевшее горло отказывалось это делать. Да, так и есть. Но самое грустное не это. Самое грустное то, что, несмотря на все сказанное, ради Саске Итачи готов был проходить сотню таких дней один за другим. Один за другим. «Один за другим», — повторял про себя Итачи, вдыхая запах прохладного сентябрьского вечера. *** За два дня Саске сменил две гостиницы. Из той, в которой он был изначально, ему пришлось уйти, потому что в нее однажды днем заселились три куноичи из Конохи: одна неизвестная ему женщина, с которой он ни разу не пересекался на миссиях прежде, и две девушки, которых он знал еще с Академии — Яманака Ино и Хьюга Хината. Из второй гостиницы, которую он с трудом нашел на гроши, что у него были, его выгнали в первую же ночь за пьянство. Саске, вспоминая об этом, смеялся как никогда. Если бы его отец только мог представить, что его младшего сына когда-нибудь выгонят на улицу за — святые небеса — пьянство. За разгульное, шумное, безрассудное пьянство. Саске и сам до сих пор в это не верил, потому что это было последнее, что могло бы с ним случиться в этом мире. Все началось с того, что в ту самую первую ночь почти в половину одиннадцатого вечера в его комнату постучался какой-то обросший жидкой рыжей бородой шиноби из Суны, находившийся проходом в стране Огня. Гостиница, что Саске снял, была еще более убогой и сомнительной, чем все те, в которых он бывал до того, но его это не смущало. Да, здесь собирался один сброд, но его частью теперь являлся и сам Саске — нищий оборванец без дома, семьи и друзей. За эти месяцы он сильно осунулся лицом, его одежда была простой и кое-где подшитой: из того, в чем он ушел из деревни, у него оставался только плотный теплый плащ — его спаситель, а остальное он продал, продрал, прожег и в итоге купил на местном рынке простую черную рубашку и такие же простые черные брюки. Волосы немного отросли и теперь сильнее лезли в глаза. Саске пытался подрезать челку кунаем, но только ухудшил свое положение: стал выглядеть еще более лохматым и неопрятным. Но его все это почему-то так веселило. Нервно и отчаянно. Тот самый шиноби из Суны, который остановился в соседней комнате, без стеснения попросил одолжить немного денег. Саске мог бы возмутиться этой наглости, в конце концов он только что возвратился смертельно уставшим и отвратительно раздраженным, но за все это время он слишком привык к грязи и невоспитанности, что как и всегда ограничился лишь тем, что сжал кунай в руке, пряча его под плащом. Он хотел послать незнакомого шиноби в пекло ада теми ласкающими ухо словами, которые выучил за два месяца от пьяниц и бродяг в замусоленных тавернах, но не успел открыть и рта, как шиноби из Суны вдруг с широкой улыбкой предложил выпить со своими тремя друзьями: у них как раз не хватало трех монет для еще одной бутылки спиртного, а новым людям в своей компании они всегда рады. Саске до сих пор не понимал, какого черта согласился. Он никогда в жизни не вступал с незнакомцами в контакт теснее, чем позволял находиться им в радиусе метра от себя на вытянутом им кунае. Он никогда не пил алкоголя до девятнадцати лет, а если и пил, то лишь в последнее время, строго не больше двух пиал и только наедине с собой. Он никогда за это время не позволял себе даже в шутку сближаться с кем-то. Но он сделал это. Да. Он просто пошел и напился с этими людьми. И это было одно из самых странных и удивительных воспоминаний за всю его жизнь. Саске дал им не только несчастные три монеты, сиротливо звеневшие в его правом кармане, но и потом, когда они напились, на оставшиеся еще более сиротливые деньги купил еще — целых четыре бутылки их лекарства в ту ночь. Трое шиноби, ждавших своего друга в соседнем номере, встретили Саске так радушно, как будто только его и ждали: они были уже пьяны и кричали, чтобы он сел с ними и представился, но через минуту забыли о том, потому что стали представляться сами. Саске даже не помнил, о чем они все это время говорили. Кажется, он что-то спрашивал их заплетающимся языком о Конохе, а ему отвечали, что там все так, как и всегда. Саске они не узнавали, и тот сделал неожиданный и изумительный — изумительный только в ту ночь — для себя вывод, что еще по каким-то причинам не попал в книгу Бинго и его ищут только лишь в пределах страны Огня, не сообщив об этом Каге других стран. Шиноби из Суны угощали его едой, которую купили по дороге и которую привезли из своей деревни: традиционное блюдо из сладкого красного лука, бобов, уксуса, сахара и сливок, больше напоминающих сметану, и Саске никогда раньше не пробовал ничего подобного. Он и не помнил, понравилось ли ему, но был так голоден, что съел все, а его в этом только поддержали. Саске помнил, что они вели себя очень шумно, слишком шумно даже для подобных гостиниц, где пьяные крики, ссоры и храп стояли с утра до вечера. К ним постучался кто-то снизу, кажется, тоже шиноби, но из страны Воды, или Земли, или Молнии — а, к черту, в ту ночь они были все на одно лицо, и единственными родными для Саске лицами, которых ему хотелось напоить больше, чем он был сам пьян, были те самые шиноби из Суны, имена которых и внешность он уже завтра и не вспомнил. Постучавшийся к ним шиноби был очень агрессивен и сыпал почти проклятиями, на что Саске с такой силой отшвырнул его ногой, что тот, отлетев к стене, с грохотом пробил ее. После этого появился сам хозяин гостиницы и быстро разобрался, кто поднял шум, на чьи деньги купили спиртное и кто пробил стену в номере напротив. В результате Саске оказался на улице посреди ночи без единого гроша в кармане, но хотя бы при своем оружии и вещах. Он даже не помнил, где спал до утра и что делал. Нашел он себя на рассвете продрогшего и вымотанного в грязной подворотне. В то утро Саске очень громко, разбито и хрипло смеялся, почти до слез. Блять, он еще так никогда не смеялся! Он даже не знал, что смех может быть таким. Сейчас, заработав очередные гроши, которыми планировал жить сегодня и завтра, Саске снова снял номер в очередной странной гостинице. Он настолько устал после почти бессонной ночи, от ужасающей головной боли и тошноты от алкоголя и недоедания, после работы вьючным животным и из-за техники перевоплощения, что рухнул на постель почти без сил, прямо в одежде, в плаще, не снимая капюшона и не разуваясь. Лежа на холодной кровати, он немигающим стеклянным взглядом слипающихся глаз смотрел в голое окно, за которым было уже темно и по-настоящему, по-осеннему холодно, и ему самому тоже было очень холодно, как и листьям на деревьях. Только в этом отрешенном холоде Саске понимал, почему тогда напился с людьми, которых ни разу в жизни не встречал, которых не помнил и не вспомнит уже никогда, а из той ночи одно он запомнил на всю жизнь — чувство людского тепла. Саске делил одиночество на пять групп. Есть одиночество-характер, когда ты не хочешь лишний раз взаимодействовать с другими людьми, как раньше без удовольствия говорил о старшем брате их отец; не хочешь на миссии сидеть с малознакомыми шиноби вокруг одного костра, есть с ними из одной тарелки. Есть одиночество-настроение, когда ты посылаешь шумного и нарывающегося на драку Наруто к черту, потому что безумно устал, и ты хочешь до конца жизни остаться один, сдохнуть один, лишь бы от тебя отстали раз и навсегда и дали выспаться, потому что тебя все заебало — миссия, товарищи по команде, отчеты и прочий мусор. Есть одиночество-обида, когда ты просишь брата побыть с тобой впервые за две недели, но он опять уходит на тренировку с отцом, которому тоже как будто нет до тебя дела, и ты остаешься один с комком горечи и колючего непонимания в груди, и пусть мать дома, хлопочет на кухне, очень радуется, когда ты к ней заглядываешь словно просто так, но ты же не девчонка, чтобы сидеть с ней, ты — будущий мужчина, и ты опять идешь один на тренировочную площадку, топя свою обиду в злости, а злость — в оружии и желании стать сильнее. А есть еще одно одиночество. Страшное, ледяное, острое, похожее на тревожный сон в детстве, когда суеверный ужас при пробуждении сковывал тебя так, что ты боялся повернуться спиной к темному углу. Одиночество-ад. Одиночество-ад в виде темного холодного окна, на которое ты, почти уснувший, смотришь с таким же холодом, потому что он внутри тебя, переплетенный со страшной усталостью от него и почти мутной безнадежностью. Ад, который заставляет тебя в поисках хотя бы иллюзорного тепла и отрицания этого самого ада напиваться с незнакомцами, выпивать по вечерам в сомнительных заведениях, слушать, как в соседней кабинке туалета кто-то вздыхает голосом твоего брата, за который ты тут же хватаешься, словно рыба, вытащенная из воды; заставляет бегать из города в город по кругу, лишь бы только тебя не разрывало с Конохой расстояние больше, чем в день пути, а вырваться из этого круга ты не можешь, потому что иначе этот ад поглотит тебя целиком, а тебе хотелось бы создать иллюзию-спасение, которая обманет и скажет тебе, что все это не так. Одиночество-ад, в отличие от других видов одиночества, никогда не было реальностью, в которой жил Саске. Это было незнакомым потусторонним миром, миром его главного страха, который раньше был только страхом — иллюзией остаться одному в мире без тех, кто был дорог. Саске сам не понимал, почему так всегда этого боялся, но страх перед миром, где не будет никого, жил в нем всю его жизнь и дремал, вспыхивая редко и очень размыто. Может быть, особенно ярко он поражал своей искренностью и ужасающей первобытной простотой, когда Саске просыпался ночью от кошмаров в своей комнате, с ужасом пытаясь понять — он еще дома, где за стенами спит его семья, или уже в аду, где пусто и темно. В прочие дни одиночество-ад растворялся в повседневности, снова становился далеким и холодным призраком, всего лишь его дыханием. И только сейчас, когда магия спящей семьи за стенами больше не имела власти, это дыхание иногда снова становилось реальным, реальностью, точнее, так только казалось, но Саске иногда сдавался под его давлением, вздрагивая посреди ночи от пустого ощущения бессмысленности и бесполезности своего существования. Он позволял этому страху стать материальным, позволял тому овладеть собой и ослепить ужасом своего дыхания. Как тогда, когда он пропил все деньги с незнакомцами из Суны, чтобы только они внушили ему, что та тоска, давящая на него, всего лишь его плохое настроение и усталость. Но это была всего лишь она — тоска. Саске, обхватив руками подушку, все еще смотрел в темное окно, но уже без сил и понимания того, куда он смотрит. Ему хочется спать, безумно хочется спать, потому что от такой жизни, что он ведет, ему постоянно хочется есть, спать и напиваться. Так будет продолжаться еще очень долго, возможно, вечность. Или пока в Конохе не передохнут те, кто желает его смерти, но не факт, что эту эстафету не подхватит какой-нибудь другой ненормальный. Но какая разница. Это не страшно. Можно и дальше бегать от Корня Анбу и убивать их, если они не поймут, когда надо отступить, — ничего страшного. Можно и дальше кочевать из города в город, из гостиницы в гостиницу, или совсем осесть где-то на болотах или в лесах — ничего страшного. Можно продолжать есть сухой рис, перебиваться недожаренной рыбой, грызть недосоленные корнеплоды, копить на мясо — ничего страшного. Можно продолжать пить саке или даже еще раз сойти с ума и напиться с кем-то — ничего страшного. Можно продолжать ходить черт знает в чем как бродяга, вместо расчески ерошить волосы рукой, мыться в какой-то бесплатной общественной бане, используя технику перевоплощения, — ничего страшного. Все это можно делать, зная, что у тебя есть свой дом и любящие тебя, ждущие родители, что мать готова подать на стол только то, что ты любишь, что можно пить лимон с мятой по вечерам, что можно одеваться хорошо, быть всегда чистым и ухоженным, ведь у твоей семьи есть деньги, — ничего страшного, я справлюсь, я со всем справлюсь и все перенесу, вяло думал Саске, плотно закрывая глаза. Но под закрытыми веками нить его мысли так и не оборвалась. Страшно только одно — одиночество, говорила эта нить. Страх перед ним. Бессмысленность, которую оно внушает. Пустота. Никого. Только ты. Только твои выживание, голод, проблемы, недосыпание, утомление, страхи и ты. Только они сводят с ума. А пьянство, грязь в волосах, боль в желудке, недосыпание — это лишь мелочи. С ними можно справиться. Можно жить. А страх не дает жить. Страх не дает ничего, кроме жажды бежать от него без оглядки. Но Саске не понимал, почему думает об этом, ведь он знал, что справится со своими страхами, потому что сильный и потому что готовил себя два года и знал, что на что идет. Знал, что после очередной темной ночи страх исчезнет. Когда ты хочешь жрать и жить, уже не до переживаний о своем одиночестве, не до страхов. А со временем они превратятся в одну большую усталость и обыденность. Страшно только сейчас — и это все никак не давало покоя. Горько, колюче и тоскливо до саднящего ощущения в горле только сейчас — в темноте и холоде. Но есть один способ решить и эту проблему. Один способ попробовать обмануть свое одиночество хотя бы на пять минут. Безумный и отчаянный способ, но Саске всегда соблазняли безумные и странные вещи, поглощающие его как огонь, жрущий сухое дерево. Как мангекье шаринган, о котором он однажды узнал. Саске никогда в жизни не испытывал такого соблазна, как тот, который овладел им, когда он узнал о мангекье. Он просыпался с этой мыслью посреди ночи и смотрел в потолок, приходя в дрожь. Он ловил себя на том, что думает об этом посреди дня, когда его несколько раз окликали, а он не слышал, потому что наблюдал за тем, как смотрят на него из тьмы глаза, которые должны были стать его. А еще Саске помнил то утро, когда он встал и подошел к зеркалу — уставший, не выспавшийся, раздосадованный собой и всем миром, и в этот момент он заглянул в свои глаза и следующие пять минут смотрел, как они темнеют во внезапном озарении — тогда Саске начал понимать, как ему получить мангекье шаринган. Эти глаза прокляты, они — запретный плод, греховный и сверхъестественный. Но запретный плод всегда соблазнял Саске, всегда сводил его с ума, и он поддавался ему. Например, второй запретный плод — его темный, сладкий, ледяной и безумный запретный плод, который соблазняет его всю жизнь, и сила соблазна которого пугала даже Саске. Но сейчас, поглощенный страхом перед одиночеством-адом, от которого ему хотелось забиться в шкаф как напуганному грозою ребенку, он был готов на любое безумство, только бы этот самый запретный плод вырвал из него лед страха перед темным пустым окном, который постепенно становится его жизнью. Саске сидел на постели — он не помнил, когда сел, — держа в руках зеркало, которое неизвестно когда достал из сумки и на которое смотрел с удивлением. Он давно думал об этом, но все никак не решался. Не решался почти два месяца. И два года после того, как получил мангекье. Тогда Саске из-за своего соблазна едва ли не лишился рассудка и поклялся себе, что больше никогда не пойдет на такой шаг, больше никогда не поддастся своей слабости, больше никогда не поймает в зеркальной глади блеск своего шарингана. Но ад — он на то и ад, чтобы быть готовым на все, лишь бы избавиться от мучений. Но я только возьму его, говорил себе Саске не своим голосом — шепчущим, сломанным, голосом, которого он не знал и который не хотел слушать. Я только возьму и подержу его в руках. Я только обману себя и одиночество тем, что я пытался, но не поддался. Я не поддамся. Я не поддамся этому проклятью, потому что знаю, что меня ждет там. Саске смотрел в зеркало на свое лицо, и ему было страшно. Нет, жутко. Как никогда в жизни. Ему было жутко в темноте видеть себя же напротив с матовым блеском в глазах, а еще более жутко осознавать, что соблазн хочет заставить его сейчас сделать и что его будет ждать там, по ту сторону зеркала, жизни и его собственных глаз. Когда Саске твердо сказал себе уже своим голосом: «Нет» — его кровавый шаринган блеснул в темноте неожиданно и ярко, как вспышка огня или молнии, как будто вот-вот из него хлынет кровь и забрызгает вокруг все стены и его самого с головы до ног. Саске вздрогнул и почти силой заставил себя не выронить зеркало. Дрожь окатила с ног до головы. Как и холодный пот. Его глаза из тьмы смотрели на него и звали его. Они звали его за собой, но Саске только в ужасе смотрел на них и не шевелился. Нет, снова твердо сказал он себе, смотря в свои же глаза, которые уже со смехом поймали его и сжали горло ледяными чужими руками — руками сотен незнакомых ему мертвецов. Нет, это идиотизм. Я не могу. Я ведь не хочу. Я не желаю заниматься самообманом. Я не хочу окончательно сойти с ума. Я только хотел подержать его в руках. Только хотел посмотреть на себя. Только хотел утешиться тем, что я сильнее своих страхов и соблазнов. Я должен разбить это зеркало. Я должен вырваться отсюда. Или разодрать свои глаза. Что угодно. Только не это. Нет, нет, нет. Нет, нет, нет, вы не посмеете, мои глаза не посмеют овладеть мною, мой страх перед одиночеством не посмеет сожрать меня! Нет, черт, нет! Но прежде чем Саске вздохнул, в его глазах внезапно померк свет, зеркало вдруг уплыло из его пальцев, и он едва не упал назад, на постель или нет — нет, он провалился куда-то вниз, в огромную, бездонную черную яму или в бесплотную воду, начав тонуть и задыхаться. Его дыхание с кратким хрипом прервалось, сердце сильно и с болью ударилось в висках, Саске показалось, что он вот-вот упадет и разобьется или захлебнется в несуществующей воде, что его руки оплетут водоросли, и песок погребет его — он не дышал, ничего не видел, не слышал, он падал, тонул, погибал! — как сзади его обхватили чьи-то руки, крепко и надежно прижимая к своей груди. Саске громко, со стоном вздохнул широко раскрытым ртом, как будто до этого не дышал никогда, и резко, с подкатывающей к затылку кровью ощутил, что все еще сидит на мягкой постели. Вокруг была тишина, глаза были широко раскрыты, сердце все еще бешено стучало в голове, но чужие руки крепко обнимали его. Те самые руки, которые всегда поймают его в этой тьме. Руки, которые вырвались из зеркала и утащили его сюда. — Черт, — с бессилием и безнадежностью простонал Саске и не узнал своего голоса. Он коротко облизнул свои дрожащие губы, улыбаясь с горько-отчаянной ноткой. — Где мы с тобой на этот раз встретились? Руки позади не отпустили его. Они и не отпустят его, даже если это — его собственное гендзюцу. Саске отдышался, и животный страх, что душил его в полете в бездну, исчез. Так всегда бывает, каждый раз. Как будто что-то просит его остановиться. Как будто что-то умоляет его не переходить грань, которую не должен пересекать ни один живой. Саске действительно казалось, что с каждым погружением в этот мир, созданный им самим, он теряет часть своего рассудка. В последний раз он оставил половину его. В этот раз может оставить весь. Ведь в этот раз Саске даже сквозь одежду ощущает, как холодны руки Итачи, которого он хотел увидеть. Итачи, ради которого он поддался соблазну и взял в руки это зеркало. Итачи, по которому он до безумия истосковался, до боли, до ужаса — нет, он не должен так думать, это все глупость, чушь, страх и слабость, все это не так в реальности, не так, не так, не так, ведь Саске знал, на что он идет, что он должен будет жить и бороться со своим одиночеством, а не искать в своих глазах и зеркале другого Итачи! Итачи, которого он убил. — Будь ты проклят. Будь я проклят, — хрипло и тихо рассмеялся Саске, отворачиваясь в сторону и утыкаясь носом в складку чужого локтя. Холодного, почти ледяного локтя. Наверное, именно поэтому Саске не хотел снова попадать в свое же гендзюцу и бежал от этого соблазна любой ценой. Он знал, что Итачи, который будет там, который будет ждать его по другую сторону их мира, будет холодным и молчаливым — мертвым. Он знал и поэтому так боялся увидеть и ощутить брата таким, но другая сила в нем, тот самый сумасшедший, который отравляет его, принудил его ощутить холодные руки Итачи на себе. «И что?» — вдруг сказал кто-то в голове Саске его же голосом. «Какая разница. Даже если бы он был теплым, говорящим и настоящим, это все равно было бы лишь гендзюцу. Неважно, каково что-то в твоем гендзюцу. Главное — каков ты в нем, в своей же иллюзии». Саске усмехнулся. Нет, этот голос, всегда вешавший ему лапшу на уши, чертовски неправ. Ему нужно тепло, ему нужно присутствие, хотя бы иллюзия присутствия, что обнимает его, с которой он может поговорить и хотя бы как-то рассеять одиночество, что сжирает его — вот что должен был бы дать ему его соблазн, но он того не дал, как и не дал тогда мангекье — только лишь иллюзию его, как и сейчас иллюзию Итачи, но цену он в обоих случаях взял слишком большую. Но только черта с два Саске еще раз после этого позволит себе быть слабым. Это последний раз, когда он поддается своему страху. Последний раз, когда ощущает тоску. Последний раз, когда его глаза берут над ним верх, потому что он — их хозяин. Он хозяин самого себя, своих жизни и сердца. Лишь он. — Я часто проходил мимо твоего дома, — вдруг сказал Саске и сам удивился, когда услышал свой голос: он не хотел ничего говорить, он хотел немедленно уйти обратно в реальность, но его язык и губы сами по себе выплевывали слова. Лицо брата зарылось в его макушку, но чужого дыхания не было слышно, и волна животного страха снова сжала сердце Саске. — Я проходил мимо него сотни раз, — продолжал он, в непонимании вслушиваясь в собственный голос — в единственное живое, что тут было. — Как будто просто так. Мне даже иногда хотелось, чтобы ты увидел меня из окна. Иногда тебя не было дома. А иногда ты был. Мне было интересно, с кем ты. Я знаю, что ты не компанейский человек и никогда им не будешь, но я хотел узнать, с кем ты. Саске вдруг усмехнулся, запинаясь о свои же слова, которые, как ему казалось, говорил не он сам, а что-то другое, темное и сжавшееся, что мучало его изнутри. Они с Итачи были в абсолютной темноте, настолько вязкой и плотной, что он даже не знал, где они. Где-то. Нигде. Не в их мире. Не в мире живых. Мир шарингана — это мир мертвых. — Я помню, что у тебя была девчонка, — вспомнил кто-то за Саске и сказал за него, и кто-то за него откинул его голову назад, на плечо брата, и прижался щекой к щеке Итачи, гладкой и ледяной. — Тебе было семнадцать. Я не ревновал тебя к ней так, как мог бы ревновать сейчас. Я помню, что ты ходил с ней на выходных на набережную, я знаю, что вы там целовались. Ты трогал ее везде, а она надевала полупрозрачную блузку, чтобы ты мог увидеть ее тело. Я видел вас. Я видел, как горело твое лицо, как она прижималась к тебе. Я ненавидел эти дни. Ненавидел ее. Я знаю, что ты мне не ответишь, но интересно: ты ее любил? Как ты ее любил? Не так, как меня. Но как? Как сильно? Или она просто тебе нравилась? У меня никогда не было девчонки. Саске быстро облизнул пересохшие губы. Он сам задыхался от того темпа, в котором говорил или кто-то за него говорил. Воздух, которым он дышал, был ледяным и влажным. — Я очень скучаю по тебе, — прошептало что-то внутри Саске: его голос казался сорванным, сломанным и севшим, и он понял, что все это время действительно говорил не он сам, а его истерзанная, напуганная часть, молящая одиночество-ад о пощаде. — И по родителям, но по тебе особенно. Я не знаю, как я буду жить дальше. Я не знаю, что мне делать, куда мне идти. Я так долго готовил себя к мысли, что вас не будет больше в моей жизни, что должен был это понять, но я не смирюсь с этим никогда. Итачи, никогда. Именно поэтому я не могу уйти как можно дальше от вас, — Саске, с ужасом слушая самого себя, протянул руку назад — кто-то невидимый схватил его за нее и заставил сделать это — и обхватил холодную шею своего брата. — Я бы мог делать в этой иллюзии с тобой то, что захочу. Я бы жил в ней второй жизнью, и мне было бы все равно. Но я убил тебя в ней еще два года назад. Потому ты холодный и всегда будешь молчать. А если я коснусь твоей груди, то испачкаю руку в черной крови. Но я сейчас все равно здесь. Мне не хочется здесь находиться, потому что это место вынимает из меня самого меня — все самое отчаянное и мерзкое, что есть в этом теле, чего я не смогу ощутить наяву, да, Саске? — обратился к нему его же голос из его же рта. — Наяву нам с тобой одиноко, но не так мучительно и безумно, как здесь. Наяву мы пока не знаем, как лучше устроить свою жизнь, но здесь нам хочется вгрызться в самого себя от безысходности. Наяву мы знаем, что справимся со всем, но здесь нам кажется, что мы на грани сумасшествия. Но я все равно здесь, я все равно привел тебя сюда, Саске, я — твой страх, что говорит тобой и за тебя, потому что я хотел увидеть Итачи еще раз. И ты хотел. Мы не боимся Итачи даже мертвого. Хочешь, докажу? — Саске резко обернулся, словно его дернули за нити, и снова ощутил себя как будто погруженным в воду, в склизкую, мутную воду. Он не видел лица Итачи, оно было в таком же беспросветном мраке темноты, где-то на дне их мироздания, как и все вокруг, как и сам Саске. Кто-то толкнул его вперед, он протянул руки через весь мир и внезапно коснулся горячими губами ледяных, твердых губ, которые вопреки всему приоткрылись в ответ, и Саске впился пальцами в волосы на висках Итачи. Мертвые руки обняли его за спину и притянули к себе, мертвые губы целовали его, мертвые волосы щекотали его щеки. Мертвые, мертвые, мертвые. — Твоя кровь, — глухо прошептал уже сам Саске, касаясь ледяной и мокрой груди своего брата. — Черт, твоя кровь. Саске не видел ее, но ощущал. Она пахла чем-то сладким, гнилым и железным. Он нагнулся к своей руке, язык коснулся крови на пальцах, она была горькая и кислая. И внезапно Саске затошнило. Внезапно он ощутил, что холод его мертвого брата пробрался к нему под кожу, проник в его кровь, в его сердце, в ткани, в кости. Внезапно он окончательно понял, что его брат мертв в этом мире. Но и сам Саске мертв. Давно мертв, много лет. Это только его тело. Только тело. Они оба здесь мертвы, они вне мира, под землей. Саске крупно вздрогнул и очнулся. Он открыл глаза так резко, что у него закружилась голова и настоящая тошнота и правда скрутила его живот, подкатывая к самому горлу. Саске глубоко, шумно и быстро дышал с открытым ртом, смотря в темное окно широко раскрытыми остановившимися глазами, ощущая холодный пот на лбу и спине и обнаруживая себя в той же позе, в какой он и упал на постель, когда зашел в номер. Боже. Слава небесам. Это просто был сон. Сон, в который он окунулся почти сразу же, как упал на кровать, пока думал о том, почему напился с шиноби из Суны, и говорил себе, что все трудности можно пережить. Не было никаких размышлений о страхе перед одиночеством и соблазнами. Не было никакого зеркала. Не было никакого гендзюцу. Не было мертвого Итачи и голоса его страха и ада. Это всего лишь сон, с облегчением думал Саске, тяжело переворачиваясь на спину. Старый, давний сон. Как тревожный сон в детстве, когда суеверный ужас при пробуждении сковывал тебя так, что ты боялся повернуться спиной к темному углу. Как тот сон, когда Саске просыпался ночью в своей комнате, с ужасом пытаясь понять — он еще дома, где за стенами спит его семья, или уже в аду, где пусто и темно. Но это всего лишь сон, а Саске снова в своем номере, темном, но настоящем и теплом. Он лежит на кровати, на подушке, и в его пальцах нет никакого зеркала. Оно не жжет раскаленным железом его пальцы, и этот жар не кипит в глазах и горле. Черт! Саске наклонился вниз, к сумке, которую оставил на полу у кровати, начал зло и слепо искать в ней зеркало — да, у него был небольшой его осколок, и, когда нашел, поднял руку, размахнулся и со всей силы, не глядя, кинул его в сторону, разбивая об стену с громким и звонким грохотом. А после этого снова несколько раз глубоко вздохнул, откинулся обратно на постель, успокаиваясь и выравнивая свое дыхание. К черту. К черту это дерьмо. Оно уже снилось столько раз за последние два месяца, что рано или поздно оно и правда склонит Саске к очередному безумию — потому что этот подсознательный соблазн не шутка, — но настоящий он не поддастся ему. Он не будет носить с собой ебучих зеркал, чтобы его еще более ебучие сны не стали правдой. Саске жив, и Итачи жив, они все живы, у них бьются сердца, и мир шарингана и его иллюзий — лишь сон, который которую ночь мстит Саске за то, что он пересек черту, украл недозволенное и вынул в мир живых, только и всего. Но он не поддастся. Никогда, черт! Его почти трясло от холода, что пульсировал в его теле. Он был настолько оглушающим и ярким, что Саске не мог пошевелиться и только закрыл глаза, плотнее закутываясь в плащ. Он давно поклялся, что никогда больше в этой жизни не наложит на себя гендзюцу. Никогда и никакой сон не склонит его к тому. Никогда. Итачи жив. Саске жив. Они все живы. У них все впереди. Они будут бороться за то, чтобы жить под этим солнцем, и никто и никогда не утопит их, если они сами того не захотят, если гендзюцу, шаринган и зеркало не решат снова соблазнить Саске легким путем свидания с мертвецом, будучи таким же мертвецом. Но нет. Это все сны. И Саске уже слишком взрослый, чтобы пугаться их. А пока он свернулся клубком, пытаясь согреться, пытаясь изгнать из себя кладбищенский холод, пытаясь забыть о том, как холодные губы касались его и пахли кровью. Потому что его касались и другие губы, живые и горячие. Это главное. Есть одиночество-ад. Страшная сила, которая толкает на сумасшествия и сумасшедшие сны. На что, чтобы ты в реальности решился обнять и поцеловать мертвого старшего брата и попробовать его кровь. Но есть еще один, пятый вид одиночества — одиночество-сила. Любимый вид Саске, которым он и жил вопреки всему, в том числе себе и своим страхам. То самое одиночество, которое позволяет тебе выжить, переступить через себя и свои сожаления, мучения и стать сильнее, чтобы решиться обнять и поцеловать живого старшего брата и улыбнуться ему, сказав, что выбор, который ты сделал, покинув их всех, лучший, и главное, чтобы брат принял это и послал их, пытающихся доказать ему обратное, к черту. К черту. *** Проснувшись, Итачи обнаружил себя лежащим на боку лицом к ширме. Все еще стояла тихая ночь, самый ее разгар: высоко в небе светила почти полная бледная луна, но ее рассеянный свет так и не доставал до комнаты, серебря лишь край оконной рамы. В тишине за ширмой раздавался приглушенный храп Наруто, едва пахло давно выкуренной сигаретой. Итачи не помнил, как и когда заснул. Наруто и Шикамару еще ходили и о чем-то негромко говорили, кажется, даже переругивались, а он лег и практически сразу же впал в сон. Он был настолько утомлен физически и морально, что тело само не дало ему бодрствовать ни одной лишней секунды. Сон был крепким, тяжелым и незаметным. Зато Итачи помнил, почему проснулся посреди глухой ночи. Он был весь мокрым от теплого пота, особенно у корней волос и у шеи; настолько мокрым, что его рука, коснувшись поясницы и лопаток, стала такой влажной, будто дотронулась до воды. Одежда и постель перекрутились под спиной и неприятно липли и касались тела. Итачи было невероятно жарко и душно, липко и мокро, горло пересохло и саднило, а в тяжелой голове, нисколько не отдохнувшей от вчерашнего дня, были туман и дрожь. Но все это было не от тяжелого дня и не от того, что когда ты слишком устаешь, просыпаешься таким же разбитым. Впервые за несколько месяцев Итачи приснился мангекье шаринган его брата. И сам брат, неподвижно смотрящий на него кровавыми глазами из далекой и холодной темноты, до которой невозможно было дотянуться. Так же отчаянно невозможно, как и в тот день, когда Саске ушел из деревни. Итачи сел, с облегчением откинув одеяло и поводя влажными плечами, ощутившими прохладу. Его неприятно ломило, наиболее отчетливо в шее и пояснице, тело было как будто нескладным и угловатым — вот-вот затрещит, стоит только пошевелиться. Но особенно неприятно кололо невероятно пересохшее горло, не дающее покоя еще со вчерашнего дня. Итачи устало потер глаза, размытым движением убирая со лба слипшиеся волосы. Он до сих пор не знал, почему мангекье его брата, который он видел лишь три раза в жизни, так впечатался в его подсознание, будто он своим блеском выжег что-то внутри, оставил шрам, ноющий рубец. Каждый раз, видя его наяву или во сне, Итачи ощущал необъяснимый, пугающий его самого трепет, как будто смотрел на что-то священное, потустороннее, сверхъестественное, сакральное. И этот трепет буквально приводил его в возбужденное, тревожное, взвинченное состояние, от которого невозможно было спрятаться или найти покой. Впрочем, что еще ожидать от проклятых глаз Учиха — запретных глаз. Что еще ожидать от глаз, которые были получены его гибелью, пусть и ненастоящей. Глаза, видевшие его смерть. Глаза его смерти. О, боже, устало выдохнул Итачи, не зная, как реагировать на эту мысль, потому что она была ему на удивление безразлична. Он встал с перекрученного и влажного футона, выходя за ширму. В комнате было темно, как в погребе, лишь свет ночи, льющийся из окна, немного разбавлял чернила воздуха мягкой синевой. Шикамару крепко спал, накрывшись одеялом до подбородка и свернувшись в клубок, Наруто же развалился чуть ли не поперек кровати, раскидав и подушку, и одеяло: он всегда спал небрежно, но его здоровому сну при этом можно было только завидовать. Итачи бесшумно прошел мимо них обоих в темноте, кончиками пальцев скользя по темным предметам и стенам — активировать шаринган желания не было, кроме того, глаза до сих пор болели, — зашел в ванную комнату, включил свет и тихо заперся. Луч света сперва до боли резал заслезившиеся от него глаза, но пока Итачи стоял, нагнувшись к раковине, и почти животными, огромными глотками пил из ладоней водопроводную воду, они успели привыкнуть к яркому сиянию лампочки и больше не слипались. Выключив воду, Итачи стянул с простой вешалки квадратное полотенце. Пока вытирал руки, он смотрел на свое отражение в мутном и маленьком зеркале напротив. Его шея и ключицы давно были белыми, без того красно-фиолетового неяркого пятна, что оставил ему Саске. Оно сошло через неделю после его ухода, но Фугаку успел случайно его заметить за то время, хотя Итачи тщательно скрывал свое тело за воротниками одежды. Наверное, отец очень удивился, хотя ничего не сказал, но знал бы он, кто оставил этот голодный след на коже его сына. На самом деле в то, кто его оставил, не верил уже и сам Итачи. Он слабо сжал полотенце в пальцах и вздохнул, отворачиваясь и облокачиваясь ноющей поясницей о круглый край раковины. Что ж. Наверное, они все — все без исключения — думают, что быть старшим братом — это очень легко. Действительно, что в этом сложного? Они думают, что в этом нет ничего особенного — какая разница, старший ты, младший. Они правы, думая так, ведь у них нет братьев — ни старших, ни младших. Они думают, что у тебя просто есть родственник, и ты о нем заботишься. Если он младше тебя, заботишься сильнее. Может быть, у тебя даже есть к нему некие родительские чувства, ведь ты же старше, и это ты видел, как его принесли младенцем в твой дом, ты его растил вместе с родителями, а он всего лишь смотрел на вас, и вы всегда были большими для него. Вот и все. Ничего особенного. Для них действительно нет ничего особенного. У них же нет младших братьев, откуда им знать, какая это ноша. Какие это ответственность, тяжесть, радость, мучение, счастье и боль. Особенно когда ты слишком любишь своего младшего брата, слишком опекаешь его, хоть и обещаешь мысленно бить себя по рукам всякий раз, когда твое сердце желает смягчиться; считаешь его частью себя, а с этой частью может не повезти. Она может быть идеальной и не доставлять проблем. А может, тебе не повезет, и твоя часть будет постоянно находиться в беспокойном движении, колебаниях, а то и вовсе исчезнет в один прекрасный день, оторвется, разорвется с тобой, и тебе будет пусто и больно без той части, что ты вырастил в себе и врастил в себя. Как бы ты ни пытался зализать это место как собака и жить дальше, все равно тебе чертовски больно. Если не больно, то пусто. Но младшим братьям этого не понять. Они на то и младшие, чтобы быть способными колебаться, отрываться и жить дальше без старших, оставляя их пустыми и кровоточащими с грустной, понимающей улыбкой, ведь это закон природы и жизни. Этого не понять тем, у кого нет младших братьев. Откуда им что знать? Откуда им знать, что это? Это знают лишь старшие братья. Это их секрет. Их сокровенная тайна. Их ноша. Их боль. Их радость. Старшим братьям очень сложно, когда младшие начинают их мучить. Но никто этого не понимает. Совсем никто. Например, Наруто. Он сделал вчера ужасную, непоправимую вещь, пусть даже из лучших побуждений: он заставил услышать Итачи то, от чего тот бежал и что пытался забыть всеми силами, день за днем зализывая свою отрезанную часть. Наруто — отличный человек, замечательный друг, товарищ, на которого можно положиться на любом задании с закрытыми глазами, но он понятия не имеет, что такое быть старшим братом, от которого отрезали то, что делало его старшим братом, а не просто человеком или даже шиноби. Откуда Наруто знать, что нельзя говорить таким людям, как Итачи. Например, им нельзя говорить, что они спасаются бегством от смертельной тоски по своим младшим братьям, которые сами вырезали себя из чужой груди и бросили ее так, даже не заботясь о том, что после этого будет. Хорошо. Хорошо, Наруто. Раз так, то пора взглянуть правде в глаза. Отбросив все остальное, все проблемы и колебания, этой ночью после того, как ему приснился мангекье шаринган, и как Наруто очень неаккуратно надавил на его рану, Итачи как никогда ощущал, что ему по-человечески тоскливо. Что та часть, от которой что-то оторвали, невыносимо, мучительно ноет, словно ее лихорадит в горячке. Он не думал, что будет так скучать по своему брату. Действительно не думал, как и они все не подозревали, что на самом деле значит для них Саске, пока тот не бросил их — да, Итачи это задевало, сегодня он не будет отрицать, что его невыносимо задевало то, что его брат оставил их всех просто так, в неизвестности и пустоте. Итачи скучал бы по нему в любом случае. Даже раньше такое бывало, если они не виделись особенно долго и не слышали ничего друг о друге. Но Саске всегда был рядом, даже когда не был, все равно он всегда жил где-то рядом, до него всегда можно было дотянуться рукой, позвать куда-то, он бы тут же с радостью откликнулся и вернулся обратно в руки, которые им дорожили, и это успокаивало Итачи. А теперь он неизвестно где. Неизвестно в каком состоянии. Живой ли, больной ли, голодный ли, нуждающийся ли в чем-то. Это ужасное чувство неизвестности никто не сможет понять, даже Наруто, потому что он не брат Саске. Лучший друг, но не брат, он не знает, что это такое, быть его старшим братом, как это сложно и одновременно замечательно. Саске нет. До него не дотянешься. Не докричишься. Не узнаешь через знакомых и родителей, как он, удачно ли выполнил последнюю миссию. Он предоставлен сам себе — этот глупый мальчик, и предоставлен сам себе, и после этого Наруто что-то еще говорит и требует от Итачи! Он больше не ощущал Саске в своих руках, под своим контролем, в поле своего зрения, и это пугало его настолько, что он сам не мог до конца понять, насколько глубок был этот страх. Саске нет. Может никогда больше и не быть, кто знает, чем закончится их миссия, не так ли? Саске может встретить их всех далеко не радушно. В том числе и своего родного брата. Да и тот не бросится ему на шею. Все будет очень серьезно и формально, Итачи не позволит себе слабостей и колебаний, потому что он сыт по горло тем, во что брат втянул его. И он не такой оптимист, как Наруто. Тот собрался переломать Саске ноги? Отлично. Только и Саске может в ответ переломать ему все ноги. И им всем. Особенно, если он вдруг научился пользоваться мангекье шаринганом. Кто знает, что у него на уме. Тогда у них нет шансов. Но это не та правда, в глаза которой нужно взглянуть. Ужасная правда, которую Итачи пытается не видеть, заключается в том, что все это мелочи. И Скрытый Лист мелочь. И их долг. И преступление Саске. И их ссоры. А Наруто при всем его непонимании прав, важно другое: то, что Саске больше нет. То, что без него два месяца проходят как двадцать лет. То, что Итачи больше не будет — не позволит себе быть — тем старшим братом, которого Саске знал и который его же и распустил своими руками, поддавшись на свои и его слабости. Никто не знает, как это сложно. Как сложно быть его старшим братом. Настоящим братом, а не тем, который не в силах остановить сумасшествие своего младшего брата. Как сложно схватить Саске так, чтобы он был под контролем и не делал ни единого лишнего шагу, и как сложно одновременно бороться с этим желанием, потому что ты и есть тот, кто только и желает, чтобы его брат был сильным и самостоятельным. Никто не знает, как Итачи ненавидел себя за эту двойственность. За желание контролировать и дать свободу, за желание держать при себе и оттолкнуть, за желание побеждать с высоко поднятой головой и сдаться в руки брату без боя, за борьбу между долгом и любовью. Какой же он ужасный старший брат и шиноби, раз то единственное, что его на самом деле мучает, это то, Саске оставил его. Выбросил. Отрезал себя от него. Итачи на ощупь отложил полотенце в сторону, по-прежнему опираясь спиной о раковину. Его грудь поднималась высоко и неспокойно, он до сих пор был весь мокрым и скользким от пота, горячим, переполошенным, встревоженным, раздосадованным. До сих пор внутри него что-то ненормально дрожало, остро, пощипывая, но в то же время сладко и тягуче. Что же, это все из-за того, что ему приснился мангекье? Мангекье, который словно поймал его в свою ловушку и теперь не отпускал, взял контроль над ним, а не наоборот, как это было раньше? Нет, нет, все не настолько же плохо, да? Да, все еще хуже. Потому что слова о сильном брате, который держит в твердых руках своего младшего братишку, — это только слова. Простые, пустые и глупые. Реальность другая. Отвратительная. И создать из этих слов иную реальность, правильную, очень сложно. Хотя бы потому, что Итачи прекрасно узнавал эту странную дрожь в себе. Дрожь, в которую, например, его бросило прикосновение холодных пальцев Саске к его ноге. Он старался не вспоминать об этом все эти два месяца; или старался вспоминать равнодушно и холодно, но не получалось. Потому что однажды вечером после красного заката Саске поцеловал его на кухне, заглянул в его глаза своим мангекье и этим сломал последнее, что могло бы сдержать их. Сдержать Итачи, по крайней мере, спасти его, дать ему хоть какую-то опору. Но Саске сломал последнее, что всю жизнь не позволяло Итачи даже в шутку думать о том, как брат может прикоснуться к нему. Не так прикоснуться. Не так, как надо. Он помнил то прикосновение к своей ноге. К щиколотке и голени, если быть точнее. Пальцы Саске были скользящими, прохладными, мягкими, но в то же время настойчивыми: как это странно, он считает стыдливым говорить о своих чувствах и смущается простых вещей, но так раскован для физических контактов, и они только разжигают огонь и страсть в нем и ставят в тупик Итачи, который привык держать все под контролем, особенно действия своего брата по отношению к себе. Пальцы Саске могли быть способны на большее. Например, на то, чтобы вот так подняться от колена выше, по бедру, как это делает сейчас сам Итачи. Он не чувствует своих пальцев через ткань спальных штанов, но даже если бы чувствовал, это было бы не то. Но Саске мог бы это сделать, если бы у них было чуть больше времени. Саске такой безрассудный и легкомысленный, для него все это шутка, забава, вольность, которой он с дрожью жаждал; он даже не понимает, как это все ужасно, как это затягивает и что из этого невозможно вырваться. Он думал, что о прикосновении его пальцев и движениях его руки можно легко забыть, словно их и не было, но забыть о них невозможно, потому что они не конец, а начало. Потому что он — глупый младший брат, а не старший, и он понятия не имеет, что такое эти поцелуи и прикосновения для его старшего брата. Это конец для Итачи. Но откуда Саске знать. Он младший. Он молод, горяч, иногда безрассуден. Той ночью его пальцы могли бы вот так скользнуть выше по бедру, достичь круглой косточки, выступающей на тазу, а потом переместиться вправо, сюда, сюда… Итачи резко отдернул свою руку как от огня, крупно вздрагивая. Нет, нет, нет. Нет. Хватит. Немедленно прекрати это. Он не должен, он не имеет права так думать о Саске. Итачи на это права не имеет. Он старший брат. Он не смеет потакать себе, когда ему предстоит собрать в кулак всю свою волю, холод и желание раз и навсегда вбить в голову этого мальчика, что то, как он себя ведет, достойно такого удара в нос, о каком он даже и не мечтает. Саске может думать о нем что угодно и как угодно, может представлять что хочет, касаться себя, представляя руки Итачи, спать с другими, представляя, что на самом деле он со своим братом — Господи, пусть делает, что ему хочется, плевать, ему можно, он же младше, но Итачи нельзя. Всегда было нельзя, поэтому он и держал Саске всю жизнь на расстоянии от себя, потому что нутром чувствовал, что выйдет, подпусти он его хоть на метр ближе к себе, особенно после того, как тот чокнулся в попытке получить мангекье. Итачи мог бы вести себя так же безрассудно, если бы Саске был его старшим братом, но тот — младше. А Итачи — старше. Он не имеет права. Он не имеет морального права думать такие вещи о том, кто вырос на его руках и за кого он несет ответственность. Он не имеет права потакать ему. Особенно сейчас, когда должен быть сильным. Итачи поднял к лицу свою левую руку, отрешенно, бессильно смотря на нее — у него уже почти нет сил держаться, на самом деле. Сюда, в эту руку его поцеловал Саске в последний раз, стоя в чужой крови на коленях. Только на руке ничего от этого не осталось, ни единого следа: ни запаха кожи, ни влажного ощущения от губ, ни следов зубов, ни тепла чужого дыхания, ничего. На руке ничего не осталось, как будто ничего никогда и не было, но Итачи каждый день помнил о том, что под ее кожей горят последние слова Саске, не дающие спать и жить как раньше. Он был прав, Итачи никогда не понимал, что значит для него. Может, не хотел понимать. Он и сам не до конца понимал, что Саске значит для него. Но теперь он понял. Он понял их обоих, и это было очень грустно. Очень грустно, когда два брата — ненормальные два брата. Очень ненормальные. Но все. Хватит об этом думать. Итачи думает об этом уже почти десять минут, а это слишком много при том, что ему нужно вообще игнорировать все мысли, как-то связанные с Саске и их общим безумием. Ладно. Итачи нервно переступил с ноги на ногу. Сейчас ему надо думать о том, что делать с этой дрожью, потому что она не даст ему заснуть как подростку с гормонами. Она только усилилась из-за этого идиотского прикосновения к себе и не менее идиотских мыслей. Но с ней надо было что-то сделать. Как можно скорее. И пойти уже спать. Им завтра рано вставать. Рано выходить. Целый день пути до самого вечера. Выхода было два: душ или не-душ. Холодный душ шумел и привлек бы внимание, крича о том, что тут происходит, поэтому нет. Не-душ… нет, это смешно. Смешно. «Серьезно?» — с усмешкой неверия думал Итачи, когда его рука сама по себе, как будто отдельно от него решив что-то, опустилась вниз, залезая в спальные штаны и белье. Серьезно? Серьезно? Он сейчас будет стоять здесь, проснувшись как идиот посреди ночи для того, чтобы удовлетворить себя? Боже, нет, это слишком. Смешно. Это слишком, нет, я даже не заперся на замок, с нервной усмешкой думал Итачи, но рука уже гладила его член, и он невольно прижался сильнее к раковине, впившейся в его копчик. Дьявол. Дьявол. Итачи всегда считал это глупым и смешным занятием, особенно в таких ситуациях, как сейчас. Он никогда и не считал, что это было чем-то, что приносило невероятное удовольствие: приятно, но что с того? «Приятно, но что с того» было и тогда, когда Итачи в семнадцать лет после года свиданий, не столь нужных ему, но важных той девушке, лег в постель с ней у нее дома, когда они оказались одни. Ее звали Изуми, у нее были красивые волосы, которые дрожали, когда он вбивал ее в постель. Она почти просила его быть с ней, и то, что у них произошло пару раз, можно было считать ее достижением, потому что самого Итачи никогда не интересовала интимная сторона жизни. Да, это было хорошо, приятно, ново и странно, но в этом не было ничего особенного; ничего, ради чего можно было бы терять голову, ради чего стоило бы покупать журналы с обнаженными женщинами или книги с порнографическим содержанием. Особенно все это было только тогда, когда его члена быстро касалась рука Саске. А как иначе. С Саске все было особенным, впрочем. Даже самая ерунда. Даже молчание. Даже жизнь в одном доме в отдельных комнатах и пересечением друг с другом раз в неделю. Даже само его существование в этом мире было особенным для Итачи. Саске был очень раскован и настойчив в ту ночь, и эта смесь безрассудной и горячей раскованности с тем болезненным и стыдливым трепетом, с которым он охраняет в себе свои чувства, кружила голову. «Как же она кружила голову», — бессильно улыбался Итачи. Да, Саске именно так двигал своей рукой тогда — уверенно, медленно, сжимая и разжимая пальцы, размазывая прозрачную смазку всей ладонью. Вот так он опускал ее, вот так поднимал, но еще сильнее, еще быстрее, как будто рвано, несдержанно, нетерпеливо, как будто сам, потеряв голову, вбивался в своего брата — Итачи прикусил губу, закрывая глаза и закидывая голову назад. Что-то умоляло его, кричало, чтобы он прекратил, ради всего святого, прекратил думать о Саске сейчас, когда трогает себя, но Итачи уже почти не слышал этот крик. Да, да, да! Пусть потом он задушит самого себя, но это так! Это не его рука сейчас касалась его. Не его рука как бешеная ласкала его. Не его рука была мокрая и липкая от смазки. Это не от своей руки он вздрагивал, когда она касалась головки. Это была рука Саске, и Итачи отчаянно не хотел думать о том, правильно это или нет, должен делать это старший брат или нет. Он знал, что потом будет ненавидеть себя за эту слабость, проклинать себя, но что он мог сделать, если его горло сдавили как будто чужие раскаленные пальцы? Что он мог сделать, если любовь к этому человеку и особенно его исчезновение из жизни убивает в нем все, что могло бы сдерживать его? Итачи, вцепившись намертво свободной рукой в край раковины, ощущал тяжелое дыхание Саске у своего уха, его дрожащие в ядовитой улыбке губы, едва касающиеся его виска, его руку, которая двигается так быстро, что у Итачи от напряжения и наслаждения сводит ноги. Саске тоже себе это представлял? Представлял, когда удовлетворял себя? Сколько раз? Ведь представлял же. Или он представлял что-то большее? Да, конечно. Он же безрассудный. Он не понимает, что это такое. Для него это все просто и легко. Для него все легко и просто. Он не понимает, что это изменит все раз и навсегда, что пути назад не будет. Уже нет. Он не понимает, что это сломит его старшего брата. Уже сломало. Раздавило. Растоптало. Итачи приоткрыл пересохшие губы, несдержанно хрипло и бархатно вздыхая и скользя мокрыми пальцами по горячей коже своего члена. Под его закрытыми веками плясал чужой мангекье шаринган, его тело ощущало тепло чужого, очень близко, даже его запах, его вздохи. Ах, если бы он мог вернуться обратно в ту ночь, он бы… Господи, нет, нет, нет! Не смей думать об этом, умоляю! … он бы коснулся Саске так, как тот того бы захотел. Чтобы тот так же запрокинул голову назад в тяжелом наслаждении, а его веки бы дрожали. Так же сжал свои пальцы на чужой спине. Так же зарылся лицом в чужое плечо, судорожно и хрипло вздыхая своим немного скрипучим голосом, а его старший брат был бы рядом, был с ним, в нем, около него. Итачи сжал бы в руках его волосы, зарылся бы в них, утонул бы в них. Сказал бы, что все понимает и знает. Что в ту минуту ему ничего не нужно. Ни Коноха, ни долг шиноби, ни свои переживания, ни проблемы их мира, никто из людей вокруг. Он был бы с Саске, а Саске бы тяжело дышал, кривил бы губы в странной, немного больной улыбке, смотрел бы на него мангекье из-под ресниц и… Все, все, все, умоляю, хватит! Хватит! Но эти внутренние мольбы только подстегивали его. Итачи поднял левую руку, впиваясь в нее губами, в то место, куда поцеловал его Саске в день, когда ушел, и почти до крови прокусил кожу зубами. Но сейчас это была не его рука, а губы его брата, его шея, плечо, руки, ключицы, ноги, весь он сам. Его младший брат, его ребенок, его часть, его боль, его страх, его безумие, его кровь, его плоть — все, что есть у него в этой жизни, все, ради чего он вообще живет — да, да, будь он проклят всеми и всем, но только ради него он живет и жил все это время! Никогда, никогда в этой жизни Итачи не ощущал так сильно, что любит его настолько, что уже давно сошел с ума, сам того даже не подозревая, настолько давно стал ненормальным и таким же психом, что поздно что-то менять в себе, поздно что-то прятать от себя, поздно заниматься самообманом, который только убьет его в итоге, поздно пытаться вернуться назад и стать тем старшим братом, каким он был до восемнадцатого июня. И безжалостно толкнул его за эту грань его же собственный обезумевший младший брат. Итачи не понимал, прошептал ли он его имя в свою ладонь, крикнул ли, прохрипел или вообще промолчал, но он помнил, что в последний раз толкнулся не в его руку, а в него самого, в Саске, задыхаясь в почти болезненной дрожи, что окатила его с ног до головы. А еще он помнил, что, резко запрокинув голову назад так, что в глазах потемнело, а шея хрустнула, он кончил, по-прежнему прижимаясь губами к своей ладони. Все. Боже, все. Напряжение и тяжесть, давившие на плечи, отхлынули так резко, что волна слабости едва ли не сбила с ног. Сердце продолжало глухо и громко стучать о ребра, пересчитывая их, а Итачи все стоял с плотно закрытыми глазами и мокрой от пота спиной, медленно приходя в себя и в осознание того, что только что случилось. Что только что случилось. Кошмар. Какой… кошмар. Итачи открыл тяжелые глаза, мутным взглядом находя белый потолок и лампочку под ним и с холодным ужасом понимая, что кончил, представляя, что спит со своим же братом. Спит с ним. Спит в своей постели. Занимается с ним любовью. Делает с ним последнее, что станет концом всего. Кошмар. Кошмар. Какой кошмар. Уши, которые были до этого полны гула, внезапно услышали оглушающую тишину, почти гробовую, а кожа ощутила прохладу ванной комнаты и ее влагу. Они казались такими нереальными и чужими после всего, что среди них еще тяжелее и болезненнее осознавалось, что только что случилось. Рука Итачи, прижатая ко рту и прокусанная до синяка, как плеть упала вниз и замерла неподвижно, а он сам снова закрыл глаза, туго сглатывая. Только что случилось самое страшное, что могло случиться в его жизни. И не только в его, может быть, в жизни каждого. Он позволил себе окончательно лишиться рассудка. Он позволил своей слабости овладеть собой. Он позволил себе перестать быть старшим братом. Он позволил себе понять так ясно, как никогда, что ему действительно придется вырвать и растоптать свое сердце, чтобы сделать то, зачем он здесь. Боже. Ему действительно хотелось бы умереть. Или родиться в семье, где он был бы единственным ребенком. Тогда ему не пришлось бы после того, как он кончил, думая о брате, снова приходить в себя, чтобы стать Учихой Итачи, шиноби Скрытого Листа, а не сумасшедшим. Он опустил голову вниз, согнувшись, сломанно ссутулившись, и закрыл свое лицо левой ладонью. Еще никогда в этой жизни ему не было так омерзительно от самого себя, и никогда еще он так сильно не ненавидел себя как в эту секунду, когда ему хотелось умереть от стыда и мысли, что он, поддавшись на свою же слабость и ненормальность, мог думать о Саске, о своем маленьком брате так отвратительно и грязно, исподтишка, мерзко, как никогда не должен был думать ни при каких обстоятельствах, особенно сейчас, когда должен силой привести его обратно и бросить к их ногам — к ногам, которые будут его допрашивать, пытать, судить и держать в тюрьме. Какой же он все-таки ужасный старший брат. *** Только уже под вечер в половину девятого они, голодные и усталые, добрались до места, куда должны были дойти еще сегодня днем. Наруто заявил, что хочет есть. Что он — плевать, что насчет них остальных — не сделает ни шагу до того, как поест. Поест так, чтобы не встать из-за стола или умереть прямо за ним, или попасть после этого в больницу как Чооджи. Нет, он не будет больше искать, куда посадить свою задницу и чем набить свой живот, потому что уже готов набиться чем угодно. Он зайдет прямо сюда, в эту таверну, и закажет ужин там, пусть даже там подают дерьмо вместо него. Так они все и сделали. И не прогадали — дерьмо вместо ужина им не подали. Наруто за огромной тарелкой с жареным с овощами мясом и удоном внезапно повеселел, Шикамару, кажется, тоже: у него весь день болела голова, он даже не курил лишний раз, может быть, это было из-за голода — они проспали и в спешке забыли взять с собой пищу, которую заказали еще с вечера в гостинице, а по дороге не попалось ни одной таверны. Сай ужинал молча. Он был все в таком же настроении и расположении духа, как и вчера, и его по-прежнему не смущало то, что Наруто все еще относился к нему демонстративно плохо: его вообще не волновала их команда, Сай как будто и правда заполнял пустоту между ними, оставаясь при этом прозрачным воздухом. Но за этот день они с Наруто ни разу не поругались, и тот даже поделился с ним остатками от хлеба, которыми они все скромно перекусили во время обеденной остановки. Какаши, сидя за столом, внимательно рассматривал карту: он не был голоден, поэтому погрузился в изучение плана города, уютно грея замерзшие пальцы о чашку с горячим чаем — к вечеру стало совсем холодно и сыро. Хорошо было им всем, кроме Итачи. Сегодня его настроение было еще более отвратительным, мутным и мерзким, чем даже вчера со всеми ссорами и ужасным напряжением, витавшим над ними. Наверное, это было написано у него на лбу, потому что в течение дня никто не приставал к нему с очередными глупыми разговорами или вопросами, да и вообще лишний раз никто ничего ни у кого не спрашивал: они все редко говорили между собой, даже Шикамару с Наруто. Тот тоже, на удивление четко усвоив вчерашний урок, был особенно тих и не говорил ни о чем, что могло бы хоть как-то касаться Саске. Иначе Итачи точно оставил бы свои тактичность и вежливый холод. После истории в ванной он лег обратно в постель в ужасном состоянии — разбитом, мерзком, спал до утра мутно и беспокойно — то просыпался, то засыпал, то переживал обрывчатые сны ни о чем и не выспался. Утром Итачи казалось, что все, что произошло ночью, было очередным сном, который он перепутал с реальностью. Очень далеким, странным, сумбурным, тяжелым и отвратительным сном, о существовании которого он хотел бы забыть навсегда. Только это был не сон. Увы, не сон. Но самое интересное, что-то злое, мерзкое, усталое чувство, что угнетало его весь день, относилось не только к нему самому, но уже и к Саске. Нет — только к Саске. Итачи казалось, что если он еще раз подумает о своем брате в любом контексте, то его вывернет наизнанку прямо на глазах у них всех. Сегодняшняя ночь стала последней каплей его терпения. Каплей, которая переполнила его сосуд понимания и жалости, и больше Итачи не был намерен терпеть ту грязь, что была в нем из-за Саске. Он больше не мог. У него не осталось сил. Он несколько раз за день думал о том, что жаль, что они с ним не дети разных родителей. Жаль, что у него есть брат, который лучше бы никогда не рождался. Или сам Итачи никогда не рождался — да, делить один мир им обоим на удивление невыносимо трудно. Итачи не знал, как будет помогать им всем в поисках Саске, не знал, как встретится с ним, он не хотел его видеть еще очень и очень долго, даже всю жизнь — и пусть он делает, что хочет, живет, как хочет, никто не обязан носиться с ним как с цыпленком, он не заслуживает того, ни секунды не заслуживает. Но самое изматывающее и добивающее было то, что с таким же по силе желанием и рвением Итачи хотел бы столкнуться с Саске лицом к лицу, наедине и только своими руками закончить всю эту историю — в первую очередь, чтобы успокоиться самому. Схватить Саске за шкирку и швырнуть на пол. Ударить так, как тот того заслужил — сильно, жестоко, наотмашь. Смотреть на это и ощущать странное темное чувство, которое расползлось бы с холодом и дрожью. Или сделать что-то еще, чтобы закончить их миссию. Неважно, что. И неважно, что скажет ему брат. Неважно, возненавидит ли он его. Но Итачи сам уже ненавидит его за все, на что обрек его Саске — да, ненавидит, ненавидит так, как никого и никогда не ненавидел прежде. Хотя он же и виноват, что поддался ему и своим слабостям. Да неважно. Плевать. Итачи уже откровенно плевать, его терпение и моральные силы давно подошли к концу. Все неважно. Главное, результат. Все, что важно в их жизни, — результат. — Тебе не нравится? — вдруг с набитым ртом спросил Наруто, указывая взглядом на полную тарелку лапши, что стояла, все еще дымясь. — Все в порядке, — уклончиво отозвался Итачи сдержанным тоном. Наруто, помедлив, все же решил не приставать и снова принялся за свою порцию, но уже не так радостно: он внимательно следил за настроением Итачи все это время, и тот это прекрасно знал. Но его уже это не раздражало. Он был настолько измучен, утомлен, выпотрошен самим собой, что не был в силах хоть как-то реагировать на все, что происходило. Есть он не хотел. Вернее, сначала хотел, весь день хотел, но именно сейчас не мог. Итачи съел пару ложек лапши и отложил приборы: его тело начало действительно как будто сводить в спазме, рвотном рефлексе и тошноте. Если днем в пути ему было легче, здесь же, едва он переступил порог этой таверны, у него начал сворачиваться желудок и внутри заскреблось странное чувство, похожее на скреб насекомого под кожей. Возможно, это было из-за мигрени, которая внезапно усилилась и теперь давила изнутри. Но как бы то ни было, Итачи ощущал себя чертовски плохо: болезненно, разбито и тревожно. Ему казалось, что внутри него двигались плотные, густые серо-фиолетовые тучи, или набегали и убегали огромные, шумные волны океана с ледяной водой, или ветер безжалостно трепал кроны деревьев, пригибая их к земле и ломая сучья — такие же странные движения и спазмы охватывали его изнутри. Это было физическое ощущение, реальное, настолько реальное и настоящее, что Итачи, не в силах терпеть его, оперся локтем о стол, устало поглаживая свой болезненно нахмуренный лоб. Может быть, он снова заболел? Как тогда, когда слег с температурой и головной болью? — С тобой точно все хорошо? — на этот раз спросил Какаши. Он даже не оторвал на первый взгляд пустых глаз от карты, но вот остальные — Наруто, Шикамару и Сай — разом посмотрели на Итачи, который по примеру Какаши прожигал взглядом стол, все еще потирая лоб, под которым теплилась яркая и живая боль — мягкая, жидкая и светящаяся. — Не выспался, — коротко отозвался Итачи. Казалось, все были удовлетворены этим ничего не объясняющим ответом и вернулись к своим делам. Итачи же устало поднял свои саднящие от недосыпания глаза, бесцельно смотря перед собой, на тех, кто ел вокруг них. Помимо всего прочего его не отпускало какое-то другое дрянное чувство. Еще более дрянное и глубокое, чем лихорадочная дрожь в животе, головная боль, тревожность и непонятное ощущение тяжести в груди, в самих легких. Итачи казалось, что над ним как будто что-то нависает, что-то сильное, тяжелое, давящее, что-то, что сейчас пригибает его к земле и не дает дышать полной грудью. Это чувство уже было не физическим, Итачи не мог его даже описать. Но он очень ярко и отчетливо ощущал его, и это тяготило его больше, чем болезненность в теле. Было что-то, что металось в нем с порога, который он переступил. Что-то, что делало воздух здесь густым. Что-то, что не замечали они все, а он — да. Возможно, он действительно просто сходит с ума. Он не в себе, ему нужен отдых и потеря памяти о том моменте, что у него есть брат. Трудно остаться в себе, когда твоя жизнь такая, когда ты такой. Когда ты дрочишь в ванной по ночам на своего родного младшего брата, представляешь его в своей постели, а после этого думаешь, как вернуть его против воли домой — и мучаешься от этих чудовищных противоречий. Я никогда не прощу себе того, что потакал ему и себе, никогда не прощу себя и его за то, что позволил ему свести нас обоих с ума, подумал Итачи, прежде чем в очередной раз вяло прошелся мутными глазами по далеким, не пустующим столикам и внезапно застыл. Сначала он подумал, что да, он окончательно спятил. Окончательно и бесповоротно. Сошел с ума. Потом Итачи снова ощутил, как тяжесть внутри него пошевелилась с ветром и плеском соленой и горькой морской воды. Отхлынула, нахлынула, покачалась, перевернулась. Мутная, неспокойная, серая, пенная. Нет, может быть, он и правда сошел с ума. Разумеется, так и есть. Очень давно. Может быть, вообще родился сумасшедшим. Но сейчас его глаза не лгали. Они могли лгать, но не лгали, потому что не лгала та тяжесть, что с головой окатила его в момент, когда он переступил порог этой таверны. Сегодня было тринадцатое сентября — восемьдесят девять дней спустя восемнадцатого июня. И из противоположного угла из-под темноты глухого капюшона на Итачи смотрели темные глаза Саске. Смотрели они с таким же остановившимся, изумленным и ужасным выражением, что было и у его старшего брата. Глаза Саске говорили ему только одно: «Я что, окончательно рехнулся, Итачи?».