Восемнадцатое июня

Итачи не мог поверить своим глазам. Он не мог поверить, что на другом конце зала сидел его младший брат и также смотрел на него. Саске был полностью скрыт под черным бесформенным плащом – плотным плащом, который носят путники или шиноби на долгих миссиях в холодное время года. Он сидел за небольшим столиком в самом дальнем и неприглядном углу, куда редко попадет случайный и даже намеренный взгляд, и перед ним стояла только одна пиала. По проходу туда-сюда ходили люди, уходили, приходили, за соседним столиком собралась ужинать большая компания мужчин, и Саске на их фоне в темном плаще и в сумерках тихого уголка совсем смазывался и казался незаметным – бесформенной тенью. Итачи никогда бы его не увидел, если бы тот сам не заметил его, и если бы Итачи не ощутил странное знакомое шевеление в своем теле, мутное, как болотная вода. Только сейчас он понял, что всего-навсего почувствовал чакру своего брата, которую тот, разумеется, тщательно скрывал, насколько ему позволяли то его скромные умения в этой области. Но вопреки тому Итачи ее ощутил с первой секунды, хотя у него никогда не были развиты сенсорные способности: он даже не подозревал, что настолько хорошо знает чакру Саске, что может так ярко чувствовать и узнавать ее на расстоянии. Небольшом, но тем не менее. Саске продолжал смотреть в его глаза из-под длинной челки, но уже без тех изумления, ступора и неверия, что были у него изначально. Еще через секунду он и вовсе отвел свой взгляд, снова небрежно прячась за глухим капюшоном, и уже не было видно даже самой малой части его лица. Итачи тоже с усилием отвел неподвижный взгляд, наконец, отнимая от головы ватную руку и смотря на каждого, кто сидел с ним, словно видел их впервые. Ему действительно казалось, что в какой-то момент его как будто выкинуло из жизни, выдернуло на секунду, потом так же неожиданно вернуло, и теперь он заново с удивлением смотрел и вслушивался в то, среди чего очнулся, как будто ничего не узнавая. Наруто продолжал ужинать, как ни в чем не бывало. Они с Шикамару уже минуту пытались поделить последние три куска жареной свинины: кому достанется более жирный кусок и более сочная часть от третьего? Они оба были в хорошем настроении и, казалось, не замечали ничего вокруг, кроме свинины, которую все-таки поделили. Какаши так и не притронулся к чаю, забыв о нем: он продолжал рассматривать карту, но уже более заинтересованно, абсолютно погрузившись в нее. Сай тоже все еще ужинал, сидя напротив Итачи и не поднимая своих глаз и лица. Он аккуратно и тихо стучал палочками по тарелке, не оставляя на ней ни единой лишней крошки и капельки. Все были увлечены своими делами, и никто не видел Саске в двух шагах от них. Саске, за которым они и пришли и которого собрались искать неизвестно где. Итачи, с трудом отрывая от них свой непонимающий, растерянный взгляд, снова кратко и быстро взглянул в тот угол, где сидел его брат. Может быть, он тоже его не видел? Может быть, ему все-таки привиделся Саске? Может быть, тот угол был пуст, и это все игра воображения и измученного разума? Может быть, это был кто-то очень похожий, ведь их внешность самая что ни на есть традиционная? Даже Сай так похож на Саске. Может, это все неправда? Нет, в том дальнем углу действительно кто-то сидел. Кто-то в темном бесформенном плаще с большим и глухим капюшоном на голове и с пиалой на пустом столе. Но уже ни глаз, ни лица, ни рук – ничего не было видно. Ничего, что могло бы подтвердить, что Итачи не обознался. Он еще несколько секунд внимательно всматривался в эту черную фигуру, с усилием пытаясь разглядеть в ней хотя бы что-то знакомое, потому что знал, что его чувства могли обманывать его, особенно в том состоянии, что он находился сегодня. Эмоции и чувства всегда подводят и обманывают шиноби, как и их глаза, и уши, и руки, поэтому Итачи хотел хотя бы еще раз увидеть лицо своего брата, пусть даже это будет прядь волос, указательный палец, кончик носа или подбородка, его темные глаза. Он мог обознаться, с легкостью мог. А еще Итачи не верил, что столкнулся с братом вот так, так неожиданно и странно, поэтому ему необходимо было убедиться, что это правда. Но Саске или не-Саске не поворачивался больше. А Итачи не мог продолжать смотреть на него пристальным взглядом, иначе это привлечет внимание. Не мог подойти. Не мог позвать. Ничего не мог, только гадать и молиться, чтобы этот человек снова взглянул на него, кем бы он ни был. Почему он не смотрит больше? Ведь до этого он прожигал его взглядом, не так ли? Ведь именно это привлекло внимание Итачи, не правда ли? Ведь если это Саске, неужели он тоже не хочет убедиться, что глаза не подвели его или он так доверяет себе? Но вдруг Итачи все понял. Это понимание обрушилось на него как летний ливень – сильный и прохладный, но успокаивающий. Итачи опять повернулся обратно к своему столу и заставил себя взять в руки ложку и начать есть лапшу – словом, делать то, что и должен был делать. Конечно, Саске, если это он, никогда не повернется снова, чтобы не быть замеченным на этот раз не только своим собственным братом, но и всеми остальными. Итачи тоже не должен больше туда смотреть ни под каким предлогом. Это чудо, что их обоих не заметили эти два раза. «Что я только что подумал?» - вдруг с изумлением остановил себя Итачи, так и не поднеся ложку ко рту. В прозрачном мясном бульоне отражались теплые огни под деревянным потолком закусочной. Он был настолько прозрачен, что Итачи видел в его подрагивающем отражении и свои остановившиеся, расширенные в потрясении глаза. «Что я только что подумал?» - все еще с неверием переспросил он у них. Я подумал о том, что они не должны заметить Саске, за которым мы и пришли? Об этом я сейчас подумал? Итачи снова взглянул на тех, кто делил с ним последние два дня стол и крышу над головой. Кто делил с ним одну общую беду. Кого он знал много лет. Кто доверял ему. Сначала он посмотрел на Какаши, потом – на Наруто, Шикамару и Сая. Смотрел на них долго, внимательно, удивленно, судорожно пытаясь вглядеться в их черты, которые знал, пытаясь вспомнить их голоса, манеру речи, привычки. А потом понял, что не слышит их и не чувствует их тепла и присутствия – нет, скорее, своего присутствия с ними. Итачи всегда ощущал себя обособленно от остальных людей, даже когда был с ними рядом, вот так, на расстоянии вытянутой руки. Он избегал их и особенно их похвалы, от которой ему хотелось заткнуть уши – как Итачи ненавидел те моменты, когда о нем говорили, как о лучшем, когда половина взглядов обращалась к нему в восхищении и удивлении, а другая – в ненависти и страхе, и он бежал от того и от другого: ведь на расстоянии ни ты, ни тебя не касаются. Итачи всегда был наблюдателем, сколько себя помнил: бесстрастно смотрел, пытался понять и судить без причастия к какой-либо стороне – ведь только так можно увидеть все грани этого мира; пытался сделать выводы, извлечь уроки для себя – да, он только наблюдал за людьми и их эмоциями, учился видеть большее, чем они показывали, учился читать их как открытую книгу по словам, которые они не договаривали, по движениям, которыми они маскировались, по глазам, которые они прятали. Итачи никогда не задевало то, что он и вольно, и невольно был чужим среди своих. В этом не было их и его вины, он просто был таким, а они были другими. Но то бесплотное стекло, что Итачи ощущал сейчас между собой и своей группой, было другой природы. Он хотел прорваться сквозь него, но оно было таким толстым и прочным, что заглушало все звуки этого мира и его самого. Итачи может сейчас сказать им, что Саске сидит в пяти метрах от них, вот же он, скорее всего, это он, но мы все вместе можем проверить, как и должны, но это самое стекло не даст им услышать эти слова. Итачи может даже закричать им об этом, закричать настолько оглушительно, но они не поднимут на него своих глаз, потому что изо рта будет литься тишина, не позволяющая ему сказать им о том, что он увидел. Но как ему сломать это стекло, как ему дотянуться до тех, кто сидит рядом с ним? Как ему довериться им? Как не совершить ошибку восемнадцатого июня, когда он положился только на себя, и в результате теперь они здесь, в результате случилось столько отвратительных вещей, и все из-за того что тем летом он не сломал это стекло – но как? Как ему это сделать? Как ему преодолеть себя? Как заставить себя разделить ношу с другими? Как? «Никак», - вдруг с медленным, холодным пониманием осознал Итачи. «Никак я этого не сделаю. Никогда. Как бы ни старался. Я не смогу. Я не могу. Будь я проклят, но я не могу». Я не могу им говорить, потому что я не должен ничего им говорить. Потому что Саске – это моя проблема. Только моя. И всегда была моей. Я – причина всего. Моя слабость и нерешительность – причины всего. Я не могу перекладывать на них решение этой трудности, потому что я ее причина. Я не имею права впутывать в это тех, кто пытался что-то сделать все это время, а я – ничего. Вот, почему меня послали на это задание. Они все и так сделали слишком многое. А я – ничего. Они все это время жалели меня и пытались мне помочь, а я злился и бездействовал. Я теперь должен решить эту проблему. Только я. Саске – моя ноша. Моя беда. Мое сожаление. Моя ошибка. Моя часть. Не их. Моя. Он – мой брат. Мой. Только мой. Я обязан как его старший брат положить конец всему. Я обязан. Только один я обязан, имею право и могу. А они все – они, кто ест и улыбается рядом со мной – не должны страдать от моих колебаний, от глупости Саске и нашего с ним безумия. Я сам принесу им этого мальчишку. Принесу его себе. Вошью его в себя снова. Своими руками. Как и должен был. Да, я сумасшедший. Но хватит. Я больше не позволю Саске мучить никого из нас и самого себя. Да. Все то, что Итачи раньше думал, все мысли о том, что он не хочет в этом участвовать, не хочет ничего видеть, слышать, знать, понимать, не хочет опять переживать и проходить через все снова и снова – все это было самообманом, теперь-то он это понимал. Ложью. Попыткой сбежать от самого себя и своих слабостей. Попытка спрятаться, чтобы снова не оказаться перед выбором, который он когда-то не смог сделать. Вот, что это было – нежелание встретиться с собой и своими страхами и сомнениями один на один, лицом к лицу, нежелание уничтожить в себе ту двойственность, что столько лет жила в нем и разрушала его изнутри. Но этому пришел конец. Сегодня же – ждать нельзя ни лишнего часа - все разрешится и в первую очередь для самого Итачи. Он больше не будет бежать от своего младшего брата и самого себя, не даст своим колебаниям загнать себя в угол. Он сам, без остальных найдет Саске и вернет обратно. Не будет играть роль приманки, а сделает все открыто и прямо, как и должно быть между братьями. Применит силу, если нужно. Сделает все, что нужно, потому что это он пустил все на самотек, из-за своей нерешительности и слабости подтолкнул Саске к его глупому бегству, когда надо было вправить ему мозги, как это сделал бы настоящий старший брат. Пора сделать выбор. Поэтому Итачи не скажет остальным ни слова о том, что видели сейчас его глаза. Он просто приведет к ним своего младшего брата за шкирку, как котенка. Так все и должно быть. Саске – это его проблема, и ему ее решать. Более того – только он может ее решить. Наконец, фигура в темном плаще медленно поднялась со своего места. Она, оставаясь все такой же бесшумной и незамеченной в веселом шуме и мельтешении других лиц, прошла вдоль темной дальней стены, направляясь к выходу. Итачи не видел этого, но почти кожей ощущал каждый шаг, который делает этот человек – каждый шаг волнами и кругами отражался в его теле. И когда шаги достигли двери, Итачи не выдержал и снова кинул взгляд на того человека, едва заметно поворачивая голову. Фигура в плаще до пола до сих пор казалась черной тенью, неприметной и странной, незнакомой и потусторонней, темной и холодной, но когда она коснулась двери ладонью, белым пятном сверкнувшей в темноте, Итачи понял, что ему все-таки не померещилось: это была рука Саске, он ее узнал бы из тысяч других рук. Все закончится сегодня. Да, решено. Сегодня. Они все выяснят сегодня. Сегодня каждый из них отбросит свои колебания и найдет тот путь, который должны были найти еще восемнадцатого июня. Саске, наконец, вышел, а Итачи, проводив его ничего не выражающим взглядом, снова медленно повернулся, но когда он поднял голову, то вдруг столкнулся с темными стеклянными глазами Сая, исподлобья смотрящими на него через весь стол. Итачи, не ожидавший того, замер, едва ли не вздрогнув. Глаза напротив смотрели на него, не мигая, пристально и наверняка долго – все то время, пока я разглядывал Саске, вдруг с колючим чувством в желудке понял Итачи. Но Сай тут же, как ни в чем не бывало, опустил взгляд вниз, естественно и просто. Он продолжал заканчивать со своим ужином, методично проглатывая мясо кусочек за кусочком. Выражение его лица тоже было все тем же, движения были все теми же, словом, ничто не говорило о том, что он мог что-то увидеть, понять или просто-напросто заподозрить. Но Итачи все равно до сих пор каждым волоском на теле продолжал ощущать на себе его пристальный, тяжелый взгляд, вернее то, что он оставил после себя в воздухе. Но Сай все еще ужинал и больше не поднимал головы. Итачи тоже решил все же вернуться к уже холодной и почти нетронутой лапше, но не успел взять и ложки, как Какаши, складывая карту, наконец-то сказал: - Ну что, можем искать гостиницу? - Если я только смогу встать, - сразу же ответил Наруто, ладонью похлопывая себя по животу. Какаши в ответ улыбнулся, вставая с места. Итачи в молчании начал собираться вслед за остальными и невольно вновь искоса посмотрел на Сая: его все еще не мог оставить в покое тот странный взгляд – взгляд как будто бы случайный, но слишком случайный, чтобы действительно быть таковым. А Итачи прекрасно знал, какими случайными могли быть взгляды членов Анбу. Сай, ощутив, что на него смотрят, поднял голову и тут же улыбнулся. - Все хорошо? – вдруг спросил он, впервые за все время их пути и знакомства обращаясь к Итачи. Тот в ответ только покачал головой и промолчал, отвернувшись и продолжая собираться. Ему до тошноты не нравилась эта странная улыбка. Улыбка, которая словно грязно подмигивала ему и говорила, что у них есть одна общая тайна. *** Саске пришел в себя только на улице. Некоторое время он стоял посреди нее как столб, а потом, когда кто-то из прохожих задел его плечом и крикнул, чтобы он, идиот, убирался с дороги, внезапно опомнился и быстро отошел в сторону, запрыгивая на небольшой порожек соседнего дома и сливаясь с кромешной темнотой закоулка и стены, у которой встал. Сердце Саске стучало так быстро, что он ощущал, как покалывают кончики его пальцев. Он не сразу заметил своих старых знакомых. Более того: он никогда не поднимал голову, когда сидел в закусочных или тавернах, сейчас тоже мог бы ее не поднять и уйти, так и не узнав, кто прибыл в этот город. В этот вечер Саске пил отвар из трав, потому что со вчерашней ночи у него болела голова из-за проклятого сна, после которого он спал тревожно и мутно, хотя и до самого утра. Отвар помогал справиться с болью и успокаивал нервы в то время, пока старые-добрые друзья из Конохи рассаживались недалеко. И то единственное, что заставило Саске обратить на них внимание, - это громкое восклицание Наруто о том, что здесь, блин, невероятно дешево, датте байо. Саске чуть не поперхнулся, когда услышал этот голос – как всегда громкий, полный жизни, уверенности и силы. С этим голосом на миг остановилось сердце, потому что встреча с Наруто или с кем-то, кто был близок им обоим, никак не входила в его планы на ближайшие пару лет – лет, Боже, даже не месяцев. Саске опасливо и напряженно замер, не зная, что ему делать: продолжать сидеть как изваяние статуи, молясь, чтобы они не заметили его, уйти отсюда или все-таки взглянуть на них. Один раз. Быстро. Незаметно. Как вчера во сне он хотел просто посмотреть в зеркало, подержать его в руках. Сейчас, наяву, Саске тоже выбрал последнее. И Итачи, сидящий среди них, тоже был последним, что он ожидал увидеть в этом мире. Сначала Саске подумал, что это лишь его больное воображение. Он был уверен в этом настолько, что где-то в глубине души даже не удивлялся и просто бессильно смотрел, словно был пьяным: один раз ему уже послышался вздох брата из чужих уст, теперь ему привиделась его внешность. Но потом Итачи тоже увидел его, и когда Саске прочитал в его изумленных, отказывающихся понимать что-либо глазах, что тот тоже считает его плодом своего воображения, то ощутил, что давно похолодел от оцепенения, в которое его повергла эта неожиданная встреча их глаз. Он силой заставил себя отвернуться. Силой заставил себя не повернуться во второй раз. А вот подняться и почти немедленно уйти его заставил внезапный внутренний порыв, который и сам Саске не успел до конца осознать. Наверное, это были инстинкт самосохранения и элементарное чутье шиноби. Теперь, стоя на прохладной улице в темноте, он это понимал. Саске не дурак и не идиот. Он не верит в случайности или в совпадения и никогда в них не верил. Все они, и Итачи в том числе, не просто так пришли сюда, чтобы погулять и поесть местную кухню – неплохую, между прочим. Не случайно оказались здесь проходом – именно здесь из десятков других городов и поселков. Нет. Все гораздо проще. Они пришли за ним. Его учитель, его друг, его бывший одноклассник, его брат и еще неизвестный тип – они пришли за ним. Саске до последнего надеялся, что этого не случится. Что они-то точно все поймут или хотя бы попытаются сделать вид, что оставляют его в покое, что умывают руки и махают на него рукой. Что не столкнется случайно нос к носу с теми, с кем жил бок о бок раньше. Что не ввяжется в драку на смерть – а именно такая и будет – с теми, кого знал, как пять пальцев. Что за ним не пошлют тех, кто ему небезразличен, и кому небезразличен он, потому что это нечестно по отношению ко всем ним и к Саске в том числе: они знали, что он не сможет их убить, что они не смогут его убить, но их стычка будет ужаснее и кошмарнее, чем бойня двух соперников на поле боя. Но, тем не менее, их послали. А они согласились и пришли вернуть его обратно в этот ад любой ценой, пришли сражаться с ним до смерти, и самое ироничное – это наблюдать в их рядах Итачи. Вид у него был не очень хороший, к слову, и далеко не воинственный. Но раз он здесь, то настроен решительно, сомнений нет. Только вот Саске не позволит им вернуть себя обратно. Никому из них, но Итачи – особенно. Само его присутствие здесь комично и раздражающе глупо. Если Итачи решил после всего, что было, снова взяться за роль истинного непреклонного шиноби, переполненного любовью к своей деревне и чувством собственного долга, то у него ничего не выйдет, и ему надо быть полным идиотом, чтобы считать, что Саске как ребенок внезапно испугается его, передумает и послушается, позволяя поставить себя в угол за непослушание, – нет, он будет отвечать тем же и защищаться, он же не виноват, что родной брат – черт с остальными, они просто наивны и бестолковы, но Итачи, Итачи! – что родной брат пытается своими руками утопить его, не желая понимать того. Он может попытаться, может пытаться сколько угодно и как угодно, но Саске не позволит ему сломать себя. Никому не позволит, но ему – особенно. Никогда, и тоже ценой чего угодно. Или Итачи думает, что сможет уговорить его? Убедить силой своего слова и дара манипулировать и навязывать другим свою волю? Принудить силой? Конечно, нет. Итачи никогда его не поймет. А Саске никогда не поймет Итачи. Вот и все. Они всегда будут по разные стороны мироздания, Саске давно примирился с этим, но ему это нисколько не мешало продолжать любить своего брата и думать о нем с теплом, терпением и восхищением. А вот Итачи так не может. Ему нужно прийти к чему-то одному, принять что-то в себе, найти себя, разобраться в своих желаниях и мыслях, и все его метания и сомнения так смешны, так жалки, так непонятны и мелочны – Саске они непонятны, потому что у него есть сердце, и если оно любит и дорожит чем-то живым и дышащим, то никакие сомнения не возьмут над ним верх. Никаких сомнений и не будет – это же так просто! Живое и родное никогда не будет важнее пространного долга перед еще более пространным представлением о деревне. Да, может быть, Саске и правда чего-то не понимает, чего-то очень важного и главного об их мире шиноби, войне, жизни, смерти, Каге и системе Скрытых Деревень, но одно он знает точно: все это важно, но не так, как то настоящее, что ты любишь и что готов беречь любой ценой. Все-таки они с Итачи такие разные. Саске даже не до конца осознавал раньше, насколько они разные. Ему всегда казалось, что они разные в мелочах – в характере, во внешности, в предпочтениях, в поведении, в общении, но это все чепуха. Они абсолютно разные в самом главном – во взгляде на весь этот мир. Они разные в понимании того, ради кого и чего нужно жить – это чудовищная пропасть, и надо очень дорожить друг другом, чтобы закрывать на нее глаза. Пока они оба делили одну деревню, с этим можно было жить, а сейчас Саске добрался до совсем другого берега, и как бы он ни скучал по Итачи и родителям, он никогда не вернется в клетку, из которой с таким трудом вырвался. Никогда не позволит брату кинуть его в пропасть своего собственного видения мира. Это неправильное видение. Искусственное. Навязанное десятилетиями их миром шиноби, но не мир шиноби и его законы были первыми на земле. Не из него выросли они все, люди. Не их связи и чувства выросли из него, а мир шиноби создан на них и ради них, он вторичен, а их сердца первичны, и это извращенное понимание всей сути их мироздания губит их всех. Не дает увидеть важное. То важное, что видел, например, даже Наруто – да, он будет отличным Хокаге. Что только чувствовал, а потом и ясно увидел и сам Саске. Настоящий мир. О котором и Итачи знает, но которым не может жить, потому что не может переступить через свое чувство долга – непонятное и искусственное. И это невыносимо раздражало Саске до скрежета зубов. Блять, как же его это раздражало! Как его раздражало то, что его же кровь желает уничтожить его в этом грязном болоте при том, что все прекрасно понимает! Саске не понимал, отказывался понимать его бестолковое упорство, да и упорство их всех: они правда сейчас думают, что он вернется туда, где его пытались убить? Думают, что своим появлением разжалобят его? Уговорят? Принудят? Серьезно? Они серьезно надеются на это? Тогда у них совсем нет мозгов. Наверняка все всем уже известно, и они по-прежнему не отступаются? По-прежнему ничего не понимают? Как идиоты рвутся в огонь? Саске не мог этого понять. Он стоял в тени, слившись с тьмой, и не мог понять, почему до них еще не дошло, что он не вернется в Коноху никогда, никогда его нога не переступит порога этого места ни при каких обстоятельствах; что ушел оттуда не для того, чтобы за ним посылали вереницы тех, кто станет его умолять вернуться, что он, в отличие от некоторых, сделал свой выбор раз и навсегда, и не жалел о нем ни секунды, потому что он не собирается жить в мире, где он должен любить близких меньше, чем какую-то вшивую деревню! Пусть Корень Анбу продолжает ждать его у каждого угла, плевать, но они, его знакомые, родные, друзья, – неужели они не понимают, что он пошлет их к чертовой матери, блять! Неужели Итачи того не понимает? Неужели он не понял, разве Саске не достаточно ясно и четко ему объяснил свой выбор перед тем, как уйти? Нет, нет же. Нет, он лучше всех все понимает и знает, уж он-то точно прекрасно знает, что Саске никогда не переступит порог места, которое желает его гибели, и именно поэтому он пришел сюда – заставить его насильно вернуться, лишь бы успокоить свою совесть шиноби и исправить мифические ошибки. Но Саске не даст ему этого сделать из принципа, со зла, потому что сама мысль об этом приводила его в слепое бешенство. Решить эту проблему на самом деле просто: можно уйти из города сейчас же, сию минуту. Саске всегда собран, у него нет никаких вещей с собой, кроме оружия, аптечки и нескольких других жизненно необходимых предметов. Но, сбежав сейчас, он не избавится от преследования в дальнейшем. Их всех будут посылать за ним снова и снова, снова и снова, без конца, надеясь, что в итоге он сдастся перед их настойчивостью. Они же идиоты. Они же не понимают с первого раза, их надо убивать отрядами, чтобы до них начало доходить. Они пытаются винить во всем друг друга, пытаются зализать свои раны, избавиться от угрызений совести, как будто Саске когда-то волновало, что они думают и хотят. Они все слишком завышенного мнения о себе, если серьезно считают, что подтолкнули его к каким-либо действиям. Подтолкнули, только не они. Подтолкнула смерть. Смерть - хороший двигатель, а ее реальная угроза – еще более лучший. Наконец, спустя десять минут Итачи, Какаши, Наруто, Шикамару и еще один неизвестный шиноби вышли на улицу из таверны собранными и готовыми к дальнейшему пути. Саске не слышал, о чем они говорили между собой, и вслушиваться не хотел, все это неважно, даже если предмет их разговора он сам – его только взбесит, если он услышит, что они обсуждают его. Саске стоял достаточно далеко, слившись с тенью стены и сумерками вечера – его верные спутники и защитники в последнее время. Его никак не увидят оттуда, а он видит их как на ладони. Например, облаченного в черную униформу с жилетом и протектором Листа Итачи. Он стоял молча, пока остальные что-то негромко обсуждали и решали, а Саске смотрел в его спину, вдруг с горечью понимая, что он не сказал им о том, что видел своего младшего брата. Ему было бы все равно, даже если бы он и сказал, но он того не сделал. Саске не знал, с чего вдруг это взял, уверенным наверняка быть нельзя, но по тому взгляду, что он поймал в таверне, ему показалось, что Итачи переживает внутри себя что-то очень болезненное и тяжелое, мучительное и изматывающее, и это что-то скорее всего связанно именно с ним, с Саске. Что-то. Что-то… Он хочет решить все один на один, вдруг с изумлением и одновременным чувством облегчения догадался Саске, хотя все это было более чем ожидаемо. Он хочет найти меня и притащить силой обратно, любой ценой. Набить морду. Выпотрошить меня шаринганом. Быть настоящим братом, потому что в его понимании размазать меня по стенке, схватить меня за горло, посадить на привязь и принудить служить деревне - это и значит быть братом. Он считает, что это его обязанность и ноша, потому что он облажался, подставил нашу деревню и ее доверие к себе – да, брат, ты и правда облажался, но только в одном: в этой идиотской попытке вернуть меня только ради того, чтобы успокоиться самому. Но ты не успокоишься. Потом ты будешь винить себя в том, что предал меня. Ты будешь вечно винить себя во всем. Иногда мне кажется, что ты только и можешь это делать, и лучший выход – оставить меня в покое. Оставь меня в покое, раз ты не желаешь понимать меня и вставать на мою сторону. Прекрати мучить себя и меня в том числе. Но если ты хочешь продолжать быть одним из этих идиотов, наивно верящих в то, что я растаю от их вида, то у меня для тебя плохие новости: я настроен так же решительно, как и ты. Отлично, что ты им не сказал. Я тоже не желаю решать наши с тобой проблемы на глазах остальных. Наконец, они, в том числе и все еще молчавший Итачи, пошли дальше, а Саске плотнее завернулся в плащ и глубже натянул капюшон, также заходя за стену, у которой стоял. У него много времени, конечно, целая жизнь впереди, но тянуть с этим он не станет, и брат тоже вряд ли намерен тянуть. Только вот Саске, в отличие от Итачи, не желает мучить тех, кто ему дорог. Брата он мучить тоже не хотел бы. Но чего бы он ни желал, а ссоры им не избежать. Ссора - это самое легкое и невинное, что может случиться, когда они встретятся нос к носу. Но Саске не позволит Итачи превратить их встречу в нечто больше, чем в очередное прощание. На этот раз точно последнее, хотелось бы надеяться. Последнее в таком духе, последнее, в котором они все-таки придут к какому-то шаткому равновесию, но не последнее в жизни – в это хотелось бы верить еще сильнее. Потому что Саске до сих пор лелеял надежду, что настанет время, пусть даже в следующей жизни, пусть даже через сотню жизней, когда они будут уже не они, но когда встретятся не как враги, а как братья, и не будут уходить друг от друга по темным улицам, а открыто подойдут друг к другу в таверне и улыбнутся. А пока Саске снова попробует оборвать мучения Итачи, потому что он - заботливый младший брат, который не понимает и не хочет понимать того, что сердце и связи могут быть менее важными, чем призрачный долг. Ну и пусть, ему это не мешает жить, и он не позволит совершать глупости, которые делают остальные идиоты, своему старшему брату. *** - Я прогуляюсь, - вдруг сказал Итачи, и остальные, остановившись, удивленно обернулись. - Сейчас? – с сомнением уточнил Какаши. - Сейчас. Они все стояли в небольшом и узком коридоре гостиницы: им повезло найти хорошую и даже недорогую, только пришлось снять один номер вместо двух как в прошлый раз. Но им уже было все равно: каждый из них ощущал такую усталость, что им было безразлично, где и как спать. Наруто даже уже открыл дверь, ему не терпелось сбросить с плеч рюкзак и разуться, как Итачи вдруг сказал, что пока не желает заходить. Более того – желает снова уйти. Это было последнее, что они ожидали бы услышать от кого-то из них. - Ну, - хмыкнул Какаши, все еще удивленно смотря на Итачи: даже он не совсем понимал его то ли просьбы, то ли желания, то ли голого факта, не подлежащего обсуждению. - Ты, конечно, имеешь право делать все, что пожелаешь, но может быть, сначала обсудим наши дальнейшие действия? Мы весь день провели в пути, я бы предложил тебе отдохнуть. - Если мы так устали, то дальнейшие действия стоит обсудить завтра, - невозмутимо ответил Итачи. Наруто еще более удивленно посмотрел на него через плечо Какаши, неосознанно продолжая сжимать ручку двери. Даже он прекрасно понимал, что дело не требует откладки, они и так уже слишком задержались, и при наличии «сегодня» завтра шиноби ничего не обсуждают. - Но это непрактично, - возразил Шикамару, будто прочитав мысли Наруто. Он тоже устало переминался с ноги на ногу. Под жилетом и в униформе ему уже было жарко. – Гораздо удобнее определиться с планом наших действий сейчас, чтобы завтра только повторить обговоренные детали и начать работу. Если мы займемся этим утром, у нас пропадет половина дня. Я не думаю, что нам стоит медлить. Мы уже потеряли половину этого дня. - Шикамару прав, - согласился Какаши. Итачи промолчал, бесстрастно смотря на них обоих. Он прекрасно знал, что Шикамару прав, и не мог ничем возразить, да и не хотел возражать или спорить – он никогда этого не делал. Он также всегда считал, что составление плана миссии и дальнейших шагов не терпят задержек, но на этот раз им не нужно никакого плана. Итачи сам и есть их план, и должен был быть им с самого начала, именно для этого он здесь, а они лишь помогают ему в дороге. Даже если они говорят себе, что это не так, все равно это так, и никак иначе. Поэтому и утро им не понадобится, и этот вечер, и эта ночь, Итачи сделает все уже сегодня. Он не знал, как, но почти предчувствовал, что сегодня случится то, что поставит точку на второй трети их долгой, утомительной и печальной истории. - Но мы можем подождать Итачи, да, учитель Какаши? – вдруг тихо предложил Наруто, во все глаза смотря на них обоих. Он наконец-то толкнул дверь номера и теперь стоял на его пороге, но все не решался зайти, с тревогой и непониманием вглядываясь в лицо Итачи. Куда ему идти? Зачем? Однако Какаши только пожал плечами, не высовывая рук из карманов униформы. - Пусть нам скажет сам Итачи, - просто ответил он, выжидающе смотря на того. - Я не знаю, когда вернусь, - признался Итачи. – Можете начать без меня, я доверяю вам. - Но… , - хотел было возразить Наруто, которому ужасно не нравилась вся эта ситуация, и чем дальше затягивался их пустой диалог, тем больше ему все это не нравилось, однако Какаши прервал его, вытащил одну руку из глубокого кармана и поднял ее вверх: знакомый им всем жест, означающий «хватит разговоров, все решено, успокойтесь». - Хорошо, если тебе удобно. Только задержись на секунду, ладно? Итачи кивнул. Шикамару, Сай и Наруто еще стояли на пороге номера обезличенной толпой, ожидая неизвестно чего, особенно последний, который все никак не хотел уходить, со странным чувством всматриваясь в лица учителя и Итачи, но Какаши быстро и строго посмотрел на них, обернувшись. - Идите, - почти приказал он. - Пошли, парни, - позвал Шикамару, поймав сухой взгляд Какаши. Сай тут же зашел в номер, не показывая ни малейших колебаний, а Наруто все же пришлось подтолкнуть, и он, низко опустив голову, все-таки скрылся в проходе, а вслед за ним и Шикамару, с уставшим и напряженным лицом закрывая за собой дверь: он, сам того не понимая, перехватил роль лидера – к слову, капитаны команд всегда ценили его за способность взять все на себя в трудные моменты. После того, как все ушли, и в коридоре стало глухо и тихо, Какаши на всякий случай дернул ручку двери, убедился, что она заперта, и снова повернулся к Итачи. - Все хорошо? – тихо и серьезно спросил он. Итачи на этот раз не выдержал и усмехнулся. - Наруто уже пытался вчера поговорить со мной на эту тему. Ничего хорошего из этого не вышло. Тебе не идет повторять за Наруто, учитель Какаши, - укоризненно сказал Итачи. Можно было бы даже подумать, что это шутка, но нет, все это было сказано серьезно. Голос и тон его не шутили. А особенно не шутили его темные, почти непроницаемые глаза, которые невозможно было правильно истолковать и что-либо понять по ним вообще. - Остынь, - Какаши скрестил руки на груди. – Это был дежурный вопрос. Если бы я собирался всякий раз следовать примеру Наруто, то мои коллеги давно меня бы избили. Я не собираюсь выпытывать из тебя что-то, всем и так понятно, что это путешествие не из приятных для тебя. Итачи только безразлично пожал плечами. - Приятные путешествия я могу перечислить по пальцам одной руки. - Как и мы все, - наконец, искренне улыбнулся Какаши. Он еще немного помолчал, словно раздумывая над чем-то, а Итачи терпеливо ждал, когда он уже скажет то, что хотел. Какаши всегда заходит издалека, эта привычка жила с ним столько, сколько Итачи его знал. Вряд ли это можно назвать недостатком, скорее умением вести такую беседу, во время которой он невольно вытащит из тебя то, что ему хотелось бы знать, и поговорит с тобой об этом просто и искренне: пока ты занят с ним пространными разговорами, в которых Какаши как будто больше говорит о себе и о ком-то еще, чем о тебе, он внезапно спрашивает то, что хотел узнать, и ты не взрываешься от этих вопросов, как если бы они были заданы в лоб, а отвечаешь на них, сам не понимая того. Разумеется, с Итачи это не работало. Он всегда чутко ощущал, когда к нему подкрадываются с какими-то разговорами: он выработал это чутье еще будучи ребенком, когда отец кидал на него многозначительный взгляд, и ему ничего не нужно было даже говорить, потому что Итачи уже понимал – сейчас что-то будет. Поэтому он всегда ждал, когда Какаши озвучит то, что хочет, и хотя слишком долгие вступления его не раздражали, иногда он сам требовал перейти ближе к делу. Но в этот раз Какаши не стал тянуть. - Если ты не хочешь участвовать в тех или иных вещах, то заяви об этом прямо, - неожиданно сказал он. – Никто не упрекнет тебя и не будет заставлять что-либо делать против твоего желания. Ты ведь понимаешь, о чем я, да? Итачи тяжело вздохнул и покачал головой. Ему хотелось бы улыбнуться на эти слова, но он не мог. Слишком странными они были, чтобы улыбаться им. - Неужели ты думаешь, что я пошел с вами, не понимая того, что мне надо будет посадить за решетку своего брата? Нет, послушай, пожалуйста, чтобы у нас больше не было недоразумений, - холодно и почти требовательно попросил Итачи, когда Какаши хотел что-то сказать. – Этот разговор не имеет смысла. У меня нет никаких проблем с миссией. Я хочу разобраться со всем, как и вы. Я сделаю все, что надо. Не надо вести себя со мной так, как будто я упаду в обморок при виде своего брата. - В обморок будет падать Наруто, когда Саске скажет ему, что видел нас всех в гробу, - невольно улыбнулся Какаши. – Ладно, - устало выдохнул он, поправляя кончиками пальцев маску на лице, - я рад, что ты уверен в себе. Я немного волновался, ты сам понимаешь, что повод есть или был. Но мне остается только поверить тебе на слово. Меня просто немного смутили твои слова о том, что ты хочешь сейчас куда-то пойти. - Чем они могли тебя смутить? – изогнув бровь, поинтересовался Итачи. Какаши чертовски прозорлив – и это еще одно его качество, которое стоит на границе достоинств и недостатков. Иногда он настолько прозорлив, что даже сам того не понимает. Но вопреки этим неожиданным словам и тонкой интуиции, которая, судя по всему, была и у Наруто, не давая ему покоя этим вечером, Итачи не смутили подозрения Какаши или как это еще можно было назвать – чутьем? Предчувствием? Опасением? В этот вечер его не способно было смутить ничто на свете – он был решителен, как никогда прежде. - Не знаю, - честно признался Какаши, небрежно пожав плечами. – Что-то показалось мне странным. - Например? – все так же бесстрастно настаивал на прямом ответе Итачи. Он почему-то хотел четко и ясно услышать о том, в чем его подозревают, что подсказывает интуиция этого прозорливого человека, хотя Итачи было все равно, но ему хотелось просто услышать и узнать. Но Какаши вдруг только хрипло и мягко рассмеялся. - Мы в тупике, - добродушно смеясь, сказал он, и вокруг его глаз тут же рассыпалась сеть приятных, мягких морщин, делавших его лицо теплым и участливым. – Тебе кажется, что я что-то не договариваю, мне кажется, что ты что-то не договариваешь. Но в итоге мы оба ни черта не знаем, как и всегда. Итачи тоже невольно улыбнулся: Какаши умел разряжать обстановку так же неожиданно быстро, как и нагнетать ее, и это делало его настоящим и очаровательным, и это тоже одно из многого, что вызывало у Итачи уважение, симпатию и восхищение этим сложно-простым человеком. - Не о чем волноваться. Я просто хочу побыть один, - сказал он с вежливой улыбкой. – Я устал. Эти мальчишки такие шумные. - Если бы ты увидел, через что мне пришлось пройти с командой твоего брата, когда мне их только дали, то также был бы уверен, что сейчас они просто ангелы, - по-доброму усмехнулся Какаши. Итачи, выжав прохладную улыбку, отдал ему свои вещи, оставшись налегке. - Не задерживайся, - произнес Какаши перед тем, как зайти в номер и закрыть за собой дверь. *** Уже на улице Итачи остановился, оглядываясь по сторонам. Был поздний вечер, стрелки часов постепенно переместились за цифру десять и плавно продвигались к одиннадцати. Многие дома вокруг уже стояли темными и тихими, освещенными только редкими круглыми фонарями вдоль тропы, и людей тоже почти не было: только там, где далекими отголосками шумели дешевые закусочные, в которых пили и кричали пьяные песни всю ночь. Их гостиница была на севере города, не в центре, не на окраине, но на одной из самых широких дорог, однако и здесь было безмолвно, как и во всех небольших городах страны Огня после десяти вечера. Итачи стоял совершенно один на пустой улице, окруженный темными и редкими горящими окнами домов, прислушиваясь к отдаленному гулу чуждого ему веселья. Небо было ясным и темно-синим, глубоким и высоким, почти беззвездным, лишь со все той же полной луной над головой. Поднимался тихий, шуршащий ветер, становилось холодно и влажно. Изо рта шел пар, и Итачи, отрешенно наблюдая за тем, как тот клубится и растворяется, жалел, что не взял с собой плащ и так и остался в униформе и жилете: они были теплыми, но недостаточно для этой удивительно ясной, холодной и беззвездной ночи. Итачи стоял посреди широкой грунтовой дороги, не зная, куда ему теперь идти в темноте и безмолвии ночи. У него не было никакого плана, никаких идей, ничего – и это впервые в жизни. Но вопреки здравому смыслу Итачи был уверен, что найдет то, что ищет: он будет бесцельно, замерзший и усталый, ходить кругами по городу до тех пор, пока не ощутит Саске – его чакру, присутствие, дыхание, глаза, что угодно. Но он обязательно ощутит, как ощутил уже сегодня, по-другому быть не может. Ничто ему не помешает это сделать: ни тишина, которая исчезнет под шорохом его сандалий, ни холод, который не осмелится вгрызться в его кожу сквозь толстую водолазку, ни темнота, которой неподвластен шаринган, неярко пылающий теплым красным огнем в глазах Итачи. Нет времени стоять. Надо идти. Надо что-то делать. С этой мыслью Итачи уже успел сойти с места и сделать два или три шага, как вдруг остановился, вглядываясь в грунт под ногами. К его ноге с левой стороны через всю дорогу бесшумно подкатился небольшой круглый камешек и остановился у носка сандалий. Его шороха никто и никогда бы не заметил, но сегодня было так тихо. Итачи поднял голову, тут же оборачиваясь. У одной из дальних деревянных стен, где начинался темный и узкий переулок, стояла чья-то черная бесформенная тень, больше похожая на высокий и мрачный призрак. Как только она поняла, что ее заметили, то мягко отодвинулась назад, окончательно утопая в сомкнувшейся за ней пасти густой тьмы ночи. Итачи, все осознав, кончиками пальцев достал из сумки кунай, направляясь за этой тенью. В том переулке, где она скрылась, было настолько непроглядно темно, что если бы не шаринган, невозможно было бы ступить туда ни шагу – кончики пальцев так и норовили прикоснуться к сухим бревенчатым стенам, чтобы не оступиться. Но тень, стоящая уже далеко, по ту сторону, на самом конце их мрачного тоннеля, и словно зовущая, ожидающая того, кто последует за ней и ускользающим пологом ее плаща, знала, что Итачи найдет ее, увидит ее и услышит ее мягкое шуршание по земле даже здесь, и она снова туманом поплыла дальше, ныряя с ветром в очередную пропасть ночи. Итачи чувствовал в себе такую решимость, что у него не возникало не только колебаний или сомнений – у него не возникало ни единой другой мысли, кроме той, что была о черной тени, за которой он шел в этой беззвездной ночи тринадцатого сентября. Он шел схватить эту тень, поймать ее, удержать ее любой ценой – эта решимость затмила в нем все, и Итачи ощущал себя как никогда спокойным, уверенным, хладнокровным и сильным. Ощущал себя шиноби. Они шли друг от друга на расстоянии десяти метров, и иногда Итачи на несколько секунд терял из виду фигуру в длинном плаще, когда они начинали бесконечно петлять по узким, сырым, пустым, холодным и темным закоулкам. Саске – прочитавший мои желания и мысли, подумал Итачи - целенаправленно вел его туда, где им никто не сможет помешать, вел вдаль от жилых домов, гостиниц и еще открытых таверн и закусочных: судя по всему, он очень хорошо ориентировался в этом городе, раз не заблудился в его беспросветной темноте. Петляли они недолго, около десяти минут, после которых в еще одном из бесконечных черных переулков, мелькавших перед глазами, тень внезапно нырнула влево, в стену, которая оказалась не стеной, а полуразвалившимся проходом в обгорелый, покинутый всеми крошечный одноэтажный дом. Переулок был настолько узким, что, раскинув руки, можно было бы одновременно коснуться правой рукой одной стены, а левой – стены напротив. Перед тем как зайти в низкий проход, в котором до этого скрылся Саске, Итачи мельком оглянулся вокруг: остальные дома стояли такими же мертвенно тихими и темными, как будто были заброшенными, а может, в них жили нищие и бродяги, которые уж точно не помешают им двоим. Да, наконец-то им двоим никто и ничто не помешает. Наконец-то они скажут друг другу все в глаза. Итачи с трудом зашел внутрь, отодвигая рукой нависшую над головой черную доску: она глухо треснула, заскрипела, и с нее посыпалась колючая гарь, но Итачи вовремя задержал дыхание и закрыл глаза, ныряя в сам дом. В нем пахло удушающей гарью и протухшей, стоячей водой, сыростью, плесенью. Все вокруг было угольно-черным. С потолка, сквозь прогоревшие дыры которого кое-где можно было увидеть бездонное синее небо с луной, свисали сгоревшие балки и доски, весь пол был усеян грязными осколками стекла, горелыми деревянными предметами: некоторые были такими большими, что перегораживали почти всю комнату. Итачи только потом догадался, что это были остатки от подпорок и перегородок с торчащими в них гвоздями, об один из которых он и поцарапался. Он не заметил торчащий острый гвоздь и с треском раздираемой ткани задел его плечом: тот зацепился за водолазку, Итачи от неожиданности дернулся вперед, подумав, что его схватила чужая рука, и невольно выронил кунай, сам по себе выскользнувший на пол из его мокрых от пота рук. Гвоздь со скрежетом, под грохот падающего куная разодрал рукав водолазки и чиркнул острием по коже, оставляя неглубокую царапину. Итачи предусмотрительно отошел от стены, невольно сжимая порез и разодранный край униформы. Вокруг было темно как в погребе и пусто, не было никого и ничего, что могло бы хоть как-то отреагировать на его присутствие. Только уже потом, приглядевшись внимательно, Итачи заметил один-единственный зияющий черный проход, ведущий в соседнюю комнату. Хрустя пеплом, прогоревшим полом, рассыпанным стеклом и золой, Итачи осторожно и медленно зашел туда, наконец-то сталкиваясь с тенью, за которой он шел столько месяцев с восемнадцатого июня. Она стояла ровно напротив, у угольной стены, где было досками заколочено окно, спиной к Итачи. Услышав его, тень мягко пошевелилась и развернулась, шурша плащом, колыхающимся с каждым движением как огромная черная медуза. Из его темной, почти бездонной глубины внезапно, как вспышка молнии или как всполыхнувшая спичка, блеснули два кроваво-красных огня, и тень сбросила с себя капюшон, показывая свое бледное, почти светящееся в кромешной тьме лицо и белые кисти рук, мелькнувшие из-под длинных рукавов. Саске стоял у стены в длинном, упирающимся в пол темном плаще как призрак. Он был весь во тьме, сам был тьмой, и на его белом лице блестели только красные глаза, смотрящие ниже глаз Итачи. Тот не сразу понял, почему Саске как будто избегает его взгляда, прячет под ресницами и челкой свой мерцающий шаринган – обычный, не мангекье, но почти через секунду догадался. - Ты опасаешься смотреть в мой шаринган, - сказал Итачи. Его голос раздался неожиданно чисто и почти оглушительно громко в этой кладбищенской тишине, но он придал всему происходящему оттенок реальности. Саске только усмехнулся. - Кто, как не я, знает, что иногда не стоит смотреть в шаринган, - ответил он, и его голос так же чисто, громко и холодно исполосовал тишину, окончательно избавляя ее от паутины нереальности. – Особенно, если это твой. Даже я знаю, что мне рано соперничать с тобой иллюзорными техниками. После этих слов они оба почему-то замолчали. Они смотрели друг на друга прохладным, неизвестно чего выжидающим взглядом, но главное, что этот взгляд не был удивленным, непонимающим или полным ступора. Он был бесцветным и усталым. Он был обычным – тем, которым они одаривали друг друга при случайных встречах на улице. Итачи внезапно осознал, что уже не ощущает тех двух-месяцев-как-двадцать-лет, которые давили на него еще несколько часов назад. И Саске тоже не ощущает того, что с момента их последней встречи прошло уже почти два с половиной месяца, не ощущает той пропасти произошедшего, что должна сделать ощущение их встречи такой, словно она произошла через десять лет после их последнего свидания. Нет. Итачи смотрел на своего брата так, как будто видел его только вчера, слышал только утром, говорил час назад, и Саске смотрел на него так же – как будто они только что опять не сошлись во мнениях и собираются продолжить спорить после пятиминутного перерыва. Наверное, то странное чувство, которые бывает при неожиданных встречах, они оба уже пережили в таверне. Наверное, время, шедшее вокруг них, для них обоих вовсе и не шло. А сейчас они стоят друг напротив друга, как будто так и надо. Но так даже лучше. Лучше, что им кажется, что они вовсе и не расставались. А расставались ли они вообще? Только сейчас Итачи думать об этом не хотел и не мог. Ему было сейчас все равно. Он помнил только о том, зачем шел за этой тенью. Помнил о том, что Саске все понял и дал ему шанс столкнуться с собой и воевать открыто. И был ему благодарен за это. Саске все понимал. Он знал, зачем они оба пришли сюда, и Итачи подумал, что, наверное, впервые в жизни они так хорошо осознают, что хочет каждый из них и что у каждого из них на уме и в сердце. Но от этой мысли ему почему-то стало неожиданно горько. Мог ли он когда-нибудь подумать, что будет обращаться со своим же родным младшим братом как с преступником? Что будет следить за ним и стоять перед ним, готовясь победить его любой ценой, сломить и заставить расплатиться за свои проступки? Мог ли сам Саске когда-нибудь подумать, что они будут стоять вот так, здесь и смотреть не друг на друга, а на пропасть между ними? Нет, они не могли подумать об этом и в шутку. Но теперь это была даже не шутка. Это была реальность. В этой реальности теперь перед ним не его маленький и глупый Саске, а нукенин. И перед Саске не его старший брат, а очередной палач. - Значит, я не ошибся. Ты и правда хочешь поговорить со мной. Как два брата, да? Или уже нет? – снова усмехнулся Саске, а его кровавые глаза все блестели в темноте. Он понимает все лучше, чем можно представить, и знает, чем может окончиться их встреча – и это хорошо, что он настроен серьезно. Наверное, Саске и правда был всегда единственным, кто понимал всё и всех их, кто знал, что будет в дальнейшем, поэтому он был и есть так спокоен и уверен. Поэтому он так легко оставил нас в том мире, бросив нас на наше же растерзание, с неожиданным комком в груди подумал Итачи. - Нет, я пришел сюда не для разговоров, – сухо возразил он. – Нам не о чем говорить. Если бы разговоры имели для тебя смысл, все бы разрешилось еще два месяца назад. Слова ничего не значат для тебя. - А что же значит для меня? – холодно поинтересовался Саске. – Может быть, твои кулаки, которыми ты хочешь меня разукрасить? Или как еще ты планируешь вернуть меня в Коноху? - Как угодно. Силой, если потребуется, - прямо ответил Итачи. Да, к чему скрывать. К чему скрывать то, что он выполнит свое задание любым путем. Его цель – вернуть Саске. У него не стоят задачи того, как это сделать. Важен результат. Для их мира всегда важен результат, а не средства, и пусть Саске не задевает это: он прекрасно знал, что теперь, когда они на разных сторонах, Итачи не будет поддаваться ему в схватках. Что теперь, когда он сам отрекся от них, они уже не братья. Они уже никто. Саске безнадежно покачал головой, и на его губах блеснула кривая, усталая, грустная улыбка. - Я так и думал, - спокойно сказал он, но Итачи знал, что внутри он далеко не спокоен. Нет, он задет. Чертовски задет с момента, когда они увидели друг друга в таверне, иначе бы он не позволил Итачи встретиться с собой. – Я так и думал, что увидеть во мне брата ты не захочешь. Твое дело. Но я встретился с тобой не за тем, чтобы убеждать тебя в чем-либо. Делай и думай, что хочешь. Но я хочу сказать тебе одно – возвращайся домой и забудь обо мне. Забудь, что у тебя вообще есть брат, потому что такой брат, как я, тебе уже не нужен. Тебе нужен брат, который пляшет под твою дудку. Но я уже не такой. - И ты думаешь, что я сейчас развернусь и уйду? – сухо поинтересовался Итачи. - А ты думаешь, что я позволю тебе вернуть себя в Коноху? – резко ответил Саске. – С какой же это стати? С того, что ты мой брат? Не смеши меня. То, что ты мой старший брат, еще не значит, что ты можешь заставить меня что-то сделать. Что вообще мог когда-то что-то заставить меня сделать. И если это случалось, то только потому, что я был слаб и мал. Я могу понять их всех. Они как дети питают надежды о том, что я раскаюсь, что меня внезапно окружат заботой, что я буду жить счастливой жизнью – черт знает, что они еще думают. Я могу понять Наруто. Он всегда надеется на лучшее, вся его жизнь – одна сплошная надежда на лучшее. Но ты прекрасно знаешь, что я не вернусь. Ты знаешь, почему я не вернусь. Мне кажется, в тот раз я достаточно ясно тебе все объяснил. А если ты не понял, то я повторю: ноги моей не будет в том месте. Никогда. Ни за что. Поэтому перестань. Иди домой. Я не хочу драться с тобой. Я не хочу что-то опять объяснять тебе. Ты невыносим. Итачи усмехнулся, и в его усмешке скользнула неприятная сталь. Он все еще стоял на пороге комнаты и выглядел спокойным и расслабленным, уверенным в себе до глубины души, и Саске это злило даже сильнее, чем то, о чем они сейчас говорили – бесполезно говорили. - Невыносим здесь только один человек, - Итачи указал пальцем, на который невольно бросил взгляд Саске, на младшего брата, – ты. Это я не желаю тебе объяснять что-либо, потому что ты все равно не умеешь слушать. Ты не умеешь входить в чужое положение и понимать чужие чувства, ты не щадишь их. - Кто бы говорил, - фыркнул Саске. – Мне есть, у кого учиться. - Возможно, но мы говорим не обо мне, - невозмутимо отрезал Итачи. - Ты не умеешь слушать и понимать других. Тебе важнее, что говоришь и думаешь ты, а не тот, с кем ты говоришь. Ты только требуешь, чтобы другие слушали и понимали тебя, а сам встаешь на дыбы, как только кто-то не согласен с тобой. Ты - эгоист. Ты самоуверенный, эгоистичный, безрассудный ребенок, только просящий, но не умеющий давать сам. Меня всегда раздражало твое упрямство и нежелание повзрослеть. Раздражала эта дрянная манера оставлять других исправлять то, что ты натворил. Откуда только у тебя такая безответственная черта. - Какое несчастье, - ядовито усмехнулся Саске неприятно, нервно дрогнувшим ртом. – Если бы только ты знал, сколько всего меня раздражает в тебе. Итачи сдержал холодную улыбку. Кажется, он разозлил Саске. Да, он его чертовски разозлил этими словами. Я его разозлил и задел за живое, думал Итачи, смотря в волнующиеся в закипающем гневе глаза напротив, и, черт побери, ему это нравилось. Да, ему это нравилось – эти прекрасные эмоции делали Саске таким живым и делали живым и его самого. Ему нравилась эта чистая злость, которую Итачи так давно не видел, и что наконец-то прорвалась из Саске. Ни у кого в этой жизни он не встречал еще такого прекрасного и ошеломляющего гнева, как у своего брата, и этот гнев всегда его завораживал. Но это только начало. Только начало, и он испытает все краски этой безнадежной и бессильной злости, что испытал я за все эти недели и дни бессонных ночей, угрызений, мучений и мыслей о тебе, думал Итачи. Нет, нет, никогда еще он не испытывал таких смешанных чувств как сейчас, когда задел Саске. Намеренно сделал ему больно. Так же больно, как было и ему когда-то. Но что за чувство это было? Эйфория? Чувство возмездия? Боже… ненависть? К кому из них двоих? Нет, что-то более ошеломляющее и невероятное. Что-то темное и отчаянное. Что-то, что жило и копилось в нем все эти месяцы. Или даже всю жизнь. Что-то, в чем Итачи медленно захлебывался день за днем и особенно сейчас. Что-то, по силе равное наркотику. Алкоголю. Помешательству. Что-то, что идеально подходило к его дрожащему внутри холоду и решительности, почти жестокости. - Меня не волнует, что тебя раздражает, - просто ответил Итачи, внимательно наблюдая за каждым движением лица Саске, ловя каждую его эмоцию, читая ее, угадывая ее оттенки. – Ты вернешься в деревню, и это не обсуждается. Саске приподнял свой взгляд и остановился им на губах своего брата, будто готовясь считать с них очередные странные слова, как вдруг почти прошептал: - Им надо убить меня, чтобы ты поверил мне? Скажи, тебе надо похоронить меня, чтобы понять, что меня ждет там смерть? Ты понимаешь, что ты убьешь меня, отправив туда? Ты хочешь моей смерти? - Все уже не так, как было раньше, - снова возразил Итачи. – Госпоже Цунаде все известно, и она гарантировала твою безопасность в деревне. Наш отец два месяца вел переговоры с господином Шимурой, и тот ему тоже поклялся в том, что твоей жизни не будет ничто угрожать. И мне в том числе он поклялся в этом. Никто не коснется тебя, за тобой будут следить. Тебе лишь надо пережить три года, и все закончится. Не только я желаю вернуть тебя. Наши родители тоже. Наруто, Какаши, Хокаге – все этого хотят. Если это не сделаю сейчас я, сделает кто-то еще. Это будет продолжаться вечно. Тебе хочется вечно бродяжничать и прятаться как крыса? Саске пренебрежительно фыркнул. - Я так понимаю, - небрежно выплюнул он, - что это из-за гарантии моей безопасности меня пытались несколько раз за эти два месяца убить члены Корня Анбу? Что, уважаемый господин Шимура из соображений этики скрыл от вас, что пытается вырезать мне глотку эти два месяца? Господи, - насмешливо усмехнулся Саске, - вы похожи на наивных детей. Гарантии… нет никаких гарантий! Итачи удивленно взглянул на своего брата, пытаясь понять, что он хочет всем этим сказать. Да, Данзо ничего не говорил им о том, что все еще подозревает Саске в чем-то и видит в нем реальную угрозу. Да, он ничего не говорил о том, что еще не может найти решимость и силы прекратить пытаться решить проблему через грязное убийство. Да, он… Да. Губы Итачи невольно дрогнули, когда он понял смысл слов своего брата. Данзо все это время знал, где скрывается Саске. Он знал все это время. Все два месяца. Два месяца, в течение которых они не могли смириться с пустотой в их жизнях, а этот человек все знал и молчал. Но почему он молчал? Почему он вдруг решил сейчас отдать Саске в их руки? Потому что понял, что по-иному ничего не добьется? Потому что решил использовать наживку? Или потому что они наконец-то все обо всем договорились? Поэтому? Хотелось бы верить, что поэтому. Нет. Итачи сглотнул горькую слюну, смотря на Саске. Нет, это только его страхи, которыми тот снова пытается связать своего брата. Все уже не так, как было раньше. Все уже не так, сам Итачи не тот. - Разве за эту неделю кто-то пытался убить тебя? – с сомнением и недоверием спросил он. Саске, нахмурившись, качнул головой: - Нет. Итачи вздохнул, ощущая, как кровь отхлынула от его лица. Разумеется. Конечно, после всего и всех скандалов Данзо не решится убить Саске. Даже если захочет того. Даже если очень захочет. Это будет уже не так просто, и его сразу же обвинят в том. Его первого обвинят, если с головы Саске упадет хотя бы один волосок. Это только страхи Саске. Страхи, которыми он пытается управлять своим братом. Управлять ими всеми, как раньше. Но Итачи больше не поддастся ему. Не в этот раз. Он не испытывает сейчас ни жалости, ни любви, ни понимания, ничего, кроме холодного желания прекратить все это раз и навсегда. - Больше никто не посягнет на твою жизнь, поэтому прекращай этот детский лепет, - строго и безапелляционно отчеканил Итачи, но в какой-то момент ему показалось, что он сказал это себе, а не брату. Да, есть вещи, в которых надо в первую очередь убедить себя. Потом остальных. Потом снова себя. Себя убеждать иногда труднее, чем других. Итачи знает, как трудно бывает убедить себя. Как трудно перешагнуть через себя, свое сердце и заставить себя сделать что-то, убедить в чем-то. Но он уже это сделал. Так в чем ему себя еще убеждать на этот раз? Он стоит здесь и смотрит на Саске, как на врага – холодно, равнодушно и решительно. Он перешагнул их кровь – единственное, что он не мог никогда в этой жизни, но сейчас смог. Перешагнул их кровь. Их… их кровь. Кровь, которая связывала их в одно целое, но Итачи оставил позади и это, что одновременно и опьяняло его, и внушало ужас. Святой ужас, приносящий ему особое темное, почти ненормальное горькое удовольствие. Саске несколько раз вздохнул. Снова сделал вдох. Снова выдох. Его грудь поднималась все чаще, все резче, все злее. - То есть, ты предлагаешь мне испытать на своей шкуре, не обманули ли они вас? – наконец, опомнившись, на всякий случай уточнил Саске, но в его голосе уже звенел холод раздражения и бессилия от того, что его попросту не слышат. Он не мог понять и смириться с мыслью, что его не слышат. Не слышат его прямой почти мольбы. – Ты веришь им? Ты серьезно веришь им? Ответь мне честно. Ты, мой брат, веришь им? Ты доверяешь им настолько, что готов отдать им меня? - Речь идет не о доверии, а о постоянном контроле друг за другом, - отрезал Итачи. – В мире шиноби нет доверия. Никогда не было. Есть только договор и постоянное наблюдение за тем, исполняет ли его другая сторона. Весь мир в странах – это постоянное наблюдение за тем, что вокруг. Не больше и не меньше. А тот, кто не способен наблюдать, всегда будет проигрывать и погибать. И… - Все-все-все, Господи, блять, – вдруг перебил брата Саске, раздраженно дернув плечом. Пальцы его рук то сжимались, то разжимались, и Итачи знал этот жест: Саске держит себя из последних сил. – Мне не нужны твои проповеди, можешь не стараться. Я не знаю, почему мы все еще о чем-то говорим. Ты прав, нам не о чем говорить. Нам вообще всегда было не о чем говорить. Ты вечно читал мне нравоучения. Ты никогда меня не понимал. Даже не пытался. А сам… не буду повторяться, я тебе уже говорил, что сам-то ты ни черта не понимаешь. Я передумал по поводу того, что не врежу тебе. Врежу, и так, что ты не встанешь. Ты не слышишь того, что я говорю. Не слышишь меня. Меня, пока еще живого и пока еще твоего брата – я буду твоим братом до тех пор, пока кто-то из нас не сдохнет, слышишь? Понял?! Мы родились братьями и сдохнем братьями, как бы тебе ни хотелось обратного. Тебя кормят сказками, а ты рад цепляться за них. Хватит… - Кормишь себя сказками только ты, - повысив голос, перекричал его Итачи, но Саске окончательно сорвался с цепи: - Я же сказал, хватит! – не в себе гаркнул он, и его голос захрипел и задрожал, едва ли не сорвавшись от этого истошного, злого, полного горечи, отчаяния и ненависти крика. – Хватит! Я не хочу смотреть на то, как ты душишь меня своими руками! Если ты способен забыть о том, что у нас одна кровь, то я – нет! Я - нет! Ты - мой брат, ты мой брат, и они не имеют права забирать тебя у меня, не имеют ебаного права! Пусть они катятся в ад! Я не желаю видеть, что моя семья заживо хоронит меня. Я не желаю этого видеть, Итачи, как же ты этого не поймешь. Я не понимаю, почему ты не способен дать мне возможность спастись? Почему ты не оставляешь мне жизнь? Почему ты веришь им, а не мне? Ты, мой старший брат, оставляешь меня. Отворачиваешься от меня, когда я говорю, что меня убьют. Пошел ты к черту! Что, не можешь поверить в то, что твоя любимая деревня может навредить мне? Трудно в это поверить, да? А как мне было трудно поверить, если бы ты знал. Ты тоже поверишь, и знаешь, когда? – Саске неприятно улыбнулся, медленно, почти по слогам произнося: - Когда ты поймешь, что тебя наебали. В один прекрасный день ты поймешь, что твоя деревня тебя наебала. И наших родителей. И Наруто с Какаши. Потому что мир шиноби отлично умеет наебывать, и тот, кто этого не понимает, всегда будет проигрывать и погибать – ну, как, красиво звучит твоя же фраза? Но когда ты поймешь, уже будет очень поздно, потому что меня будут жрать черви. Лицо Итачи осталось бесстрастным, и он смотрел все так же холодно и спокойно, в то время как Саске тяжело дышал, едва ли не дрожа от гнева. А может, дело было не в гневе. Скорее всего не в нем. Но Итачи не хотел знать, в чем. Он слишком устал от того, чтобы понимать, что сейчас чувствует Саске. Слишком устал, чтобы продолжать слушать его бесполезные выкрики и продолжать говорить ни о чем. Слишком устал, чтобы его тронуло хоть что-то из слов его брата. Слишком устал, чтобы быть его братом сейчас. - Мне надоели твои крики, - вдруг тихо, но твердо сказал Итачи. Саске, окончательно потеряв терпение и голову от обиды и злости, внезапно дернулся вперед, намереваясь ударить, отбросить к стене, сложить печати – что угодно, но тут же замер, с изумлением понимая, что не может пошевелиться. Не может двинуть ногами и руками. Ни одним пальцем руки. Ничем. Совсем. Никак. Саске с удивлением и непониманием взглянул на свои запястья, вдруг с растекающимся по груди холодом обнаруживая, что на каждом из них затянута крепкая веревка, которая тянется как будто от пола. Ноги также были связаны в щиколотках. Не может быть, подумал Саске, все еще с потрясенным неверием смотря в глаза своего брата и отказываясь верить в то, что это правда. Правда то, что его брат, который стоял напротив него и оглядывал его холодными кровавыми глазами, делает все это по-настоящему. Нет, это неправда. Итачи не может. Он же не может. Не может, он не понимает. - Ты думал, что я буду говорить с тобой? Или слушать твои идиотские крики? Я же сказал, что пришел не говорить. Тем более не слушать тебя, потому что ничего нового, кроме истерик, я не услышу. Мне не о чем говорить с тобой, – все так же тихо, бесчувственным голосом выдохнул Итачи. Саске попытался вздохнуть, но воздух, затрясшись, застрял у него в горле, так и не дойдя до легких. - Когда?.. Когда ты успел? – глухо спросил он из последних сил, едва шевеля как будто распухшим языком: рот словно онемел, застыл, как и та хладнокровная маска на лице Итачи, а голос выходил сдавленным и низким. - Когда показал на тебя пальцем. С тех пор ты все время был в иллюзии. Ты забыл, что я могу наводить гендзюцу одним пальцем? – Итачи улыбнулся, а Саске беспомощно открыл дрожащий рот, крупными глотками хватая им воздух. Но из него не доносилось ни звука. Ни вздоха. Ничего. - На это гендзюцу уходит много чакры, но когда ты выйдешь из него, то не сможешь шевелиться полчаса и говорить пять минут. Сейчас ты тоже не можешь говорить. Сейчас я буду говорить, как ты в тот раз, - Итачи вдруг нехорошо усмехнулся, опуская голову и снова резко поднимая ее. Он смотрел в широко раскрытые глаза своего младшего брата, смотрел в его отчаянное, не верящее лицо и ощущал, как с треском и ядом шипят на его языке те слова, которые он сейчас одно за другим вонзит в Саске и самого себя. Одно за другим, одно за другим. Он проткнет их обоих этими словами. Они давно шипят у него, они давно мучают его и болят, и теперь Итачи скажет их. После этого Саске не будет думать, что жестоко может говорить только их отец, и он сам. Наверное, в этом есть удовольствие. Да, есть. Есть, это то самое удовольствие, с которым Итачи любовался и упивался гневом своего брата и болью от его задетого сердца и чувства достоинства. Темное, ужасное, почти садистское удовольствие, в котором он захлебывался и которое достигло своего апогея, начиная душить и его. И именно с этим удовольствием Итачи скажет шипящие на его языке слова. Вгонит их как гвозди в крышку гроба их крови, уз и терпения. - Я жалею, что не отдал тебя им тогда, - медленно сказал Итачи, смотря кровавыми глазами в глаза своего младшего брата – брата, который когда-то был всей его жизнью, который сам отобрал эту жизнь у Итачи, убил его, растоптал, уничтожил в нем все живое и любящее. – Я так жалею, что позволил тебе управлять мной. Мне надо было выкинуть тебя в крови за порог. Умыть руки, вроде того ты хотел? Мне было жаль тебя, а ты воспользовался моей слабостью. Больше этого не будет. Меня не напугают твои крики о том, что тебя убьют, а я буду смотреть. Да, я буду смотреть на это, - почти по слогам сказал Итачи, и с этими словами в нем что-то задрожало. Что-то, что он не ощущал никогда в этой жизни раньше. Что-то, от чего в его глазах на секунду потемнело. Какое-то животное чувство. Животное чувство, с которым он хотел бы как зверь схватить Саске за горло и сжать его так, чтобы тот не смог дышать, а за ним вслед перестал бы дышать и он сам, и они бы погибли вместе. – Я отдам тебя им, я отдам тебя в их руки. Я не буду больше тебя жалеть. Ты получишь то, что должен был получить. Ты можешь ненавидеть меня теперь, проклинать, можешь попытаться убить меня – делай, что хочешь. Но я сделаю то, что должен был. О чем думал тогда, когда жалел, что ты и меня не пронзил той катаной, что оставил на моих коленях. Да, Саске, - губы Итачи дрогнули, - я думал, что лучше бы ты убил меня тогда. Я жалел, что ты не убил меня. Но теперь у меня есть второй шанс сделать то, что надо было сделать сразу. У тебя тоже будут вторые шансы. Но пока ты воспользуешься одним из них и вернешься к нормальной жизни. И успокойся уже: никому не нужна твоя жалкая жизнь. Мне в том числе. Итачи замолчал, а Саске только успел моргнуть, как вдруг ощутил, что веревки больше не держат его тело, а воздух снова огромным потоком прорывается в горло – гендзюцу прервалось. Он резко и хрипло вздохнул, без сил оседая на грязный пол, как тряпичная кукла, и прижимаясь спиной к обгоревшей стене. Шаринган в глазах Саске мягко потух, а сам он прикрыл отяжелевшие веки, из-под ресниц пусто, разбито и устало наблюдая за своим братом. Саске не мог пошевелить и пальцем. Не мог сказать ни единого слова. Не мог сложить ни единой печати. И ему почему-то очень сильно хотелось сдохнуть, но только не видеть, как его родной брат кинет его в логово этих голодных собак. Кто угодно, только не Итачи. Только не Итачи. Он ведь, правда, не понимает. Он не понимает. Не поймет уже никогда, пока его руки в отчаянии не начнут разрывать еще рыхлую землю на могиле его брата. Он будет потом жалеть, он будет потом рвать на себе волосы, Саске знал. Он хотел сказать это сейчас, сказать, но его губы только беззвучно шевелились, и с них срывалось лишь шипение. Итачи, пытаясь не смотреть на брата лишний раз, полез в сумку за кунаем. Ему нужно было отрезать бинт и завязать Саске глаза, он рылся в сумке дрожащими руками – они никогда так еще не дрожали, Итачи казалось, что у него подскочила температура, что его лихорадит и трясет всего, - но он никак не находил в сумке то, что нужно, пока не вспомнил, что кунай выпал. Итачи старался не обращать внимания на то самое животное чувство внутри, от которого его бросало в пот – ну, конечно, это было отчаяние вперемешку с облегчением и ненавистью к ним обоим, - ведь осталось чуть-чуть, еще чуть-чуть, и все закончится. Саске сейчас сопротивляется, потому что он глупый, напуганный, напряженный и не понимает, что то, что сделает Итачи, только спасет его, что его брат никогда бы не навредил ему, что все уже давно позади, и у него нет нужды скрываться. Но со временем Саске его поймет и, может быть, простит за все эти слова, которые, конечно, были ложью, которая кипела в Итачи столько времени, которую оставил в нем его же брат. Они были почти ложью. Сильно приукрашенной и преувеличенной правдой. Только вот не о том, что Итачи желал умереть в ту ночь от руки своего брата. Теперь он вспомнил, о чем думал, когда пришел в комнату Саске после его побега, когда сел на пол и прижал ладони к лицу. Он желал умереть. Он желал умереть от осознания, что без своего брата он – никто. Сумасшедшая тень. Но все, все, все! - не надо об этом думать сейчас. Об этом Итачи будет думать тогда, когда Саске вернется в деревню и снова будет на расстоянии вытянутой руки – тогда снова вернутся трепет и забота. Не надо сейчас позволять себе жалость. Итачи опустошил в секунду все, что сидело в нем столько времени, и теперь звенящая пустота с чувством тошноты и закипания заполнялась другим болезненным чувством: чувством, которое может испытать только старший брат по отношению к младшему. Но поддаваться на него сейчас нельзя. Иначе вместо того, чтобы закончить дело, Итачи не выдержит и возьмет в руки лицо Саске, своего младшего брата, своего ребенка, которого он помнил с его рождения и от смерти которого бы... Но Саске знать об этом нельзя, никому нельзя об этом знать, ник… За спиной раздался громкий шорох, и Итачи резко обернулся к темному проходу, слыша, как сердце от неожиданности громко и глухо ударяется о его же живот, почти падает. А потом медленно поднимается и снова бьется спокойно и тихо, потому что это не призрак и не что-либо еще. В проходе стоял Сай. Итачи, все еще не до конца понимая, как и когда тот здесь оказался, с тщательно скрываемым изумлением смотрел на него. Но с еще большим изумлением он думал о том, что не слышал того, что за ним следили. Нет, дело не в том, то он был увлечен преследованием Саске. Нет. Итачи бы заметил слежку за собой, он всегда замечал подобные вещи, даже когда этим занимались первоклассные шиноби. А сейчас он это заметил бы однозначно: эта ночь была очень тихой и абсолютно безлюдной. - Как ты нашел меня? – прямо спросил Итачи, не желая тянуть время и теряться в догадках – у него было не то настроение, он был взволнован и ощущал странную растерянность, которой не было прежде. Сай в ответ опустил глаза вниз и показал пальцем на пол. Итачи также опустил голову и увидел в темном углу крошечную черную мышь. Рассмотреть он ее не успел: Сай наступил на нее ногой, и из-под подошвы во все стороны с плеском и хлюпом разлетелись брызги чернил. - Я могу следить с помощью нарисованных животных, - пояснил он и тут же заглянул через плечо Итачи. – Так это и правда Саске-кун? - Тебя включили в эту группу, чтобы ты следил за мной, - догадался Итачи, пропуская вопрос Сая мимо ушей. Он ощущал тяжелую досаду от того, что не понял этого раньше. Они все думали, что Сай будет наблюдать за каждым из них, но на самом деле ему нужен был только один человек. Точнее, два. Один через второго. - Да, господин Шимура приказал мне следить за вами, - невозмутимо ответил Сай, ничуть не смущенный тем, что его раскусили. – Но это не потому, что мы вам не доверяем. Мы хотели бы быть уверены, что вы выполните свой долг. Также господин Шимура считал, что именно вы приведете к нам Саске-куна. Я тоже так думал. Мне показалось, что вы заметили Саске-куна в таверне. Я не ошибся. Что будем делать теперь? Саске тем временем внезапно слабо пошевелился, прижимаясь ближе к стене, почти вжимаясь в нее всем телом и странно, едва ли не затравленно смотря на них обоих. Его темные глаза снова были широко раскрыты, но Итачи не хотел сейчас заглядывать в них, потому что прекрасно знал, что прочитает там после того, как Саске понял, что Сай – член Корня Анбу. Читать он этого не хотел. Он увидит в них только одно – обвинение в предательстве и братоубийстве. Итачи не желал этого видеть, потому что это последнее, в чем Саске мог бы обвинить его. Хватит. Это все пережитки прошлого и их страхи, которые им надо пережить. Саске должен понять, что теперь ему никто не причинит вреда. Хорошо, если Сай сможет ему это внушить. Может быть, тогда он поверит им и перестанет твердить эти глупости? - Я хотел завязать ему глаза, чтобы он не смог воспользоваться шаринганом, - сказал Итачи. – Мне надо забрать свой кунай, чтобы отрезать им бинт. Кунай можно было взять и у Сая, бинт можно было бы оторвать и рукой, но Итачи почти жизненно важно было нырнуть в темноту и тишину другой комнаты, вдохнуть ее прохладу, на секунду, на минуту перевести дыхание, снова взять себя в руки и закончить все. Сай охотно кивнул, не предлагая ни помощи, ни оружия. - Хорошо. Я пока побуду с Саске-куном и подожду вас, - все так же просто и невозмутимо произнес он и быстро прошел мимо Итачи, подходя к Саске и присаживаясь рядом с ним, прямо в его ногах. Тот сильнее прижался к сырой стене, почти слился с ней, подобрав под себя ноги. Его все еще широко раскрытые глаза с угрозой, злобой, ненавистью и вместе с тем с ужасом смотрели на Сая, прожигая его насквозь. Итачи же, не в силах видеть этот взгляд, отвернулся, подходя к проходу. - … ачи, - внезапно донесся до него слабый вздох - первый вздох, который сделал его брат. Но Итачи не повернулся, не позволил себе даже на секунду замешкаться или попытаться понять, что Саске хотел вложить в этот вздох, какую просьбу или угрозу. Он уже перешагнул через порог и хотел совсем нырнуть в темноту, где лежал его забытый кунай и где до него не донесся бы уже ни один вздох, способный тронуть его сердце, как его уха снова коснулось слабое, тихое, но уже четкое: - Бр… ат… Нет. Правда, нет. Поверьте, нет. Итачи не хотел останавливаться. Нет. Не хотел поворачиваться. Не хотел ничего слышать и видеть, как делал это всякий раз, когда брат звал его тем тихим и спокойным голосом, который просил о внимании и защите, и перед которым Итачи в итоге сдавался, перед которым его сердце старшего брата не выдерживало. Ему надо было найти кунай. Надо было три раза глубоко вздохнуть, досчитать до десяти и войти обратно уже совсем успокоенным и с легким сердцем. Надо было завязать Саске глаза, может быть, даже оглушить его, а потом им с Саем надо было отнести его в гостиницу, где их встретят остальные, и все закончится. Все будет хорошо. Восемнадцатое июня встретило бы свой закат. Но Итачи остановился. Остановился, и спустя годы он не хотел даже думать о том, что было бы, не остановись он. Итачи остановился. Он не знал, какая сила заставила его это сделать. Наверное, та самая, которая заставляла его любить Саске вопреки всему. Итачи повернулся, но тоже не сам, а как будто кто-то развернул его, схватив за волосы. Но он это сделал и встретился со взглядом своего младшего брата, смотрящего через плечо Сая. Этот взгляд он не забудет никогда. Сай тоже повернулся, сидя все еще на корточках у ног Саске. Тот страшно смотрел поверх его плеча еще некоторое время, а потом, как будто смирившись, перевел свой тяжелый взгляд на Сая, дыша открытым ртом. Итачи долго не мог понять, что было не так в этот момент. Никак не мог понять. Не в силах был уловить и прощупать ту колючую кость, вставшую поперек его горла. Но потом он понял. Сай держал в руках кунай, смотря на Итачи в пол-оборота. Острый кунай, острие которого мягко мерцало из-под его светлого походного плаща. - Зачем тебе оружие? – глухо спросил Итачи, сам не узнавая своего голоса. - Для безопасности, - не мигая, ответил Сай. - Мой брат безоружен. Он не может пошевелиться. Сай ничего не отвечал и продолжал смотреть на Итачи стеклянными глазами, не шевелясь. Он держал отточенный кунай в руке и сидел возле Саске, который, откинув голову назад, уже бессильно смотрел на них обоих, просто наблюдал, как будто ему стало все равно. Но Итачи, снова с непониманием заглянув в его глаза, вдруг прочитал усталую и горькую усмешку, почти злорадную, мстительную, ледяную, жестокую, от которой его передернуло, и которая заставила его внезапно все понять. Все. Абсолютно все. Иди к черту, говорили глаза Саске. Пошел к чертовой матери. Иди за кунаем. Иди, давай. Давай же, уходи. Уходи за своим кунаем. Когда ты придешь, я буду уже в крови. Она будет литься из меня так, что дотечет до твоих ног. Ты увидишь, что я был прав. Наконец-то ты увидишь, на что ты меня хотел обречь и обрек. Ты увидишь, как я умру по твоей вине, и я безумно хочу, чтобы это случилось. Чтобы ты ненавидел себя и мучился до конца своих гребаных дней, вспоминая о том, как твои ноги плавали в моей крови. Давай, иди. Я хочу, чтобы ты видел, как я сдохну назло тебе. Я хочу, чтобы я оказался прав. Я хочу, чтобы твой младший брат, я, умер на твоих глазах, на твоих руках и по твоей вине. - Можете идти, я позабочусь о вашем брате, - улыбнулся Сай, вторив безумным, насмехающимся глазам Саске. Они оба смеялись над ним. Они оба издевались над ним. Итачи ощутил, что его горло пересохло. Что дрожь в руках наконец-то прекратилась. Что воздух не проходит в легкие, а скребется где-то на уровне ключиц, немного ниже, где грудь. И единственная мысль, которая была в тот момент в его голове, это слова о том, что когда он все поймет, будет слишком поздно. - Положи кунай, - спокойно и твердо произнес Итачи не своим голосом, глядя на Сая. Но тот по-прежнему не шевелился, сжимая в руках холодный металл. В его темных глазах блестел точно такой же металл. Холодный, бесчувственный и непреклонный. Как и весь их мир. - Положи кунай и выйди отсюда, - повторил Итачи, хотя уже тогда понимал, что его слова никто не собирается слушать, а тем более уж исполнять. Он снова быстро взглянул на Саске. Он хотел сказать ему, чтобы тот отшвырнул от себя чужую руку, чтобы ударил Сая коленом в подбородок, чтобы пронзил его сердце чидори, чтобы наложил на него гендзюцу шаринганом. Но Саске не мог шевелиться по вине своего же брата, не мог даже говорить и только смотрел из-под ресниц на Итачи все тем же убийственным взглядом – уничтожающим и сожалеющим. Тогда тот, не выдержав, сам сделал шаг вперед, но Сай с каменным лицом подставил кунай к горлу Саске. - Не подходите, - холодно и сухо приказал он. - Ваша очередь следующая. Итачи застыл на месте. - Отойди от моего брата, - снова громко и со стальной угрозой сказал он, нет, потребовал. В который раз он это говорит? В который, черт побери? Зачем он это говорит? А говорит ли он это вообще? И это ли? Итачи не знал. Правда, честное слово не знал. Он ничего не помнил и не видел, кроме куная, прижатого к шее его младшего брата, и его безумных глаз, которые смеялись ему в лицо с криком: «Ты будешь, ты будешь, ты будешь на это смотреть, ведь ты хотел отдать меня им, смотри, смотри, что они сделали бы со мной!». Нет. Нет, нет. Нет, повторял про себя Итачи. Нет, нет, нет. - Ничего личного. Это всего лишь миссия, которую я должен выполнить даже ценой своей жизни, - просто сказал Сай. А потом полоснул своей рукой Саске. Итачи не помнил, что произошло после этого. После того, как чужая рука с кунаем дернулась. Он не помнил совсем ничего. Совсем ничего. Даже спустя годы не мог вспомнить, что было потом, как все было. Все, что он помнил из того дня, - это хриплый полувздох своего младшего брата и кровь на своих собственных руках. Она была горячая, обжигающая, никогда еще кровь не казалась такой горячей. И ее было так много, что Итачи затошнило от ее запаха. Он ощущал ее кругом, везде: на лице, на шее, на руках, на ногах, на одежде. Она лилась и лилась, весь обгоревший пол был в ней. Она просачивалась в доски к земле, лилась под пол, боже, как же много ее было в ту ночь. Ее было так много. Так много. Итачи не помнил, что произошло после того, как он услышал слова Сая. После того, как тот полоснул своей рукой Саске. Правда, не помнил. Но он помнил, что после этого провала он обнаружил, что, держа Сая за волосы, раскроил собственным кунаем его горло. Саске сидел все там же, тоже весь в крови с головы до ног, и дрожал не то от холода, не то от пережитого шока, не то от произошедшего. Он круглыми, в конец обезумевшими глазами смотрел на то, как кровь Сая заполняет все вокруг, и не мог никак этого осознать. Кажется, он и сам ничего не понял и не помнил. Итачи выронил из мокрой руки кунай и, пошатываясь, встал на ноги. Сай, качнувшись, упал на бок. Из его разрезанного горла продолжала под падающим давлением литься черная кровь, заполняя собой все вокруг. И это могла быть не его кровь, а кровь Саске. Но Итачи убил его прежде, чем хотя бы волос упал с головы его младшего брата. Но он даже не помнил, как это сделал. Итачи в ступоре поднял свои руки, рассматривая их. Он не мог поверить в то, что только что сделал. Не мог поверить. Не мог. Кажется, он успел отвести руку Сая, и его кунай задел не шею, а грудь Саске, прорезая его плащ и немного кожу на груди, прежде чем Итачи, стиснув пальцы на его ладони, его же рукой разрезал его горло. О, боже. Боже. - Твою ма-ать, - внезапно хрипло простонал Саске, обретя дар речи: он в оцепенении смотрел на труп, на брата, снова на труп, снова на брата и все крупно дрожал, его почти трясло в судороге. – Твою мать. Блять. Ты убил его. Я убил его, отрешенно повторил за братом Итачи, все еще в ужасе смотря на свои черные руки. Я убил его. Я убил его. Я убил шиноби своей деревни, который должен был убить моего брата. Я убил его. Итачи невольно отступил на шаг назад, скользя подошвами в крови. Его руки все еще дрожали. - Ты убил его, - тихо повторил Саске, но уже со странной нервной ноткой в голосе. Из его рта вырвался хриплый вздох, грудь вздрогнула, и Саске вдруг рассмеялся надрывным, почти истеричным, ненормальным смехом. - Ты убил его, убил! – захлебываясь в булькающем смехе, кричал он, дрожа всем телом: он был в шоке не меньшем, чем сам Итачи, если не большем. – Убил, убил! Блять, убил! - Почему ты смеешься? – бессильно спросил Итачи, но Саске не ответил. Он только продолжал смеяться безумным смехом, откинув голову назад. - Убил, ты убил его! – как ненормальный кричал он, почти срывая голос. - Хватит, - глухо попросил Итачи, почти взмолился, но его голоса даже не было слышно. – Хватит, Саске! – из последних сил крикнул он, не в состоянии больше слушать своего брата. - Ты убил его! Ты выбрал меня, Итачи, меня! Меня! – смех Саске перешел в надрывный, сорванный хрип, и Итачи, в изумлении смотря на него, только в эту секунду понял, что его младший брат не в себе. Что его нервы сдали. Что этот смех – это рыдание наоборот. Да нет, на самом деле, они оба давно не в себе. Кровь вокруг - доказательство тому. Ну, конечно, вдруг подумал Итачи, оседая на колени рядом с захлебывающимся во невменяемом смехе братом прямо в остывшую лужу крови. Конечно, я вспомнил, почему я убил его. Потому что мой младший брат – это все, что у меня есть. Потому что мой младший брат – это все, ради чего я живу. Потому что я не позволю им убить его. Потому что он дороже мне их всех вместе взятых. Дороже Конохи. Дороже моего долга. Дороже моей судьбы шиноби. Дороже родителей и себя. Вот, почему я ничего не сделал восемнадцатого июня. Вот, поэтому, да. Да. Пальцы Итачи скользили в крови, когда он обхватил ими голову Саске, чье лицо также было в черной крови. Она забилась в его рот, когда он прижал к своему плечу младшего брата, продолжающего отчаянно захлебываться в полусмехе, полуистерике, и примкнул губами к его горячему, влажному виску. Его пальцы намертво вцепились в его порванный грязный плащ, его руки до хруста костей, до боли стиснули чужое дрожащее тело. Никто и никогда не заберет у него Саске. Даже через его труп. Даже если ему придется убить еще сотню таких, как Сай – да, я сошел с ума, подумал Итачи. Я сошел с ума, спятил, мы спятили оба, это уже нельзя остановить, но это правда. Это единственная правда, которая всегда существовала и существует в этом мире. И которую я никогда не мог принять и с которой не мог смириться до этого дня – до восемьдесят девятого дня с восемнадцатого июня.