Восемнадцатое июня

Наруто, лежа на полу, уже пять минут рассматривал протектор Саске, который держал над собой на вытянутых руках. Это был тот же протектор, который им дали при выпуске из Академии много лет назад. Они с Сакурой успели сменить свои: уже к шестнадцати годам те были поцарапаны, зашиты несколько раз, протерлись, выцвели местами, не блестели, в знак Листа забились грязь и пыль, которые невозможно было вычистить даже иглой, а у Наруто металлическая часть и вовсе отвалилась на одной из миссий, но в этом был виноват он сам. Саске же пользовался тем протектором, что ему дали в день выпуска. Тем же синим. Он тоже был не настолько ярким, как много лет назад, застиранным, металл не так блестел на солнце и немного помутнел, но его протектор всегда был чистым, аккуратным, вычищенным. Саске тщательно обрезал нитки, если те показывались, зашивал разошедшиеся швы, стирал от пота и пыли, после каждой миссии вычищал знак Листа и ухаживал за металлом, полируя его. Он всегда хранил свой протектор в ящике письменного стола в бамбуковой шкатулке, если не пользовался им. Теперь за ним уже никто не будет так ухаживать. Да и носить тоже. Это всего лишь вещь, но ее так жаль. Так жаль, что после всего она была так жестоко брошена и изувечена своим же хозяином. И по второму кругу вернулась в руки его лучшего друга, который на этот раз забрал ее уже из рук Итачи. Наруто все еще рассматривал протектор Саске, различая на его металле свое мутное, неясное отражение, почти коричневый силуэт. Большим пальцем руки он механически ковырял выдавленную борозду, перечеркивающую знак Листа. Ковырял и ковырял, как будто это могло заставить ее исчезнуть. — Зачем он ее выдавил? — вдруг глухо спросил Наруто. Шикамару, флегматично курящий в окно и смотрящий на чистое ночное небо, повернулся и нахмурился. — Чего? Ты о чем? — Зачем Саске перечеркнул знак Скрытого Листа? — повторил Наруто, все еще поглаживая пальцем выдавленную прямую горизонтальную линию от края до края. Шикамару потушил сигарету, взъерошил ноющие от резинки волосы, закрыл окно и невольно зябко повел плечом: даже в плотной униформе ему было прохладно. — Нукенины всегда перечеркивают свои протекторы, — сказал он, шлепая босыми ногами по циновке и садясь у чайного стола, где уже полчаса как грелся горячим зеленым чаем, почти прозрачным и пахнущим как мед. Или нет, скорее как переспелый сушеный инжир. — Зачем? — снова упрямо спросил Наруто, лежа на полу на спине. Его тихий и бесцветный голос лился как будто с потолка. Шикамару покосился на Наруто, все еще не понимая, что от него хотят и зачем они говорят об этом. — Это символ отречения от деревни, — пока еще терпеливо отвечал он, отпивая чай, но его терпение подходило к концу. — Нет, — вдруг покачал головой Наруто, — я имею в виду, зачем Саске это сделал? — Мать твою, Наруто, какого хрена? Да я откуда знаю! — не выдержал Шикамару, раздраженно цокнув языком. — Что ты пристал ко мне? Зачем, зачем — увидишь его и спросишь сам. — Он ведь хотел этим сказать нам, что не вернется, да? — как будто сам с собой продолжал Наруто, не обращая внимания на Шикамару. Тот, окончательно сдавшись, только со вздохом подпер рукой щеку, с безразличным и отсутствующим видом продолжая пить чай. — Что даже если мы придем за ним, он не вернется, потому что для себя он перечеркнул все, что было, да? Но даже если так, — Наруто, наконец, со звоном отложил протектор рядом с собой и повернул голову в сторону Шикамару, который упорно смотрел в стол и всем своим видом показывал, что не желает участвовать в размышлении о том, почему Саске сделал ту или иную вещь. — Даже если так, то неужели все мы тоже вычеркнуты из его жизни? Я знаю, что это не так. Саске может не жить больше с нами, но мы для него все те же, и он для нас все тот же. Мы можем общаться и дальше… — Черт, пойми наконец, Саске не переехал жить на другую улицу, — возразил Шикамару. — Он — нукенин, и пусть скажет спасибо, что еще не в книге Бинго. Шиноби-отступник — это не тот, кто решил переселиться. Этот тот ниндзя, который рвет связи не только с деревней, но и со всеми, кого он знал там. Никто не общается с нукенинами. Если только ни при попытках призвать их к правосудию. Что мы и пытаемся сейчас сделать. — При чем здесь это? Какая разница, кто он — нукенин или нет, датте байо? — продолжал спорить Наруто, а Шикамару только вздохнул, обреченно качая головой: спорить с Наруто на эту тему абсолютно бесполезно, можно даже не пытаться. Он всегда будет держаться за своих близких до последнего, пусть даже против них ополчится весь мир, и это будет по заслугам. Все может быть потому, что Наруто натерпелся боли от одиночества и теперь слишком дорожит любой связью, даже той, что пытается отмереть. Может быть потому, что он не понимает простых вещей. А может потому — и скорее всего так и есть, — что он почти единственный, кто способен видеть суть за мелочами и умеет дорожить тем, что в человеческих сердцах, а не условностями. Да, на самом деле этот парень их всех и завоевал именно этим. Тут тоже не поспоришь. — Какая разница? — все еще настаивал на своем Наруто. — Он не перестал же от этого быть Саске. Он так и остался им. И мы тоже от этого не перестали быть его друзьями. И семья у него от этого не исчезла. Все это чушь! Он может вести себя как идиот, он так всегда себя и ведет, но я знаю, что в глубине души он всегда будет тем самым Саске. Когда мы его встретим, увидишь, что я прав. — Если мы с такими темпами вообще отсюда выйдем, — мрачно заметил Шикамару. Наруто тоже нахмурился. Хмуриться и переживать было о чем. Итачи все еще не было, хотя часы уже отстучали одиннадцать, и стрелки постепенно приближались к полночи — к новому драгоценному дню, который они рискуют так же глупо и бестолково потерять. На улицах было пусто, холодно, темно и тихо, и трудно было представить, что там можно было делать столько времени, да еще и почти в полночь. У Итачи не было с собой теплого плаща, он оставил его здесь, как и сумку с термосом и флягой: он должен уже давно замерзнуть и вернуться обратно, но от него не было ни весточки который час. Но проблема была не только в Итачи. Час назад ушел и Сай, сославшись на то, что ему необходимо спуститься вниз, чтобы отправить отчет в Коноху. С того времени он так и не пришел. Через полчаса за ним ушел Какаши, его тоже все еще не было. Наруто с Шикамару, готовые взорваться от неизвестности, договорились отправиться на поиски всех троих, если кто-то из них не объявится, в полночь. Уже было без двадцати двенадцать, и Шикамару, невесело смотря на часы, допивал чай и без удовольствия думал о том, что им придется сейчас идти на холодную и темную улицу. А ведь ему так хотелось спать, завернувшись в теплое одеяло. А ведь он только разулся и снял этот чертов жилет. А ведь он только разоружился, только согрелся. Ну почему все эти люди настолько безответственны? Но через пять минут в без пятнадцати двенадцать, когда Шикамару почти смирился с тем, что спать ляжет едва ли в два ночи, дверь все-таки открылась, и, шурша песочного цвета плащом, зашел хмурый Какаши, закрываясь на замок. Наруто тут же рывком поднялся с пола, внимательно и напряженно смотря на него. — Не нашли? — поинтересовался Шикамару, хотя все они трое прекрасно знали ответ на этот вопрос, но задать его надо было. — Я так понимаю, никто из них не вернулся? — в свою очередь спросил Какаши, снимая плащ и разуваясь у двери. — Я не нашел их в ближайших окрестностях. Что ж, сегодняшнее обсуждение миссии придется отложить. Даже если они придут сейчас, уже слишком поздно для каких-либо обсуждений. Нам надо ложиться спать. — Разумеется, — сухо согласился Шикамару, наконец-то поднимаясь с пола и намереваясь разобрать свой футон, переодеться, снять резинку с волос и заснуть мертвым сном, как Наруто упрямо покачал головой: — Но как же? Мы так и оставим их? Какаши промолчал, снимая жилет и оставаясь в одной синей униформе. Пальцы его рук были бледными и негнущимися, словно закостенелыми от холода и влажности глухой осенней ночи. Когда Шикамару увидел это, то участливо подлил в стакан оставшийся чай и кивнул на него. Какаши подсел за стол, тут же обхватывая замерзшими ладонями керамические стенки стакана. — Вероятно, у Сая дела, — наконец, уклончиво выжал он, пристально глядя на Наруто. — И он вернется вместе с Итачи. — С Итачи? — с непониманием переспросил Наруто, смотря на каждого по очереди. Он не совсем понимал, что имеет в виду Какаши, но кажется, что Шикамару все отлично понял, потому что он в ответ только нехорошо фыркнул, засовывая руки в глубокие карманы униформы. — Ну? — не выдержал Наруто. Какаши сильнее сжал пальцы на стакане, изо всех сил пытаясь согреться. — Я подозревал это, но теперь точно убедился, — ответил за него Шикамару. — Сай следит за Итачи. Наруто стиснул кулаки, вставая на ноги. — Вот ублюдок! — выругался он, вспыхнув. — Мало того, что из-за него мы задержались, так и не обсудили миссию, так он еще и… Ублюдок! Хорошо, а что насчет Итачи? Его мы не будем искать? Его мы тоже оставим? На улице полночь! — Успокойся, Наруто, — на повышенном тоне осадил его Какаши, устало смотря снизу вверх. — Итачи уже большой мальчик и не нуждается в няньках, особенно в таких, как ты. За него точно не стоит волноваться. Волноваться будем завтра, если никто из них не объявится. Наруто нехотя кивнул, и все замолчали. Какаши все еще сидел за столом и хмурился, разглядывая лимонную поверхность чая и плавающий в ней крошечный чайный лист. Вернее, его кусок. Обломок. — Вы тоже думаете, что Итачи пошел за ним? — вдруг спросил Шикамару, и Наруто с еще большим удивлением и непониманием уставился на них обоих. Да, пусть его обвиняют, в чем хотят — что он тупой, несообразительный и бестолковый, но он не понимает всех этих намеков и не стесняется того. Более того — он терпеть не может все эти уклончивые и странные разговоры загадками, пусть говорят прямо, в лоб, но понятно и без прозрачных полутонов. — Да, — помедлив, невесело признался Какаши. — Я думал, что я слишком подозрителен, но похоже, что так и есть. Итачи решил все сделать сам. И это мне не нравится. Не только потому, что в это вмешался Сай. Итачи слишком многое берет на себя, это может его сломать. Прошлая ошибка не научила его. Наруто, моргнув, наконец-то понял, в чем дело. — Итачи пошел за Саске?.. — с неверием переспросил он, отказываясь верить в это, потому что Итачи не мог уйти просто так за братом неизвестно куда. Не мог не сказать им об этом. Не сказать ему, Наруто. — Но… где он его видел? Когда? Как… как он его собирается искать? — Хватит орать, это только наши предположения, а любые предположения — это только домыслы и слова, — одернул его Шикамару и наконец раздраженно вздохнул. — Что за детский сад. Как меня все это утомило. Ничего не имею против Итачи, но теперь, кажется, я догадываюсь, в кого пошел Саске. Помимо своего папаши, разумеется. Наруто открыл было рот, чтобы возразить или что-то добавить, было не совсем понятно, чего он хочет, как Какаши поднял голову и взглянул на него теплым и мягким взглядом: — Не волнуйся. Мы во всем разберемся. Но завтра, когда они вернутся. Или когда мы найдем их. А пока пора ложиться спать. Мы слишком утомились за день. Наруто нехотя кивнул, а Шикамару улыбнулся и подмигнул ему, не глядя вытащив еще одну сигарету. *** Сначала они смыли с себя всю кровь, бросив одежду комом у ванной. На самом деле крови было не так много, как казалось до этого, учитывая то, что они омыли руки и лица в бочке для дождевой воды, прежде чем снять номер в одной из сомнительных гостинец на окраине. Итачи был в форме шиноби, а у Саске был распорот плащ на груди, и хозяин поверил в то, что они, раненые, ищут пристанище после задания. На теле крови было не так много: пострадала верхняя одежда, обувь и штаны, даже волосы были выпачканы только на висках. Они оба отмывались быстро, смывая с белого края ванны багрово-коричневые потеки и вытирая их с пола. Горячая вода согрела их. Рана на груди Саске была неглубокая, маленькая и безболезненная, больше похожая на царапину: его спасли одежда и толстый плащ. Но все же они обработали ее перекисью, смазали мазью и заклеили пластырем, который нашли в аптечке Саске. Он, раздетый по пояс, чистый и согретый, стоял у стола, на котором лежала его походная сумка, и методично, механически собирал все обратно, поводя сильными лопатками. Итачи, так же раздетый по пояс и босой, стоял позади него и наблюдал за движениями рук своего брата. Он стоял так близко, что Саске слышал его дыхание и ощущал тепло его кожи. Оставив свою сумку так и не собранной до конца, он не выдержал, повернулся к старшему брату и встретился с ним глазами. Итачи не знал, кто первый из них шагнул к другому. Может, это был он. Может, это был Саске. Может, это были они вместе, одновременно, синхронно пошевелились. Но они сделали это, преодолели плотный воздух, и Итачи тут же зарылся горячими пальцами в растрепанные, чуть влажные волосы своего брата, сильно, крепко и голодно целуя его. Он прекрасно понимал, что не в себе, ничего не понимает, ничего не осознает, не отдает отчета ни одному своему действию, и что нельзя дать этому случиться — нельзя переступать эту черту, за которой конец всей его старой жизни. Но ведь он же был не в себе, поэтому сейчас его ничто не могло бы остановить. Саске отвечал ему так же оголодавше, жадно, с напором, настойчиво, сжимая свои пальцы на его талии и прижимая ближе к себе, так, чтобы животы соприкоснулись. Их губы были красными, мокрыми, горячими, ватными, они скользили, касаясь друг друга, и Саске медленно отступил назад, увлекая за собой брата. Он был также не в себе. Его невозможно было остановить или невозможно было заставить отступиться: он захлопнул свою ловушку уже давно, еще в том самом обгоревшем доме, а, может, и раньше, может, еще в день своего рождения; свою добычу Саске не собирался отдавать никогда и никому. Но Итачи и сам не смог бы сейчас отступиться, не смог бы дать себе пощечину, не смог бы напомнить себе о том, кто он, кто они, что они должны делать, даже если бы захотел. Он и не хотел — да, он не хотел ни о чем знать и помнить, и отрицать это глупо. Итачи хотел сейчас только одного: быть с Саске, со своим братом, со своей частью, которая делала его полноценным. Саске сел на кровать, резко и почти грубо притягивая к себе Итачи за его волосы, и тот нагнулся, опираясь левым коленом о матрас: они все еще целовались и не могли никак оторваться друг от друга, даже сейчас, когда Саске приходилось тянуться, а его брату — сгибаться под давлением руки, что до боли тянула его волосы вниз, накрутив их на кисть. Это движение было настолько жадным и властным, что оно приносило особое темное, густое наслаждение, наслаждение-боль, наслаждение-восхищение. Они забыли о том, что час назад спорили. Забыли о том, что час назад были безжалостными врагами, может быть, они остались ими и сейчас и будут потом, кто знает. Забыли о том, что возненавидели друг друга из-за того, что чувствовали друг к другу, и из-за того, к чему их принуждал этот мир, но, может быть, они ненавидели друг друга и сейчас, поэтому Саске как будто зло держит Итачи за волосы, как собаку на привязи, а тот до боли, спазма и головокружения давит большими пальцами под подбородок младшему брату. Забыли о том, что только что отмывались от чужой крови. Саске забыл даже о том, что едва ли не погиб — ведь сколько раз он уже едва ли не погибал, — только Итачи этого не забыл. Но именно это сейчас заставляло его помнить только о том, что происходило в эту секунду: о тепле Саске, о настойчиво-нетерпеливом блеске его гордых темных глаз, о его прекрасном и чистом гневе, о его мокрых, покусанных ими обоими губах и о его пальцах, которые, отпустив волосы, теперь медленно теребили пояс штанов Итачи, а потом и вовсе развязали завязки, скользя под белье. Они оба знали, что сегодня это случится. Еще когда не смыли с себя кровь и только переступили порог этого дешевого номера, когда шли сюда, знали, что займутся любовью прямо на этой постели. Не раз. Это должно было случиться, потому что они оба достигли своего предела настолько, что между ними почти горел воздух все то время, пока они ходили здесь. Да, это ненормально. Это безумно. Это ужасно. Это конец. Это болезнь. Но понимание того только сильнее притягивало их друг к другу — стоит только начать, только кратко и словно просто так поцеловать на кухне на кровавом закате, и ты уже в ловушке, из которой не выберешься и в которой можно идти только вперед. Даже если впереди болото или пропасть. Саске отстранился, разрывая поцелуй, и, все еще держась руками за пояс чужих брюк, отодвинулся дальше, свободно откинулся на постель, на смятую подушку, смотря в лицо нависшего над ним Итачи с вызывающим, усмехающимся блеском в глазах. Они так и говорили: «Сможешь? Наберешься все-таки смелости, братец? Я смогу. Я бы трахнул тебя еще в твоем доме, прямо на том диване. Я бы смог. Я и смогу, ты испробуешь это. Ты тоже будешь на моем месте рано или поздно — я всегда это знал. Я уже давно перешел грань. Я давно сошел с ума — так называют это нормальные люди. Я ненормальный, больной. А ты сможешь? Ты сможешь сделать это со мной, со своим младшим братом? Ты такой же больной? Ты сможешь наконец-то признать себя и освободиться?». «Да, да, да, да, да, да», — на каждый вопрос отвечал Итачи поцелуем в подбородок, затем в шею, затем в ключицы, в то время как Саске продолжал одной рукой медленно стягивать с него одежду с бельем, а другой — ласкать его твердый горячий член, прощупывая подушечками пальцев выступившие вены на нем. Это так странно, что он настолько раскован, думал Итачи, спускаясь поцелуями все ниже, к груди и животу своего брата, добираясь губами до резинки его брюк. Нет, даже не странно, а захватывающе, умопомрачительно, что он так раскован, нестеснителен, подвижен. Его кожа почти горела, и было неясно, от чего: от горячей ванны, от возбуждения, от эмоций или от духоты комнаты. Итачи казалось, что все было как будто в тумане, а, может, этот туман и правда был, но в его голове, и он не давал шевелиться или даже видеть свои движения. А иногда он рассеивался, и Итачи видел все ясно и четко. Как, например, он, сев на постель, быстро снял одежду с брата и с себя. Она мешалась и колола кожу, сдавливала тело, не давала дышать, не давала ощутить друг друга, не давала почувствовать движение родной крови, их общей, одинаковой. Это чувство настолько же ужасно и чудовищно, как и прекрасно и умопомрачительно. Саске встретил брата протянутыми руками, прижимая его к себе, впиваясь ногтями в его бока. Он был мокрым от пота, особенно его спина — поясница и лопатки, от испарины которых взмокла простынь; челка, разметавшись, падала на лоб, грудь поднималась высоко и часто, но вместо того, чтобы ответить на очередной поцелуй, его губы поймали пальцы старшего брата, крепко схватив их зубами — почти вгрызаясь в них — и облизав языком. Итачи на секунду замер от этого бесстыдного и нетерпеливого жеста, но ощутив, как член брата упирается в его бедро, понял, что к черту. К черту тянуть. Они не подростки. Им чужды ласки и нежности — ни Итачи, ни Саске никогда не любили этого. Они — шиноби, они — братья, между ними то, что не выразишь никакими прикосновениями, поэтому к черту. Саске хочет, чтобы ему бросили у ног его победу и как можно скорее доказали, что он здесь сила. Что у него есть достаточная власть, чтобы сломать своего брата и увидеть, как он ради него потеряет голову, забывая обо всем, чем еще час назад дорожил. Ты сейчас ни о чем не вспомнишь, говорили глаза Саске, почти смеялись. Ни о чем — ни о Конохе, ни о мире шиноби, ни о другой чуши — ты будешь трахать меня, и все, что будет в твоем, мире — я, как я и хотел всегда. Да, рассудок был как в тумане, густом и едком, но глаза резало от четкости и ясности, и целовал Итачи лицо и шею Саске не медленно, как ему казалось, а быстро, отрывисто, почти жадно, захватывая его кожу зубами — сегодня они не щадят друг друга, они почти ненавидят друг друга — и это едва ли не жестокое чувство нереально. А когда мокрые пальцы с тихим хлюпом выскользнули из чужого горячего рта, и бедра поднялись, Итачи опустил руку вниз, зарываясь носом в волосы Саске и тяжело, хрипло дыша в них. О, черт, он все-таки делает это. Черт. Он растягивает своего младшего брата пальцами, смоченными его же слюной, чтобы потом трахнуть его. Да, это именно так называется — грубо, но так. С такими безумством и желанием, наплевав на то, кто они, люди могут только трахаться. Сердце стучало так, что оно билось в ушах Итачи как молоток. Особенно, когда его пальцы скользили в Саске, и тот глухо вздыхал и шипел, вжимаясь в постель. Нет, это ясно, что ему хотелось бы поменяться с братом местами. Что он с таким же удовольствием взял бы сейчас Итачи, держа его за волосы — да, так, потому что они довели друг друга до невменяемого состояния, за это стоит заставить поплатиться. Потом все было бы нормально. Все как всегда, и Саске бы стыдился говорить о том, что у него внутри, и с трепетом относился бы к брату. Но сейчас он не стыдился. Сейчас он был огнем, сжигающим все на своем пути. Саске не такой, чтобы позволять кому-либо делать с собой такие грязные вещи, он убил бы за одну мысль о подобном. Он никогда бы не стал держать во рту чужие пальцы, чтобы они потом растягивали его так, как сейчас. Он бы никогда не позволил кому-то вжимать себя в матрас, вынимать из себя мокрые пальцы и с пьяной улыбкой не позволил бы кому-то сесть между его ног. Не позволил бы никому вот так поднять свои бедра и вжаться в него мокрой и липкой головкой члена. Но сейчас Саске хотел этого больше всего на свете. Именно этого — чтобы Итачи взял его здесь и сейчас. Чтобы это сделал именно Итачи, его старший брат — тот, кто сомневался до конца. Чтобы он сделал это и сошел с ума окончательно, а Саске будет захлебываться своей победой над его гордостью и долгом шиноби, будет с жестокостью втаптывать в грязь деревню и его преданность ей — нет, Итачи на самом деле никогда не будет любить это извращенное понятие о долге шиноби и деревню так же, это был ебаный самообман, попытка сбежать от себя — но он все-таки выбрал живое, вместо мертвого и ненастоящего. А еще Саске будет наслаждаться, откинув голову, когда его брат будет вбиваться в него, теряя рассудок от тяжелого, темного, больного удовольствия и до боли сжимая его бедра или руки. Итачи никогда и ни с кем не будет таким, как сейчас, и Саске хотел ощутить это — ощутить в своих руках власть над своим братом. Мучительную, безумную власть, которая была у него на самом деле всегда, только он не понимал того, и Итачи тоже не хотел подчиняться ей. Но теперь он подчинился. Теперь он… Хх! Саске откинул голову назад, зажмуриваясь и соскальзывая с подушки, и громко, несдержанно простонал от боли, желания и дрожи, когда Итачи медленно толкнулся в него. Очень медленно, осторожно, входя только на одну головку, но Саске было плевать — плевать, черт побери, ему давно и на все плевать, и Итачи не успел и вздохнуть, как Саске сам резко двинулся вперед. Его закрытые глаза распахнулись от боли и почти животной жажды. Его глаза были яркими, сияющими, полыхающими, кроваво-алыми. В его глазах был горящий мангекье шаринган в шесть рубиновых лепестков, едва ли не подсвечивающих черную радужку. Саске пристально и цепко смотрел этими глазами на Итачи из-под челки, и он приказывал этими глазами не останавливаться. Приказывал немедленно рехнуться. Приказывал нагнуться к его лицу. Приказывал подчиниться ему раз и навсегда. Приказывал забыть обо всем. Итачи не мог сопротивляться мангекье шарингану. Не мог отказать потусторонней, древней, проклятой силе этих глаз. Поэтому он, упираясь одним локтем о постель по правую сторону от Саске, начал быстро и резко вбиваться в него. Это было совсем по-другому, нежели как в далекий раз, когда Итачи оказался в чужой постели. Совсем по-другому. Его сильные бедра не качались тогда так быстро, левая рука не толкала так на себя чужое тело, держа его под поясницу, а сейчас Итачи двигался настолько несдержанно, что его ноги сводило от напряжения, что он сам задыхался от своего темпа, не понимая, что вообще может быть способен на такое. Он задыхался, когда зарывался носом в плечо и волосы Саске — в свое родное тело, которое знал, как свои пять пальцев, а Саске, откинув голову назад, ненормально улыбался дрожащими губами, почти вслух прося о том, чтобы Итачи не переставал хрипло и бархатно дышать ему на ухо, как тогда, когда ему почудился его голос у чужого человека. Но Итачи не прекращал, даже не думал: он любил Саске так, как тот того хотел, и как мечтал исподтишка сам, стоя ночью в ванной, так же, так же — до боли впиваясь губами в его рот, несдержанно входя в него, так, что звук удара их тел заглушал даже удары своего же сердца — и черт, это чувство он способен был испытывать только со своим родным младшим братом. Если бы они не были братьями, ах, если бы они не были братьями, они никогда бы не знали, что это, и никогда не сошли бы с ума. Саске откровенно наслаждался, и он завораживал. Он был дьявольски красив с сиянием кровавого мангекье шарингана из-под ресниц, с самодовольно заброшенными вверх сильными белыми руками, с приоткрытыми мокрыми губами, с прерывистыми и короткими вздохами, переходящими иногда в низкие, хриплые, горловые откровенные стоны, с рассыпанными чернильными волосами по простыни, с сильными ногами, которые прижимали Итачи еще ближе. Тот выходил и входил до конца, его член был горячим и мокрым от смазки и слюны, Господи, черт, это ведь неправда, это ведь уму непостижимо, они все-таки докатились до этого, перешли черту невозврата! — и всякий раз Саске прикусывал губу, когда брат снова вбивал его в постель. Он открыто улыбался, с вызовом и смело смотрел, и в его глазах Итачи читал упоение своей властью, силой и своей ненормальной страстью. Да, Итачи тоже сумасшедший. Более того, он идиот. Он слаб. Поэтому он должен окончательно подтвердить это. Доказать это самому себе, трахнув своего — о, Боже! — младшего брата. Саске кончил первым, когда Итачи, захлебнувшись в своем дыхании, быстро и коротко двигался внутри него, раздирая зубами кожу за его ухом, но Саске и сам разодрал старшему брату уголок его губы, щеку и плечо. Он кончил с низким горловым звуком, в изнеможении и лихорадке спускаясь ниже по простыни, но Итачи тоже хватило еще два сильных и быстрых толчка, и он также замер, кончая с крупной дрожью. Его ноги и бедра окончательно свело от напряжения, пронзило судорогой и спазмом, а потом дрожащая правая рука, все еще державшая его, подкосилась, тело словно отпустили те нити, что держали его и управляли им, и Итачи придавил Саске, зарываясь носом в его волосы и скатываясь с него рядом на бок, чтобы все еще ватной рукой слепо за затылок притянуть его к себе. Саске, который был окончательно измотан, громко дышал ртом, когда мягко обнял голову своего брата, лениво, устало, почти из последних сил зарываясь пальцами в его распущенные спутанные волосы. Он думал, что они уже не смогут пошевелиться до утра — у них не было чакры, физических сил, моральных сил. Но Итачи все-таки нашел в себе силу привстать на локоть и снова нависнуть над братом, аккуратно взяв в руки его чертовски красивое разгоряченное лицо. — Я еще ничего не видел в мире настолько прекрасного, — впервые за все время сказал он, но его слова были больше похожи на громкий шепот: голос как будто сорвался или охрип. Но это правда: они оба держали глаза раскрытыми из последних сил. — Что именно? — ясно и чисто спросил Саске, как будто не полухрипел, не полустонал с надрывом две минуты назад. Он медленно моргал, пытаясь улыбнуться так, как улыбался всегда: просто, спокойно, но рот словно онемел. — Твой мангекье, — ответил Итачи и улыбнулся. Саске, помедлив, все-таки тоже улыбнулся ему в ответ, почти заставил свой рот пошевелиться и снова прижал голову брата к своему плечу, закрывая глаза. Итачи последовал его примеру, позволяя рукам младшего брата перебирать его волосы, и ни от чего в мире еще ему не было так спокойно и тепло, как от этого родного, знакомого и мягкого прикосновения своего младшего брата — своего ребенка и сущего проклятия. Он не помнил ничего из того, что осталось за окном и за стенами их комнаты. Он вспомнит об этом завтра и завтра подумает о том, что будет теперь. Но не сейчас. Сейчас он был вместе с Саске, со своим братом, со своей частью, сейчас они вместе перешагнули через последнее, что могло держать их на привязи. И уже ничто и никогда не будет важнее этого. Чего Итачи и боялся всегда. *** — Да, это наш человек, — подтвердил Какаши, после чего снял с себя плащ и накрыл им тело Сая. Наруто с Шикамару стояли рядом: первый с выражением абсолютного шока и непонимания, второй — с напряженным и посеревшим лицом. — Все, все, расходитесь, тут не на что смотреть! — нетерпеливо крикнул незнакомый шиноби из Суны, пытаясь разогнать толпившийся вокруг них народ. Именно он со своим товарищем по команде первым обнаружил тело Сая, а потом сюда как стая стервятников слетелась толпа, в которую в последствие влился и Какаши со своей осиротевшей группой. Они поднялись в восемь утра. День был отличным: не холодным, но и не жарким, мягким, приятным, солнечным и ясным. После девяти набежала легкая дымка, но небо все еще оставалось таким же высоким и голубым. Итачи и Сай, конечно, так и не вернулись. Ни ночью, ни на рассвете, ни в восемь, ни в девять утра. За тревожным и невеселым завтраком они, остатки от их команды, коротко обсудили то, что будут делать сегодня: пытаться найти обоих пропавших по запаху с техникой призыва Какаши. Они даже взяли с собой вещи Итачи и Сая, чтобы собаки знали их запах, и уже вышли на улицу, как услышали негромкие разговоры о том, что шиноби из Суны нашли труп шиноби из Конохи. Искать это место долго не пришлось: напуганные и недоумевающие люди охотно указывали путь. Гораздо сложнее было пробиться сквозь толпу зевак, половину из которой составляли мальчишки, с любопытством глазеющее на труп. Но как только шиноби из Суны увидели их, шиноби из Конохи, и удостоверились, что Сай один из них, то тут же грубо и резко разогнали людей, уходивших неохотно и даже недовольно. Но уже через пять минут в переулке не осталось лишних глаз. — Что-нибудь еще нужно или разберетесь сами? — спросил тот самый незнакомый шиноби у Какаши. Тот поблагодарил за помощь и покачал головой: помогать уже было нечем, некому и незачем. Шиноби из Суны и его товарищ с сочувствием и пониманием взглянули на Наруто и Шикамару, по их лицам полагая, что погибший — их друг, пожелали им всем удачи и ушли, оставив их троих наедине друг с другом. На улице и в переулке стало совсем тихо. Почти давяще. Невыносимо. А еще пахло спекшейся кровью. Тяжелым, сладковатым, прелым запахом. — Не думал, что дойдет до этого, — наконец, выдавил из себя Шикамару, хотя на его языке вертелось слово «пиздец», но он решил оставить его при себе. Его не столько расстраивала сама смерть Сая, хотя это было неожиданным ударом для них, сколько свои собственные соображения на этот счет. Однако пока он не хотел делиться ими и озвучивать свои предположения: ему было интересно, что скажет Какаши, присевший на корточки и внимательно рассматривающий землю вокруг трупа и сам переулок. Его опыт, чутье и интуиция могли рассказать больше, чем они все ожидают, но Шикамару думал, что они с ним думают об одном и том же. На Наруто сейчас было трудно рассчитывать: его почему-то всегда задевали чужое горе и чужие смерти. Даже смерти своих противников и врагов. Он до сих пор молча стоял с круглыми, потемневшими глазами и как будто не верил в то, что случилось. А может быть, у него тоже были невеселые соображения на этот счет, и он переваривал именно их. Шикамару раздраженно цокнул языком, прикусывая нижнюю губу. Черт, как же эти Учихи достали создавать все новые и новые проблемы, как будто им всем мало существующих! Черт, мать твою, блять! — Я тоже не думал, что такое случится, — глухо ответил Какаши и наконец-то поднялся с земли. — Его убили не здесь. Тело принесли сюда уже после смерти. Через некоторое время. Иначе здесь было бы море крови. Ему разрезали горло с чудовищной силой и жестокостью. Нанести такой удар можно, только если ты ослеплен ужасом или страхом. — Как думаете, стоит ли искать место его гибели? — спросил Шикамару. Какаши сухо кивнул, засунув руки в карманы. — Да, стоит, — ответил он, внимательно оглядываясь по сторонам узкого переулка. — Это где-то рядом, издалека бы его не принесли. Тут заброшенные дома, вероятно, это случилось в каком-то из них. — Поэтому тело и перенесли сюда, чтобы его нашли. Очень заботливый убийца, — между прочим заметил Шикамару, и Какаши снова кивнул, по-прежнему оглядывая переулок: на этот раз он приподнял протектор с левого глаза, и теперь в полутьме заброшенных домов мерцал его шаринган. — Верно подметил, Шикамару. Заботливый и небезразличный. Надо найти место его гибели, собаки мгновенно учуют запах крови. Надеюсь, мы сможем понять, что случилось, когда окажемся там. Шикамару помялся, искоса смотря на все еще молчавшего Наруто. Как небезразличному другу ему не хотелось бы начинать этот разговор при нем, но как шиноби и как просто человек он обязан был это сделать: и для того, чтобы обменяться с Какаши мнениями и выводами, и для того, чтобы и сам Наруто все-таки понимал, что правде всегда надо смотреть в глаза, какой бы неприятной она ни была. А сейчас она будет очень и очень неприятной для него. Для них всех. Но для него особенно. — Есть какие-то соображения по поводу того, что случилось? — задал самый важный вопрос Шикамару. Какаши, наконец, обернулся к ним с Наруто. — А у тебя? — в свою очередь спросил он у Шикамару. Тот только коротко вздохнул и многозначительно взглянул на Какаши, как будто они должны были обменяться идеями без слов или на крайний случай обрисовать их общими, обезличенными фразами, пока кое-кто из них не будет способен воспринимать их прямо. — Вы думаете, что это сделал Саске, да? — вдруг неожиданно для всех спросил Наруто. Его голос, вспорхнув в темном и влажном переулке, прозвучал громко, твердо, но хрипло и от этого немного неприятно. Наруто наконец-то пошевелился, как будто стряхнул с себя оцепенение, державшее его за горло с той минуты, как он увидел труп Сая, и медленно подошел ближе к остальным, становясь прямо возле накрытого тела: носка его сандалии почти касались серые, перемазанные в чернилах кончики пальцев Сая, на которых не хватило плаща. — Заметь, это сказал ты, — кисло ответил Шикамару. Черт. Черт, только не это. Только не снова. Только этого им не хватало. Не хватало очередных криков о том, что Саске — святой мученик. Но на удивление Шикамару Наруто вдруг кивнул. — Вы так считаете. Даже я так считаю, и мне это не нравится, — все еще глухо, серьезно и абсолютно спокойно произнес он, продолжая пустым, ничего не выражающим взглядом смотреть на плащ Какаши, закрывавший тело Сая. Наруто всегда был против убийств, и когда-то Какаши, когда он был еще учителем, а они — учениками, только грустно и снисходительно улыбался, когда тот кричал, что никогда не будет убивать: смерть всегда идет рука об руку с любым шиноби, и это не только его собственная смерть, но и смерть его товарищей, родных, врагов. Однако спустя годы все поняли, что улыбаться было нечему: Наруто действительно ни разу никого не убил за все годы жизни шиноби. Ни на одной миссии, ни при каких обстоятельствах. Даже когда его жизнь была на волоске — даже тогда ему удавалось выжить, сломить противника, но оставить ему жизнь и шанс начать ее заново: именно это считал своим долгом Наруто как шиноби. Он яро осуждал то, что Саске убил членов Анбу перед тем, как покинул Коноху. Сейчас он тоже его безмолвно осуждал. Если бы Саске сейчас был здесь, Наруто бы его ударил. Ударил так, что тот бы проломил стену позади себя. — Почему он мог это сделать? — снова спросил Наруто, но он больше обращался к самому себе, чем к тем, кто его окружал. — Я еще у госпожи Цунаде говорил, что Саске не нападает и не убивает просто так, — тут же отозвался Какаши. — Я думаю, Сай хотел его убить. — Убить?! — воскликнул Наруто, резко разворачиваясь и во все глаза смотря на Какаши: его зрачки настолько расширились, что почти полностью закрыли голубую радужку. — Зачем? Зачем ему убивать Саске? — Затем, что мы облажались, — хмуро ответил Шикамару. — Это, конечно, только мое предположение, но, судя по всему, Сай не только был обязан следить за Итачи. Его задание было убить Саске после того, как его найдет его же брат. Наруто стиснул кулаки изо всей силы, так, что они побелели, и на кисти выступили жилы, но ничего не ответил и твердо отвернулся, снова прожигая плащ Какаши яростным, тяжелым и горьким взглядом. Они все промолчали, не желая и дальше рассуждать на эту тему. Это было слишком грязно, и это были только их предположения, которыми они, безусловно, обязаны поделиться с Конохой, но в которые пока трудно поверить без доказательств. Они родились не вчера и понимали, в каком мире живут. В мире шиноби всегда так — верить до конца нельзя никому, иногда даже своим собственным товарищам. Они, молодые, новое поколение, понимали, что это всего лишь изжившие себя представления о действительности, но пока ими управляли те, кто считал, что эти представления правильны, им приходилось жить с ними, жить бок о бок с недоверием и ненавистью. Но не настолько же все плохо, чтобы нарушать договор под носом тех, с кем он заключен? Потому что если так, то и им станет плевать, они будут первыми, кто заставит нарушившего договор расплатиться за это. Но они не будут действовать так подло. Они поступят так, как поступают честные люди. Но это пока лишь предположения, и в это слишком сложно поверить. Это даже трудно понять. — Так или иначе, Итачи тоже участвовал в убийстве Сая. Саске не стал бы переносить его тело, — наконец, подвел итог Какаши. — И сейчас они наверняка вместе. Может быть, кто-то из них даже ранен. Я не понимаю, о чем думает Итачи, но пора это прекращать. — Да, да! Давайте уже найдем его и этого придурка! — не выдержал Наруто, круто разворачиваясь на пятках. Он тяжело дышал от злости и горечи: и на Саске, и на Итачи, и на Сая, и на самого себя, и на деревню, которая послала их уничтожить его же друга. Проклятый, проклятый мир! Но Шикамару, слушая их двоих, вдруг покачал головой. — Подождите, — попросил он, невозмутимо доставая из мятой полупустой пачки сигарету и закуривая ее. Наруто хотел было что-то сказать, возразить, крикнуть, но Какаши вовремя положил руку в перчатке ему на плечо и сдавил его, останавливая: опыт давно научил их всех по возможности прислушиваться к Шикамару, а тот как раз и занимался тем, чтобы сформулировать свои соображения или идеи насчет того, что им делать теперь. — Не надо искать Итачи, он придет сам, — вдруг неожиданно для всех сказал Шикамару, глубоко затягиваясь и пуская изо рта редкий вонючий дым. Наруто в изумлении моргнул, не веря своим ушам. Но, не дожидаясь дальнейших вопросов, Шикамару прокашлялся в кулак и продолжил, серьезно смотря каждому в лицо по очереди: — Итачи не тот человек, который безрассудно пустился бы в бега с Саске. Если он с ним, значит, он вынужден это делать. Причина может быть какая угодно. Но он вернется — либо с Саске, либо без. В любом случае он вернется и расскажет нам все. То, что мы гонимся за ними, может только заставить их решиться на крайние меры. Сай был их крайней мерой. Оставьте это дело Итачи. Хотя бы на два-три дня. Он знает, что делает. Я предлагаю заняться телом Сая и… да, наверное, надо как можно скорее сообщить об этом дерьме госпоже Цунаде, — закончил Шикамару, с нескрываемым удовольствием докуривая тлеющую сигарету. Какаши хмурился и с минуту раздумывал над его словами, кажется, имея возражения, но Шикамару был абсолютно спокоен и уверен, а Наруто не знал, чего он хотел бы сам: ждать или действовать. И одно, и другое, наверное. — Ладно, — вдруг сказал Какаши, наконец-то соглашаясь, но явно с сомнениями. — Тогда займемся расследованием убийства и немедленно сообщим об этом в Коноху. Согласен, Наруто? Наруто промолчал. *** Первое, что увидел Итачи, когда открыл глаза, — это деревянный выкрашенный потолок над собой. В комнате было светло и ярко — ясное осеннее утро стояло в самом своем разгаре. Часы показывали почти девять, и Итачи с блеклым удивлением встретил далекую мысль об этом: обычно он не просыпался позже шести, но в этот раз спал крепким, мертвым сном, в течение которого успел выспаться за все прошлые бессонные ночи. Он лежал на спине, накинув на себя край широкого белого одеяла — Итачи не помнил, когда укрылся им: уже во сне или еще перед ним? Ноги остались по колено не накрытыми, верхний край одеяла едва доходил до ключиц, но Итачи не было холодно в отличие от Саске, которого он увидел, повернув голову влево, полностью укутанным в одеяло, от которого его старшему брату достался лишь край. Саске спал рядом на правом боку, подогнув под себя ноги. Его голова была на уровне плеча брата: за ночь он сполз со своей смятой подушки, а Итачи спал и вовсе без нее — подушка была только одна, и она, как и почти все одеяло, тоже досталась младшему брату. Саске был зарыт в одеяло едва ли не с головой, только лицо белело из-под вороха складок и чернели взъерошенные, непослушные волосы. Во сне его лицо было очень приятным: спокойным, расслабленным, даже как будто мягким, без напряженно-холодной складки на лбу и между бровей — Саске неслышно дышал, приоткрыв прокусанные губы, и с каждым вздохом у него дрожали длинные черные ресницы: только сейчас, когда его глаза были плотно закрыты, было заметно, насколько они длинные. А еще только сейчас Итачи увидел на щеках и скулах своего младшего брата по-прежнему юные, трогательные, почти детские черты — мягкую округлость, которую он так хорошо знал. Когда Саске не спит, его лицо подвижно, и эти черты смазываются, становятся резкими, жесткими, зрелыми, взрослыми, но сейчас они видны, и они делают его почти ребенком, невинным и даже нежным. Глядя на него, Итачи не мог поверить, что тот человек, который был с ним ночью, — этот почти мальчик. Но еще больше он не мог поверить в то, что тот человек, который был с Саске, — это он сам. Наверное, если бы это не случилось вчера, этого уже не случилось бы никогда. Второго шанса не было бы, второй раз бы они уже не впали в такое безумие, Итачи бы точно не позволил себе, как не позволял ранее. Но теперь-то все это стало частью их реальности, настоящего и будущего, и Итачи не жалел вопреки своим опасениям. О неизбежном жалеть невозможно. Это все равно, что вставать на рассвете, когда на небе только-только забрезжат яркие желто-оранжевые краски горизонта. Ты лежишь и сопротивляешься. Сопротивляешься до последнего, потому что твои закрывающиеся глаза, еще утопающие в вязких предрассветных сумерках, умоляют об этом. Умоляют еще о часе сна. Тебе холодно даже высунуть нос из-под одеяла, но все равно ты встаешь с зарей — потому что это неизбежно. Неизбежно как взросление. Неизбежно как закат дня. Неизбежно как смерть. То, что случилось у них с Саске, тоже было неизбежным. Не с самого начала, разумеется. С самого начала ничто не бывает неизбежным, всегда есть выбор и выходы. Все это не было неизбежным для Саске до того, как он получил мангекье шаринган. Оно не было таким для Итачи до того, как его поцеловали в губы на кухне на кровавом закате. До этих дней всего можно было избежать, было множество выборов, но потом, сейчас — нет. Однако Итачи был удовлетворен мыслью, что принял и понял это, что хотя бы одна часть его сердца и разума окончательно избавилась от колебаний. Ему стало легче и свободнее. Впервые настолько легко и свободно с восемнадцатого июня. Может быть, даже впервые за всю жизнь. Итачи поднялся, сел на промятой постели, спустил ноги на прохладный деревянный пол и прикрылся своим краем одеяла. Опершись локтями о колени, он устало вплел пальцы в свои растрепанные волосы, которые каскадом спадали с его плеч и спины. Его голова была ясной и чистой, и в ней не было ни одной мысли, сколько ни пытайся как-то оживить их движение под костяной коробкой. Ни единой мысли. Ни малейшей силы заставить себя думать о чем-то. Да и думать было уже не о чем, впрочем. — Мне немного стыдно. Итачи вздрогнул и обернулся через плечо, по-прежнему опираясь локтями о колени. Саске уже не спал — а спал ли он вообще, к слову? — и смотрел на своего брата темными ясными глазами, лежа все так же в одеяле: закутанный почти до головы, согнувшийся, немного сонный и пока еще с трогательной мягкостью на лице, которая вот-вот исчезнет, стоит ему окончательно проснуться. — Стыдно? — переспросил Итачи, невольно удивляясь. Ему не было стыдно. Конечно, все это было так откровенно, неожиданно и даже с какой-то стороны бесстыдно, но Итачи ощущал себя лишь немного необычно, не как всегда, все-таки с Саске — особенно с Саске — такого эмоционального и физического потрясения он еще не переживал — словом, он испытывал что угодно, только не стыд. И меньше всего ожидал его от младшего брата, по чьим глазам и лицу тогда и сейчас не скажешь, что он чего-то стыдится. — Я был слишком… — Саске внезапно замялся, не в силах подобрать точного слова, и в конце концов просто немного неловко улыбнулся, — я был просто слишком. — Я тоже, наверное, — ровно ответил Итачи и снова отвернулся, рассматривая свои кисти, опущенные вниз. Саске пошевелился, зашуршал одеялом, заворочался, кровать под ним скрипнула, прогнулась, а он сам тихо шмыгнул носом и прокашлялся, пытаясь прочистить охрипшее горло. Итачи все еще смотрел на свои жилистые кисти и на костлявые и длинные пальцы рук, как будто о чем-то раздумывал, но на самом деле он почти впервые за всю жизнь совсем ни о чем не думал. Совсем ни о чем, и это делало его голову такой ясной, а все вокруг вдруг таким неожиданно простым и понятным. — Когда ты вернешься к ним? — наконец, хрипло спросил Саске. Теперь он лежал на спине, потягивая хрустящие стопы на себя. Одеяло по-прежнему накрывало его до подбородка. — Нет смысла возвращаться к ним, — вдруг тихо и просто ответил Итачи. Саске от неожиданности резко повернул голову и с недоумением посмотрел на брата. — Что? — глухо переспросил он. Итачи усмехнулся, отсутствующим взглядом смотря на свои руки. — Нет смысла возвращаться к ним, — все так же просто повторил он. — Ни к ним, ни в Коноху. Саске медленно поднялся с постели, садясь на нее. Одеяло сползло с его груди, и когда Итачи повернулся, то увидел на своем брате следы от своих же губ. Саске сверлил брата пристальным взглядом, хмурясь и пытаясь понять — шутка ли его слова? Но похоже, что все же нет. Итачи плохой шутник, хотя чувство юмора у него есть, и оно отличное. Но сам шутить он совсем не умеет. А тем более на такую тему и с таким спокойным, решительным лицом — уж это-то лицо Саске хорошо знал, и обычно оно не предвещало ему ничего хорошего, например, уступок или малейшую надежду на переубеждение. — В смысле? — еще раз переспросил Саске, никак не в силах понять, в чем все-таки дело, а потом нахмурился еще сильнее, хотя казалось бы, куда больше. — Это из-за того парня, которого ты убил вчера? Тебе не о чем волноваться. Я помогу тебе. Можешь сказать, что это был я. Что он хотел меня убить, а я защищался. Мне уже давно все равно, трупом больше или меньше. Моя жизнь не улучшится и не ухудшится от того. Итачи со странным пустым выражением взглянул в глаза Саске так, словно тот говорил абсолютную глупость, и снова отвернулся. — Дело не в том, что меня могут наказать. Если бы меня волновали такие вещи, я бы не оставил тебя у себя, когда ты сбежал из госпиталя. Мне не «нельзя вернуться обратно». Я не «не хочу возвращаться». Не «не могу». Я должен. Я сделаю то, что должен, как всегда. Но в этом нет смысла. Теперь ни в чем нет смысла. Особенно в моем возвращении к ним. Саске, тщательно раздумывая над сказанным, какое-то время прожигал взглядом спину своего брата, выступающие позвонки между его лопаток, по которым разметалась одна из прядей его смоляных волос, узкую, прогнутую поясницу, копчик, а потом сказал: — Мы можем общаться и видеться, если дело во мне. Это сложно, но возможно, если у тебя есть желание. Я давно думал о том, чтобы общаться с родителями, у меня неплохая техника призыва. Мои ястребы принесут письмо домой за пару часов или даже быстрее. Я просто все не решаюсь написать им. Я не знаю, что им писать. Имею ли я право писать им. У тебя тоже есть техника призыва. Что, — с недоумением спросил Саске после того, как брат на его слова только устало вздохнул, — я опять не угадал? — Все это понятно и так, я имею в виду другое, — ответил Итачи и замолчал. Он молчал недолгое время, как будто пытался подобрать слова, а его младший брат терпеливо ждал, смотря на него с любопытством и вниманием. Комната все так же была наполнена ярким солнечным светом, прозрачным и светящимся. В стране Огня очень часто было солнечно и тихо, тепло и душисто, и это иногда так ужасно не подходило к тому, что происходило на этой земле. Может быть, не подходит и даже сейчас. Наконец, Итачи заговорил: — Скажи, зачем ты стал шиноби? Саске от неожиданности и удивления не сразу нашелся, что сказать, потому что ожидал чего угодно, но только не такого вопроса. Вопроса, который он не задавал даже самому себе никогда. Правда, никогда. — Я… — запнулся он, с непониманием прощупывая в своей голове образовавшийся вакуум после вопроса брата. — Конечно, я знаю. Я родился в семье двух, даже трех шиноби. Я — Учиха. У меня сильный отец и сильный брат, я хотел стать таким, как ты. Я с младенчества знал и понимал, что это моя жизнь и работа. Для меня это было как должное. Мне это нравится, я… я хотел был полезным для вас. Я хотел оберегать вас. Я хотел быть сыном нашего отца и твоим братом. Но если ты имеешь в виду какие-то более сложные мотивы, то нет. Я никогда по-настоящему не думал о нашей деревне. Для меня это была только работа. Только дом. — А зачем я стал шиноби? Как ты думаешь? — снова спросил Итачи, все еще не поворачиваясь. — Зная тебя, я могу дать голову на отсечение, что у тебя были возвышенные цели, в отличие от меня, — с усмешкой ответил Саске, потому что этот-то вопрос он задавал себе постоянно, и чем чаще он его себе задавал и пытался найти ответ, тем сильнее ненавидел и его, и все эти ответы. — У тебя большое сердце. Не знаю, насколько это понимают другие, но я точно это знаю. У тебя большое сердце. Слишком большое, на мой взгляд. Оно желает мира. Наша деревня — это спокойный мир, который ты оберегаешь. — Для кого же я его оберегаю? — Для людей, — изогнул бровь Саске. — Так, — кивнул Итачи, соглашаясь. — А конкретнее? Саске пару секунд смотрел в его прямую спину, снова почти с головой кутаясь в одеяло. Он давно мерз по утрам, это уже стало привычным состоянием для него. — Я не скажу того, что ты хочешь, — наконец, твердо и глухо сказал Саске. — Я не могу в это поверить. — Почему же? — вдруг невольно улыбнулся Итачи, на секунду обернувшись. — Это всегда было так. Я всегда оберегал этот мир для тебя. И для других, конечно, я же шиноби Скрытого Листа. Но особенно я это делал для тебя. Я желал сделать все, чтобы ты не знал того, что знал я: ни войн, ни голода, ни бед, ни страданий. Это делали и родители тоже. Мы оберегали тебя и мир для тебя. Ведь ты был нашим маленьким глупым ребенком. Нашей надеждой. Вы все были нашей надеждой. А теперь этот мир хочет уничтожить тебя, хочет проклясть и всех вас. Я надеялся, что сейчас они действительно не посмеют, но их ничто не остановит. Ты прав. Они даже не стесняются сделать это на моих глазах. После всех разговоров, после соглашений, гарантий. А я должен продолжать оберегать этот мир. Но зачем, если ты живешь здесь и каждый день бежишь от смерти? А я ничего не могу с этим сделать. Я бесполезен. Я, — Итачи вдруг выдавил из себя тихий и горький смешок, — я никогда не думал, что скажу это, но я не вижу смысла жить в мире, который желает вашей смерти и не дает вам надежды. Я не вижу смысла продолжать жить там и знать, что люди вокруг раз за разом отправляются за твоей головой. Я даже не узнаю, если ты умрешь. Конечно, мне надо вернуться, но я не знаю, как и зачем. Я не знаю, зачем. Я не знаю, что теперь мне делать там. Всю жизнь, Саске, всю жизнь. Всю оставшуюся жизнь я буду бесполезен. Я не спас тебя. Никого вообще. Никого из вас. Какой тогда смысл во всем, что там осталось? Итачи замолчал, незаметно для самого себя теряя нить своих мыслей. Он уже настолько долго рассматривал свои руки, что изучил каждую жилку и связку на своей кисти, каждую трещинку на коже, каждую фалангу пальцев и коротко стриженые ногти: круглые, аккуратные, чистые. Одна из прядей его растрепанных волос висела прямо над ухом, заслоняя собой половину комнаты, и Саске, внезапно пододвинувшись, взял ее, начиная мять и растирать между пальцами как траву или цветок. Волосы Итачи были гладкими, скользящими, мягкими, пушистыми и теплыми. И пахли они тоже очень знакомо: теплом, чистотой и чем-то терпко-сладким. — Я понимаю тебя, я прошел через то же, но ты не можешь остаться здесь, — прошептал Саске. Его хриплый голос звучал спокойно и мягко, едва ли не обволакивающе: так нехарактерно для него и странно. Итачи удивленно приподнял брови, когда повернулся и увидел, что брат смотрит на него с пониманием и даже улыбкой — с тем, что он никогда не ожидал найти в его лице в такой момент. — Ты не можешь защитить меня и помочь, смирись с этим. Мне льстит, — наконец-то по-настоящему улыбнулся Саске, — что ты так волнуешься, но ты мне никак не поможешь. Никто не поможет, но мне это и не нужно. Мне нужно, чтобы ты послал их к черту. Я не хочу, чтобы ты был моим врагом и позволял им сделать нас врагами — в этом и есть весь смысл. Смысл в том, чтобы жить так, правильно, а не как они заставляли нас. И я счастлив, что понял это. Только здесь понял это, как бы ни было мне одиноко. Но ты не можешь стать нукенином. Об этом даже не может идти и речи. — Я об этом и не думал. — Знаю, — кивнул Саске, — но я говорю на всякий случай. Ты нужен родителям. Кроме тебя, у них никого нет. Ты нужен там, такие, как ты и Наруто, нужны скрытым деревням, потому что вы даете хоть какую-то надежду на малейший просвет. А я справлюсь. Я уже больше двух лет справляюсь. Я ничего не боюсь. Здесь я свободен, и у меня развязаны руки. Я счастлив и спокоен здесь. Поэтому пусть боятся они, а не ты. А если они будут давить на тебя, то пожалеют об этом. Они еще не знают меня и то, на что я могу быть способен. — Что я слышу, — невольно улыбнулся Итачи, с интересом и изумлением разглядывая брата. — Я думал, ты попросишь меня пуститься с тобой в бега.  — Я не настолько отчаянный, — в свою очередь усмехнулся Саске, отпуская прядь волос своего брата. — Конечно, я бы хотел, чтобы ты остался со мной. Но я не имею права ломать твою жизнь. Вот в этом-то и нет пока смысла, как бы мне ни хотелось. Ты же наша гордость, вроде как, да? Итачи покачал головой, уже полностью разворачиваясь к своему брату. — Только после таких слов я понимаю, что мой маленький брат уже по-настоящему взрослый и сильный, — серьезно сказал он, и Саске, чьи глаза в удивлении блеснули, тут же зарделся, тщательно пытаясь скрыть то, как он вспыхнул от этой похвалы. — Я уже давно взрослый, — немного прохладно и укоризненно заметил он, почти недовольно и сурово, но Итачи отлично видел по его глазам, как он восторжен, смущен и рад такой внезапной похвале. Эта странная стыдливость Саске в глупых мелочах в сочетании с его смелостью и хладнокровием в по-настоящему серьезных вещах восхищала и даже в чем-то умиляла Итачи, смягчала его сердце, и он невольно притянул брата к себе, зарываясь рукой в его отросшие волосы и надавливая на его затылок. — Но для меня ты всегда глупый младший брат, ты же помнишь об этом? — тихо сказал он, пока Саске дышал в его шею, с укоризной фыркая после этих слов. Саске не хочет, чтобы его считали ребенком. Чтобы о нем думали как о слабом и беззащитном. Он не просто пытается казаться таким, он и есть такой, и уже очень и очень давно. Потому что только взрослый человек способен делать все то, что делает Саске, так спокойно, хладнокровно и решительно. А Итачи все никак не мог в это поверить. Никак не мог поверить, что его маленький брат уже не маленький и не его брат. Наверное, это очень глупо и странно. Пусть Саске фыркает и дальше, когда слышит такие слова. Пусть делает все, что хочет и что кажется ему верным — пока он до сих пор был единственным, кто оказался прав во всем, и кто спасся, доверившись своим чутью и решительности. Но он — и ему это известно — всегда будет младшим братом — мальчиком, которого нужно незаметно, издалека направлять, далеким маяком наблюдая за тем, как он отправляется в свободное плаванье, даже если этот мальчик уже скоро перегонит по росту своего старшего брата, даже если он по-настоящему сильный, смелый, умный и умеет сам защитить своих близких и себя. Сердца старших братьев навсегда прокляты. Но в этом есть своя прелесть и магия. Именно ею и ради нее живут некоторые сумасшедшие старшие братья. — Да, ты в чем-то прав. Мне просто надо решить, что делать дальше. Что-то надо делать. Смысл в том, что что-то надо делать. Иначе все это будет продолжаться до бесконечности, а оставлять все так нельзя, — Итачи прищурился, когда солнечный луч, скользнув из-за дома, осветил его лицо. — Дело не только во мне, но и в Наруто с Какаши, в госпоже Цунаде, в наших родителях — во всех и всем. Мне надо подумать, что теперь делать. Что делать с ними. С собой, в конце концов. — Хочешь совет? — вдруг предложил Саске, отодвигаясь: его лицо выглядело неожиданно серьезным. — Ты настолько взрослый, что уже можешь давать мне советы? — приподняв бровь, невольно усмехнулся Итачи. — Я могу попробовать, — подчеркнуто невозмутимо ответил Саске, все еще гордясь тем, что брат похвалил его. И это было так непосредственно по-детски, что Итачи снова невольно вздохнул: кажется, у младших братьев тоже имеется свое проклятье. — Ты не должен ни о чем думать. Чем больше ты будешь думать, тем сильнее станешь путаться. Решение само найдет тебя. Так всегда бывает. А пока побудь здесь день или два, как хочешь. После пойдем: я отправлюсь дальше, а ты — обратно. — Никогда не думал, что ты будешь поучать меня, — с удивлением покачал головой Итачи, но он не выглядел так, как будто беспокойство и неопределенность оставили его, и он был готов прислушаться к совету своего брата. Скорее, наоборот: он раздумывал над тем, стоит ли доверять Саске. — Ты не думаешь, что нас найдут уже сегодня? — Пусть, — нетерпеливо, небрежно и почти язвительно дернул плечом Саске: солнце путалось в его взъерошенных, небрежных волосах, искрясь синим светом. — Мне не привыкать. Плевать. Итачи с еще большим сомнением посмотрел на младшего брата, потому что все звучало не слишком обнадеживающе и почти безрассудно, а все, что звучало хоть как-то безрассудно, не вызывало доверия у Итачи. Но, наверное, Саске все-таки был в чем-то прав: в любом случае им надо привести себя в порядок, а на это уйдет целый день. Им надо выстирать свою одежду, зашить ее, поесть, привести в порядок себя, подумать над тем, что делать дальше, выспаться, а потом… а потом будет видно. *** Цунаде была не зла. Она даже была не в ярости. Она сама не способна была сейчас сказать, в каком состоянии находилась. Шизуне, отчаянно семенящая за ней, постоянно и абсолютно напрасно призывала ее к спокойствию и благоразумию, но ее умоляющий голос доносился как сквозь толщу воды и лишь раздражал сильнее — спокойствие? Спокойствие?! Спокойствие, пока о них всех, о ее волю, о волю Хокаге страны Огня и деревни Скрытого Листа вытирают ноги? Спокойствие? Нет. Ну, уж нет, черт побери, черт побери! На этот раз нет! В ад спокойствие! В пекло! Это не ярость. Это что угодно, но не она, а нечто в сотни раз сильнее нее и разрушительнее. Нечто, из чего могли быть сотканы драконы и их пламя, Сусаноо, о котором сейчас ходили только легенды, и ураганы страны Ветра. Потому что только нечто в сотни раз сильнее ярости заставило Цунаде, походящую подвижным лицом и разметавшимися волосами на бурю и шторм, не только отпугнуть всем своим видом членов Корня Анбу, но и с грохотом врезать по двери, с треском отлетевшей к стене и едва не слетевшей с петель, а потом как шквал раскаленного ветра пустынь Суны ворваться к господину Шимуре. К господину гребаному Шимуре, добавила про себя Цунаде. — Что это значит? — взревел тот. Он в это время, сидя за огромным столом в полутемном, высеченном в скале кабинете, спокойно отдавал очередные приказы своим подчиненным, трем шиноби в масках Анбу с мечами за спиной, когда дверь напротив едва ли не разлетелась в щепки. Увидев разъяренную Хокаге, вокруг которой воздух полыхал в прямом смысле слова, те трое шиноби с недоумением и изумлением посторонились, а Цунаде, проигнорировав их, твердым и размашистым шагом подошла к столу, за которым, нахмурившись, сидел Данзо. — Что все это значит, принцесса Цунаде? — строго и громко повторил он, потому что знал и был уверен, что эта женщина не имеет никакого права вот так врываться к нему и вообще даже пытаться завести разговор с таким выражением лица. — Это значит, что вы перед всем советом деревни будете объясняться, какого черта вы снимаетесь со своего поста! — прогрохотала Цунаде. Шизуне, хрупкой напряженной фигурой замерев на пороге, только сцепила свои руки, про себя умоляя, чтобы эта очередная ссора не вышла за пределы допустимого. Обычно раздражение Цунаде — это лишь небольшая вспышка ее слишком бурных эмоций, ее огненного темперамента и по-мужски твердого склада характера. Эта самая вспышка всегда быстро проходит, стоит ей выплеснуться. Но сейчас это было не раздражение, это были кончившееся терпение и чистый гнев — а это уже серьезно. Поэтому Шизуне только могла мысленно взывать к благоразумию Цунаде, потому что словесная и идейная война с тем человеком, с которым она раз за разом вступает в заранее проигранную бескровную схватку, может перелиться в настоящую трагедию — может быть, все еще бескровную, но способную поставить крест на всем, на чем сейчас держатся надежды их молодого мира шиноби. Цунаде одна. Даже со своими преданными ей шиноби она пока одна против всего мира, мира, полного старых обид, страхов и ненависти. Ее честность и смелость сейчас проиграют лжи и жестокости этого страшного человека — человека, с которым старался не конфликтовать даже Третий Хокаге. Святые силы, взмолилась Шизуне, со страхом смотря на Цунаде. — Объяснись, — невозмутимо приказал Данзо, хотя его невозмутимость была очень и очень натянутой. Она почти трещала по швам от натяжения, напряжения и неестественности. — Это вы объясните мне, — выплюнула Цунаде в его лицо: она опиралась крепкими руками о его стол, наклонившись вперед. — Вы объясните, что за задание вы дали вашему человеку? — Человеку? — с непониманием переспросил Данзо, приподняв бровь. — А, ты о Сае? О том, кто пошел за Учихой Саске? Кажется, мы обсуждали этот вопрос. Цунаде выпрямилась, громко усмехнувшись. Нет, ее поражали даже не наглость, лживость и самоуверенность этого человека. Не его чувство вседозволенности, властности и безнаказанности, которыми он лелеет свои чувства к Скрытому Листу. К этому они все уже давно привыкли, ничего удивительного в этом всем нет. Нет, ее выводила из себя его идиотская манера считать себя всегда правым и святым. Находить сто и одно логичное и прекрасное объяснение любому своему идиотскому поступку, даже самому омерзительному. И, что самое невероятное, эти объяснения всегда воспринимались удивительно на ура всеми, у кого в Совете Листа не было мозгов или попросту совести. А таких была половина, если не больше. Половина бесполезных людей, до сих пор живущих в своем мирке и страхах, из-за которых их мир никак не может обрести покой и равновесие даже в их собственных деревнях, о каких отношениях с другими странами шиноби может идти речь, если в их Советах сидят подобные люди! И никакой Каге не будет в силах это изменить мирным путем — только через их или через свой же труп. — Неужели? Я не помню, чтобы мы обсуждали то, что Сай будет следить за Учихой Итачи. Или то, что он должен убить Саске. Что, такое было? Шизуне, черт побери, такое было?! — снова взорвалась Цунаде, оборачиваясь к той. — Было, мать твою, или нет, Шизуне! — Нет, госпожа Цунаде, — еле слышно ответила Шизуне. Она говорила так сдавленно и едва ли не испуганно, что это только еще сильнее разозлило Цунаде. Черт побери! Шизуне всегда боялась этих старых пней! Всегда боялась сказать им лишнее слово и лишний раз дыхнуть в их сторону. Какого черта? Пусть катятся в ад! Пусть они катятся в ад! Шизуне не просто какой-то ирьенин и не просто девчонка с улицы. Она — правая рука их Хокаге, ее ближайшая подруга и соратница, почти ее семья, ее боевой товарищ, прошедший с ней сквозь огонь и воду казино и баров, и после этого она смеет позволять им обращаться с собой так, словно она никто? «Черт побери! Черт бы вас всех побрал, мать вашу, вашу ебаную мать!», — хотелось закричать Цунаде, ударом ноги проломив пол. Никто не будет бояться всех этих людей, ничтожных и глупых людей, ни один шиноби их деревни, а тем более Шизуне — и если надо, то Цунаде своей грудью закроет их. Она — их Хокаге, их защитник. Она не позволит, чтобы ее шиноби вредили за ее же спиной. Данзо еще сильнее нахмурился, но все еще оставался невозмутим. Он сидел в кресле прямо, откинувшись на его спинку и положив руки на подлокотники, и, наконец, властно махнул рукой так и застывшим на месте трем шиноби, про которых все уже забыли, и те тут же исчезли с хлопком. — Что за бредовые обвинения, — все-таки после паузы фыркнул Данзо, когда они остались почти наедине, не считая перепуганную Шизуне. — Я не желаю слушать эту чушь, которую ты взяла невесть откуда. Когда они вернутся, мы разберемся во всем вместе с Саем. — Сая убили, когда он, судя по всему, пытался убить Учиху Саске по вашему приказу, — отрезала Цунаде. — Убили? — тут же воскликнул Данзо, резко подаваясь вперед. С секунду он прожигал Цунаде расширившимся от изумления единственным глазом. — Что? Убили? Моего человека убили твои же сбежавшие шиноби, и ты еще смеешь приходить ко мне с обвинениями? Это ты объяснишься перед Советом, принцесса Цунаде, и твои шиноби. Это ты объяснишься, почему Учиха Саске продолжает убивать людей из нашей деревни, а ты спускаешь ему все это с рук. Ты объяснишься, почему ты раз за разом совершаешь ошибки как Хокаге, и это я еще подниму вопрос о том, насколько ты хорошо справляешься с этой должностью. Я не желаю больше разговаривать с тобой! Шизуне почти что шагнула вперед, снова желая просить о том, чтобы уйти, ведь все это бесполезно, спорить с этим человеком бесполезно и только опаснее для себя, но Цунаде лишь усмехнулась, с улыбкой покачав головой. Ее золотистые волосы почти задорно и азартно, мазнув по знаку игры на кофте, разметались по широкой спине. — Только такой склизкий червь, как вы, можете переиначивать чужие слова так, что они становятся вашим оружием. Но мне плевать. Очень глупо думать с вашей стороны, что я вас боюсь. Какаши со своей группой вернутся, и они предстанут перед Советом, и черта с два вы сможете так же нагло лгать, как мне сейчас. Да, — громко, но уже, к счастью Шизуне, спокойно сказала Цунаде, выпрямляясь, — я спрошу с тех, кто в этом виноват. Они могут даже отчитаться перед вами, если вас это удовлетворит. Мы разберемся во всем, с Учихой Саске в том числе. Но я пришла сказать вам не об этом. Я пришла напомнить вам, что вы — не Хокаге. Хокаге здесь — я, — Цунаде хлопнула ладонью себя по груди. — Я, Сенджу Цунаде — пятая Хокаге Скрытого Листа и страны Огня, мое слово здесь закон, а не ваше. Вы три раза не стали Хокаге потому, что вы — мерзкий, желчный, завистливый, трусливый и лживый тип. Вы никогда не станете Хокаге. Никто не выберет вас, даже Совет. А после меня на мое место придет тот, кто будет продолжать мое дело, а вы продолжите изрыгать желчь. Вы здесь никто. Совету давно пора это понять. И они поймут, потому что старый Совет доживает последние дни, а на его место придут те, кто видит этот мир по-иному и желает сделать его как можно лучше. Жаль, что из всех заветов моего покойного предка вы запомнили только самый жалкий и глупый. Под стать вам. Можете попробовать убить меня за это оскорбление. Пошли, Шизуне, — приказала Цунаде, развернувшись и даже не удосужившись в последний раз взглянуть в побледневшее от ярости и возмущения лицо господина Шимуры. Но, судя по глазам Шизуне, его лицо действительно обещало убить Цунаде, но той было, конечно, все равно. Все равно. Может быть, сейчас она и одна, но после нее таких, как она, будет много, почти все, а это самое главное — проложить остальным путь к новому рассвету мира шиноби. А это обязательно случится. Это уже происходит — Наруто и его поколение прямое тому доказательство. Стены коридора корпуса Корня Анбу были темными и леденяще прохладными, но Цунаде, которая все еще горела от той вспышки гнева и облегчения после выплеска эмоций, была лишь счастлива ощутить холод каменных сводов на своей горящей коже, а стук ее каблуков даже был как будто веселым и похожим на барабанную дробь победителя. Только Шизуне шла позади все еще молча: возможно, она не хотела попасть под горячую руку, возможно, она, как и всегда, ощущала себя подавленной и беспокоящейся из-за подобных конфликтов, а, возможно, она просто-напросто не одобряла вспышки гнева Цунаде. Но, несмотря ни на что, они обе вышли на улицу с облегчением и чувством выполненного долга. Неяркое солнце уже село за горизонт, опустилось за каменные стены вокруг Скрытого Листа, и небо светилось бледным осенним закатом: мягким, лучистым и пронзительно-свежим. Цунаде внезапно остановилась на ступенях корпуса Корня. Ветер развевал ее зеленую кофту и светлые пряди волос, успокаивал пылающие румянцем щеки и продолжающую ходить верх-вниз грудь. — Госпожа Цунаде? — осторожно позвала Шизуне, останавливаясь позади той на небольшом, но безопасном расстоянии. — Скажи, я наговорила ему все это зря? — вдруг спросила Цунаде, все еще не поворачиваясь и смотря на пылающее бледными красками небо, отражавшееся в ее карих глазах. Шизуне, наконец, по-доброму и устало усмехнулась, убирая за ухо прядь растрепанных ветром волос. — По крайней мере, это было похоже на правду, — мягко ответила она, по-прежнему улыбаясь. — А как я поступаю? Как ты думаешь, все, что я делаю, правильно? Шизуне только неопределенно вздохнула. — Вы делаете все, что в ваших силах, и пытаетесь спасти наших шиноби до последнего. Это самое главное для любого Каге. А то, что получается в итоге, не всегда зависит от нас. Цунаде, наконец, обернулась. — То есть, намекнуть на то, что я бесполезная, это, по-твоему, утешение? — приподняв тонкую бровь, сухо уточнила она, но Шизуне только рассмеялась, прикрыв ладонью рот: Цунаде тоже улыбалась ей, не смотря на свой сухой тон, и ее лицо, окрашенное закатными красками, было особенно молодо, красиво, свежо и по-настоящему смело и твердо. — Знаешь, а я ведь так давно не играла, — продолжала она. — И не выпивала. А знаешь что, я сегодня напьюсь. Напиться же лучше, чем проиграть деньги? — Решительно лучше, — уверенно заверила Шизуне, хотя обе идеи казались ей плохими, просто отвратительными. — Давай выпьем вместе, — с внезапным воодушевлением предложила Цунаде. В ее глазах сверкнул тот самый живой и безрассудный огонь, который всегда придавал ей неповторимую прелесть. — Мне так все надоело. Давай выпьем так, как будто мы все еще две отшельницы, кочующие из казино в казино? Как я скучаю по тем временам. Шизуне только вздохнула. — Давайте, — с безнадежностью согласилась она. *** Саске, скрестив ноги, сидел на кровати и выскребал из пластиковой коробки остатки рамена. Это было меньшее, чем бы ему хотелось ужинать в прежние времена, но, во-первых, сейчас после всего, что ему приходилось есть на гроши в тавернах, это действительно казалось неплохой едой, а, во-вторых, Итачи сказал, что на большее денег тратить нельзя: у него оставалось не так много, почти все его деньги были в сумке, которую он отдал Какаши. А то, что сейчас было при нем, он до последней монеты собирался отдать Саске в дорогу, когда они разойдутся: если бы Итачи знал, как все обернется, он взял бы с собой намного больше средств. Поэтому он сэкономил и купил им обоим на сегодняшний ужин и завтрашний день рамен — дешевую, но сытную еду. По крайней мере, Наруто питался ей ежедневно с детства и прожил восемнадцать, даже почти девятнадцать лет здоровым и сильным. Намотав на палочки еще лапши и взяв ее в рот, Саске вдруг спросил: — Как Наруто? Итачи сидел позади, спиной к брату и также скрестив ноги на постели: он чистил свой жилет перекисью, потому что так и не смог до конца отмыть его от крови сегодня в ванной. После этого он собирался зашивать плащ Саске и чистить свою и его обувь: младший брат взял на себя стирку и подготовку остальной их одежды. — Он обещал переломать тебе ноги и руки, если ты будешь сопротивляться возвращению домой, — ответил Итачи: он сидел в одних штанах, а брат — в одной его водолазке. — Кто, он? Посмотрел бы я на это, — небрежно фыркнул Саске, наконец-то доедая рамен. Рот и язык жгло от специй и горячего бульона, но он и правда был вкусный. — Наруто волнуется за тебя. Ему не все равно, что с тобой будет, — Итачи отложил свой жилет, который наконец-то оттер, завинтил банку с перекисью, отставил ее на пол и взялся за плащ своего брата. Саске повертел в руках пустую пластиковую коробочку от рамена, наблюдая, как по ее стенкам бегают полупрозрачные капли бульона. — Я знаю, что ему не все равно, — сказал он. Его голос прозвучал безразлично, холодно и твердо, но Итачи знал, что этот голос — обман. Саске не может быть безразличен тот самый единственный человек, которому он доверил тайну о том, что его желают убить. Итачи никогда не вникал в их с Наруто отношения. Саске рассказывал о нем только тогда, когда был чертовски зол после взбучки с ним, после неудачной миссии или в плохом настроении: в плохом настроении Саске критично отзывался обо всех. О Наруто Итачи выслушивал все молча. Он не одобрял того, что они чаще всего общались кулаками, но Наруто и его брат были такими, неисправимыми — немного странными друзьями, друзьями-соперниками, друзьями-противниками, но это не умаляло тот факт, что они каким-то образом были преданы друг другу и очень хорошо понимали друг друга, почти видели насквозь — для Итачи это было самым главным: даже он не мог сказать, что у них с братом было такое безмолвное или даже словесное взаимопонимание, скорее, всегда наоборот. И если Саске не демонстрирует того, какое место в его жизни занимает их с Наруто дружба, не значит, что для него она не имеет значения. Имеет. Огромное. Возможно, проявить истинно теплые и дружелюбные чувства по отношению к Наруто Саске было даже сложнее, чем сказать Итачи, что значит его мангекье шаринган. Но отношения его брата с Наруто не касались Итачи, он всегда так считал. Он знал, что они сами разберутся друг с другом, и в этом абсолютно доверял Наруто и его по-настоящему терпеливому и преданному сердцу. — Зато теперь Наруто поймет, что надо оставить все так, как оно есть, — после недолгого молчания продолжил Саске. — Оставить их дальше убивать тебя? — неожиданно холодно возразил Итачи. — Ну, — усмехнулся Саске, улыбаясь чему-то своему, — это делает мою жизнь не такой скучной. Когда-нибудь я войду во вкус. Уже почти вошел. Саске все еще улыбался, как будто иронично и добро посмеиваясь над самим собой, своим положением и над всеми ними. Эта неподдельная самоуверенная улыбка-вера в себя и свой выбор звенела в его словах, но Итачи не был настроен так же позитивно. — Здесь нет ничего смешного, — прохладно и резко отрезал он, словно его это задело. Но ведь Итачи действительно всегда и особенно сейчас задевало, что Саске так просто смотрит на эту ситуацию, потому что она ужасна и отвратительна, а ему как будто все равно. А ему, Итачи, — нет. Ему не все равно, и он не понимал, как кому-то вообще может быть это все равно. — Ты слишком легкомысленно относишься к таким серьезным вещам, — продолжал странным тоном настаивать на своем Итачи. — Так нельзя. Нельзя быть таким легкомысленным и безответственным. Это не шутки. Твоя жизнь в опасности. Она в опасности, даже когда мы все рядом. А тебе смешно. Саске удивленно взглянул на спину Итачи, белую, прямую и неестественно напряженную. Брат зашивал его плащ черными нитками, поставив лампу на пол: уже было темно, почти десять вечера. Солнце давно село, а вечернее небо опять было ясным, беззвездным и лунным. Саске поставил пустую коробку из-под рамена на пол, отряхнул руки, оттер средним пальцем уголки губ и пододвинулся ближе к Итачи, ложась на живот рядом с ним по левую сторону и опираясь на локти. Он нашел взглядом татуировку Анбу на плече своего старшего брата — черную, яркую, изображающую огонь. Интересно, эта татуировка когда-нибудь поблекнет, сотрется? Саске очень хорошо помнил день, когда брат получил ее. Тогда его еще детские пальцы коснулись плеча Итачи, в восхищении, любопытстве и изумлении обводя черные линии на его бледной коже, а брат, глядя в его восторженное лицо, переполненное гордостью за старшего брата и за самого себя — подумать только, ведь они же братья, ведь это у него такой старший брат, только у него! — улыбался, говоря, что когда-нибудь Саске получит такую же, если будет хорошо учиться, работать и стараться. Итачи поступил в Анбу в одиннадцать лет и ушел оттуда всего лишь четыре года назад после девяти лет службы. Саске никогда не спрашивал, почему он это сделал, ведь у него была замечательная карьера, он был капитаном отряда с тринадцати лет. Но сам Саске подозревал, что его брат просто устал: Анбу — это невеселое место, где люди не любят задерживаться на всю жизнь. Не все люди, по крайней мере. Он смотрел на Итачи снисходительно и мягко, в открытую рассматривая черты его прохладного, сдержанного лица и любуясь ими: они были особенно красивы и загадочны в полутьме света лампы. Красивы даже в своей сдержанности, и хотя Саске всегда хотелось, чтобы его брат был более открытым, он знал, что его привлекала всегда именно эта сдержанность, и она всегда будет восхищать его и привлекать, а он сам будет охотиться за ней и пытаться ее постичь и понять, и любая уступка Итачи его настойчивости и силе будет только подстегивать его и соблазнять еще сильнее. Саске понимал, почему его брат переживает, и ему это нравилось, как бы жестко по отношению к Итачи это ни звучало. Ему льстило то, что брат беспокоится о нем и его судьбе, ведь это говорило Саске о том, что он не безразличен Итачи, как казалось это временами в далеком детстве. Но только вот сейчас смысла в этом беспокойстве никакого не было. Наверное, Итачи прав, ни у кого из них и ни в чем вокруг смысла уже давно не было, как бы им до последнего не казалось обратное. — Эй, — позвал Саске. Итачи вопросительно посмотрел на него сверху вниз. — Давай разревемся, как девчонки, в таком случае, раз смеяться нельзя. — Глупый, — укоризненно отчеканил Итачи, снова отворачиваясь. Губы его сжались в тонкую и почти суровую линию, но Саске это только забавляло. — Ну и что мне делать, по-твоему? Действительно плакать теперь? Покончить с собой? Бояться каждого шороха? Брось, брат, — улыбнулся Саске, но он улыбался не столько Итачи, сколько этой сладко-самодовольной мысли о том, что брат думает о нем. Только о нем — Господи, и это понимание сродни темной магии. — Это вам трудно свыкнуться со всем, а я давно живу в другом мире. Мне тоже сначала было страшно. А потом я привык. Еще до того, как покинул Коноху, я привык ко всему. Для меня все это привычно. Привычно спасать свою жизнь. Привычно убивать тех, кто пытается убить меня. Когда привыкаешь и избавляешься от страха, уже нет ни сомнений, ни колебаний. Я ненавижу их за то, что они сломали мою жизнь, но мне остается лишь строить ее заново. Жить. По-настоящему жить. Я как никогда хочу жить. Назло им. И я как никогда ощущаю, как хорошо жить так. Может быть, так даже лучше. Я сильный, тебе не о чем беспокоиться. Я справлюсь со всем. Мне плевать. Я найду рано или поздно пристанище, где они меня не достанут, но где я могу достать их и вас. А ты не думай, что делать. Плюнь им в лицо. Скажи, что плевок от меня. Однако Итачи только вздохнул, покачав головой. Саске это, разумеется, не нравилось, потому что подобные вздохи говорили о том, что можно забыть о любых попытках переубеждения. А это всегда было плохо. — Я знаю, что ты уверен в своих силах, и знаю, что ты действительно сильный, — тем не менее согласился Итачи, устало смотря на Саске. — Ты уверен в себе, ты замечательный шиноби, ты силен, мне остается только верить в тебя. Но ты говоришь лишь о себе. Ты и должен думать о себе, разумеется, но ты иногда… ох, Саске, неужели я должен объяснять тебе такие вещи? Ты говоришь так, как будто нам так легко все принять. Тебя волнует, что думают родители, твои друзья? Я, в конце концов, если я и правда важен тебе? — Не говори так, — глухо попросил Саске. — Только потому, что вы меня волнуете, я еще здесь, а не на другом краю земли.  — Тогда подумай, каково жить нам, зная, что ты в постоянных бегах? — не выдержал Итачи. — Что тебе угрожает опасность? Ты думаешь, родители смогут спокойно жить, зная это? Я, Наруто, Какаши и все остальные? Неужели ты этого не понимаешь? Нам тоже смеяться над этим? Что веселого в том, что ты бродяга — раз, что твоя жизнь постоянно на волоске — два? Предложи отцу посмеяться над этим, я посмотрю, что он тебе скажет. Ты правильно сделал, что спас свою жизнь, уйдя из деревни. Хорошо, я признаю это. У меня нет другого выбора, кроме как признать это. Но ты не подумал о нас. Твой поступок был эгоистичный, я не устану это повторять. Ты даже не сказал нам. Ты оставил нас в полной неизвестности о том, где ты, что с тобой, жив ли ты. Так нельзя, Саске, — Итачи вздохнул и отвернулся, как-то раздраженно и нервно откладывая плащ, а Саске в эту секунду с изумлением понял, что его брат, возможно, только что обнажил свое самое задетое и уязвленное место в сердце, о котором не мог думать без стыда и сам. Через пару секунд Итачи снова повернулся, но уже смотря спокойно и прохладно. — Ты делаешь некоторым людям очень больно. Ты когда-нибудь думал о том, как дальше будем жить мы? И ты сам, потому что это — не жизнь, а бесполезное бродяжничество, в котором ты будешь скатываться все дальше и дальше. Да, ты уже ушел. А мы еще там. Нам жить с теми, кто хочет твоей смерти. Нам терпеть это. Нам думать, что те Анбу, уходящие на миссии, уходят за тобой. Нам смотреть на это и ничего не делать. Нам ждать известия, что ты уже закопан неизвестно где. Думаешь, это нормально, оставить все так? Весело? Где мне посмеяться? Ты бы оставил все так, будь на моем месте? — При чем здесь я? Тебе лучше не знать, что я сделал бы с ними на твоем месте, — упрямо возразил Саске. — Ты не я. У тебя есть те ценности, которых нет у меня. Ладно, хорошо, ты прав, я прав — это бесполезный спор. Но я говорю тебе все это, чтобы успокоить. Чтобы ты знал, что со мной все хорошо. Что мне еще делать? Я буду писать вам. Я больше не оставлю вас в неведении. Это все, что я могу. Обещаю, — улыбнулся Саске, пытаясь помириться. Итачи, смотря на изгиб губ своего брата, промолчал. Наверное, зря он все это ему сказал и затеял этот разговор вообще — к слову, хоть один разговор между ними хоть раз заканчивался каким-то согласием? Саске, конечно, прав, и взваливать на него проблемы, которые не его, глупо и странно. Все эти переживания — только их переживания, не его, но Итачи почему-то так хотелось, чтобы Саске знал о них и понимал их. Ему впервые так сильно хотелось поделиться ими с братом, ведь Итачи никогда не делился с ним своими страхами, сомнениями и проблемами. Вообще никогда. И он еще раньше требовал от брата какой-то откровенности и честности и упрекал в том, что тот скрывал важные вещи? А не был ли сам Итачи в том виноват? Не была ли виновата в том его же скрытность и зачастую критичность? Хотя что об этом сейчас говорить. Говорить и жалеть уже давно не о чем. Итачи протянул руку, убирая со лба Саске растрепанную челку. Саске прав, да, надо доверить его жизнь ему же, а не вечно думать и решать за него, надо услышать его хоть раз от начала и до конца и понять, принять в нем его взрослую способность принимать решения, не жалеть о них и надеяться на себя, верить в себя и свои силы, но что Итачи может сделать, если его хладнокровное и твердое сердце способно так остро болеть из-за него? Если оно не в силах будет увидеть это красивое, еще совсем юное лицо мертвым и обезображенным гибелью? Что ему с этим делать? Итачи боролся со своим сердцем всю жизнь, особенно сейчас, с восемнадцатого июня, но он боролся против рабства, которому же сам и потакал, и проигрывал. — Ты уверен, что в Конохе не будешь в безопасности? — невольно спросил он, хотя ему и самому было смешно за эту жалкую и глупую надежду, но ему хотелось уцепиться за что угодно. — Ведь там за тобой будут наблюдать. — Им не надо резать мне глотку, чтобы убить. Есть много способов убийства так, что подозрения ни на кого не падут, — Саске покачал головой. — Ты же сам прекрасно понимаешь, что если эти люди что-то решили, они не успокоятся, пока не добьются своего. Они убили бы меня тогда, а потом тебя, и сказали бы, что это мы убили друг друга. Наверное, так оно и было бы. Итачи опустил глаза. С этими словами в его груди что-то остро, нестерпимо кольнуло, сжалось и окончательно оторвалось. — Я бы сделал все, чтобы они оставили тебя в покое. Чтобы ни с кем больше не повторилось то, что случилось с тобой и со всеми нами. Я бы сделал все, Саске, я бы сделал все ради этого, что угодно, Саске. Что угодно, — со сдавленным шепотом вдруг вырвалось у Итачи, как будто он не желал говорить этого вслух, не желал даже знать это сам, но это была еще одна правда, которую его разум не желал признавать. Все еще не убирая руку от своего младшего брата, Итачи смотрел в его лицо и ощущал себя в безысходности, в безнадежности, в отчаянии — в таком, в каком не был никогда. Он так устал, они все устали, но этому нет конца и края, эта история не первая и не последняя, и ни одну из них нельзя остановить, пока она не обернется окончательной трагедией — в их мире все решается лишь через кровь и трагедии, так заведено сотнями лет. И здесь все закончится трагедией, сомнений нет. Глаза Саске темным прохладным блеском мерцали из-под запястья его брата и внимательно смотрели в лицо напротив. С его губ постепенно исчезала улыбка, и вдруг Саске серьезно и глухо сказал: — Ты ничего не сделаешь. Решит все жизнь. Либо погибну я, либо погибнут они. По-другому это никак не прекратится. Итачи, приоткрыв было рот, внезапно замер после этих слов, во все глаза смотря на своего младшего брата. Его рука все еще была зарыта в его теплые темные волосы. Она все еще касалась лба, и из-под ладони все еще мерцали черным блеском внимательные и немного прохладные глаза. Итачи все смотрел в них, и та безнадежная и отчаянная мысль о крови и трагедиях, которая внезапно оглушила его, смешалась со словами Саске, с его глазами, теплом, запахом, с ударами сердца самого Итачи, с его воспоминаниями, горечью, отчаянием, своим собственным сумасшествием, у которого, как внезапно с ужасом понял Итачи, на самом деле нет дна, — и вдруг все это, эта мысль обрели яркие, реальные и четкие черты, наполнились настоящими цветами и глубокими оттенками. Из случайной и отчаянной эта мысль превратилась в настоящую и материальную, но она пока была еще настолько неожиданной и простой, что в нее не верилось. В нее совсем не верилось. Не верилось, что ее невозможно было понять и принять раньше, хотя она всегда была рядом, почти перед глазами. Но она была той, которую Итачи ждал всегда. Неосознанно, не желая принимать и думать об этом. Но все равно он ее ждал каждый день с восемнадцатого июня, надеясь на что-нибудь, что разрешит все раз и навсегда. И она пришла. Все-таки пришла — простая и ужасная из-за своей простоты. Она была как озарение, как глоток воздуха, как принятие, как полное и глубокое понимание всего, как наконец-то то самое, что тоже стало неизбежным с восемнадцатого июня. Итачи туго сглотнул, ощущая, как спирает его грудь. Он медленно вдохнул воздух, медленно и неслышно выдохнул и наконец-то ощутил, насколько спокоен и уверен. Да, теперь он знал, что ему делать дальше. Знал, что всегда был тем, кто может и должен что-то сделать. Он нашел выход. Наконец-то нашел. И это чувство несло с собой настолько ошеломительное облегчение, что от него было больно дышать. Саске невольно нахмурился, вглядываясь в замершее лицо брата, чьи глаза почти прожигали его, пригвождали к месту. Он отчетливо уловил ту странную тень, что легла на его лицо, но не мог понять, что она значит. — Брат? — настороженно позвал Саске. Тот еще несколько секунд молча всматривался в его лицо, думая о чем-то. И когда Саске, которому никогда не нравилось это молчаливое обдумывание чего-либо, уже хотел привстать, Итачи вдруг покачал головой. — Ложись спать, — неожиданно твердо и почти приказным тоном сказал он, ловя на себе изумленный взгляд брата, не понимающего такую перемену в его лице, голосе и настроении. — Нам надо выспаться. Завтра днем будем собираться, вечером я провожу тебя до окраины. — Все в порядке? — все еще хмурясь, спросил Саске. Нет-нет, ему не показалось. Что-то было не так. Что-то было не так, и он это ощущал очень ясно и четко — он хорошо знал решительный холод в словах и глазах своего брата, это был именно он, а он никогда не появляется просто так, и над ним у Саске нет и никогда не будет власти. — Да, — Итачи наконец-то убрал свою руку, отворачиваясь, чтобы убрать плащ и принадлежности для шитья. А потом снова повернулся. — Ложись. Саске пристально оглядел брата, но все же промолчал. Возможно, ему просто показалось. Возможно, его слова убили в Итачи какую-либо надежду на лучшее. Возможно, он просто уговаривал себя во всех этих вещах. Возможно… Возможно… Но Итачи коснулся его губ своими, слепо нашаривая рукой лампу и выключая свет. — Спи, — шепотом снова повторил он в уже кромешной тьме, обрывая мысли своего брата, а Саске, зачарованному тихим голосом, обжегшим его губы, оставалось только кивнуть. Действительно. Действительно, что Итачи может взбрести в голову? Ничего. Ничего, чего следовало бы опасаться. Это же Итачи. Рассудительный, неимпульсивный, хладнокровный Итачи, который очень долго и тщательно взвешивает все свои решения. Поэтому что он мог сейчас решить? Ничего же? Саске хотелось думать, что ничего. — Ты уделишь мне немного своего времени завтра? Я хочу провести этот последний день с тобой. В последний раз. Ты обещаешь мне это? — вдруг спросил он, в темноте наблюдая за тем, как Итачи ложится с ним рядом. — Посмотрим, — уклончиво и по-прежнему сдержанно-прохладно ответил тот. — Спи. — Другого раза не будет, — прошептал Саске. — Спи, — в четвертый раз повторил Итачи, и больше он не сказал ни слова.