Восемнадцатое июня

После второго раза тщательного обследования своих карманов Шикамару окончательно убедился, что забыл зажигалку. Подняв голову и оглядев пустую утреннюю улицу, Шикамару прищурился на неяркое солнце, заливающее улицы, и приметил на горизонте плотную дымку облаков. Наверное, к вечеру погода совсем испортится. Или нет. Или черт знает что еще, но главное, что портило настроение, это то, что зажигалка осталась в номере. — Черт, — сплюнул Шикамару, засунув руки в глубокие карманы униформы и отправляясь обратно. В тишине раннего утра его сандалии глухо отстукивали по грунтовой дороге — привычный, приятный стук. Шикамару обнаружил, что у него закончились сигареты, еще вчера вечером, но ему было слишком лень одеваться и выходить на темную и холодную улицу, которую к ночи заполнял плотный туман. На самом деле его самого раздражала эта идиотская зависимость, как зараза передавшаяся ему от Асумы. Вместо того чтобы заставить его сожрать пачку сигарет вместе с упаковкой, Асума, увидев, что Шикамару в шестнадцать лет курит в одиночестве на тренировочной площадке, прячась как юнец, коим и был, по-товарищески подсел рядом с ним и тоже закурил. В солидарном молчании они курили около минуты, смотря куда-то вдаль, потом Асума достал еще две сигареты, они снова выкурили их, и он признал в своем ученике настоящего мужчину. Но лучше бы он заставил его сожрать эти сигареты. Потому что теперь Шикамару весь пропах ими с головы до ног. А еще вынужден был ходить за ними и обнаруживать пустую пачку, уже лежа в постели. А еще вынужден был курить и каждый раз бить себя по рукам за то, что, выкурив одну, достает следом вторую. Блять, настоящее дерьмо. А еще большее дерьмо, что он забыл свою зажигалку в комнате. И ему придется подняться за ней, забрать, снова выйти на улицу, чтобы покурить, потому что Наруто вчера встал на дыбы из-за того, что дымом пропахла вся их комната. Вообще-то он прав, мрачно думал Шикамару, поднимаясь по деревянной лестнице к ним в номер. Его и самого заебала эта вонь. Но закурить через пять минут ему это не помешает. Только лучше бы тогда на тренировочной площадке он сожрал всю пачку. Когда Шикамару открыл дверь в номер, Наруто и Какаши сидели за чайным столиком, завтракая, и о чем-то переговаривались. О чем, Шикамару не успел понять, потому что они как два заговорщика замолчали сразу же, как только он зашел, и одновременно обернулись к нему. Да, впрочем, какая разница, что они обсуждают, слушать одно и то же уже нет сил и желания. О чем им говорить? О придурке Саске? О его брате? О трупе Сая, который они отдали на хранение в местный госпиталь до тех пор, пока не прибудет вызванный ими отряд? О том, получила ли их письмо госпожа Цунаде и сколько столов разбила после этого? О чем-то в этом роде. Повестка дня у них одна который месяц. Вряд ли они решили порассуждать на тему того, какие сигареты купил Шикамару в этот раз — к слову, со вкусом чего-то там, если интересно знать, — и что заставило его забыть зажигалку на столе. — Уже вернулся? — спросил Какаши. Он сидел в синей униформе без жилета и без протектора, поэтому с мерцающим шаринганом и растрепанными волосами Какаши выглядел очень непривычно и почти по-домашнему. Как и Наруто, пьющий какао и заедающий его тостами, перепачкавшись в зубной пасте, которую забыл стереть с левой щеки. Шикамару подошел к столу и взял зажигалку. — Надо покурить, — коротко бросил он, снова собираясь уйти, но на пороге его опять остановили. — Десять минут назад мы получили свиток из Скрытого Листа. Паккун постарался, — сказал Какаши, а Наруто поднял этот самый свиток, помахивая им. Шикамару, обернувшись, внимательно посмотрел на каждого из них. — И? — поинтересовался он. — Приказано возвращаться как можно скорее. С Саске или без, — Какаши скрестил руки на груди и прямо взглянул на Шикамару. — Мы не можем больше ждать Итачи. Наруто все еще молчал, выжидающе смотря на Шикамару. Он вообще был молчалив со вчерашнего утра, если не сказать больше — подавлен, разозлен и растерян. Он не болтал попусту, как делал это обычно, не нес очередную чушь, не смеялся, не шутил, не пытался кого-то в чем-то убедить и не рвался на поиски Итачи или Саске. Наруто что-то беспокоило все это время, и он переживал это беспокойство в себе, молча и упрямо. А может, никакого беспокойства и не было. Были лишь обида и усталость. Даже не на Саске, черт с ним, а на Итачи. Шикамару не обманешь. Он слишком хорошо знает Наруто, чтобы не понимать его чувства, мысли и переживания. Его слишком задело то, что Итачи скрыл от них, что видел своего брата, что нашел его. Он не сказал никому, даже ему, Наруто, а ведь тот бы обязательно сообщил Итачи, если бы случайно издалека заметил кого-то хоть чуть-чуть похожего на Саске. Ведь он бы не скрыл. Не скрыл, потому что понимал, как Итачи важно все, что происходит. Наруто тоже было это очень важно, особенно сейчас, после всех этих историй с Саем. И ему было обидно, досадно и даже зло за то, что Итачи так поступил с ними, с ним. Шикамару даже мог бы назвать это ревностью, но не той, которая бывает по отношению к любимым или даже к друзьям. Это другая ревность. Это ревность за то, что об него почти вытерли ноги те, кто знал, как ему важно все, что происходит. Наруто отойдет через день-два, обязательно отойдет и забудет. Он добродушный и незлопамятный. Он даже сможет все понять, стоит Итачи объяснить свое поведение. Но сейчас ему неприятно и гадко. И он не желает об этом говорить, потому что сам стыдится того, что ощущает. А Шикамару в свою очередь не станет лишний раз лезть к нему в душу: им всем надо быть милосердными друг к другу. — Но госпожа Цунаде не сказала же возвращаться без Итачи. Он нам нужен, — тем временем возразил Шикамару, снова переводя взгляд на Какаши. — Разумеется, — сухо согласился тот. — Но мы больше не можем ждать. Или сколько еще ты предлагаешь сидеть сложа руки? Шикамару не выдержал и раздраженно вздохнул. — Не надо злить Саске, я же сказал: мы спугнем их обоих, — устало процедил он сквозь зубы. — Подождем еще день, а потом найдем. Я уверен, что они еще тут. Мы найдем их с помощью собак меньше чем за час. Это же не город, а деревня в десять улиц. Есть еще, что обсудить? — Нет, — отчеканил Какаши: он был в отвратительном настроении. Наруто тоже промолчал, но его глаза, опустившиеся к столу с завтраком, были пустыми и холодными. А Шикамару наконец-то закрыл за собой дверь, снова спускаясь по лестнице и выходя на улицу. Ах, как на ней хорошо пахло — осенним ветром и осенними горькими цветами. Закуривая, Шикамару — в первую очередь наслаждался запахом сигарет — думал о том, что Наруто чертовски дерьмово, и никто тому не поможет. Что он на самом деле готов хоть сейчас встать и отправиться за Итачи и Саске, но не потому, что хочет завершить их миссию. Он просто посмотрел бы в их глаза и сказал бы, что они — гребаные сволочи. А Шикамару добавил бы, что от них одни проблемы. Черт. Вот черт, блять, кисло думал он, флегматично куря и смотря в небо, все скорее затягивающееся белой дымкой. *** Пятнадцатое сентября Итачи запомнил одним из самых болезненных и неповторимых дней в своей жизни. День, когда он позволил Саске окончательно перевезти его через прежнего себя. Еще неделю назад ему это казалось немыслимым, еще пару дней назад ему казалось это безумством. Но пятнадцатого сентября Итачи оставил последнее, что делало его двойственным — последний и главный страх-слабость своей жизни. И это была не Коноха. Пятнадцатого сентября, после девяноста одного дня с восемнадцатого июня его болезненное перерождение завершилось, и у него отпало малейшее сомнение по поводу того, что теперь делать и как завершить эту долгую, странную и мучительную историю. А еще пропал тот страх, что делал его по-настоящему слабым всю его жизнь. Настроение у них обоих с самого утра было паршивым. Вернее, паршивым оно было у Саске и по вине Итачи. А у последнего оно испортилось из-за напряженной угрюмости его младшего брата, которая его всегда угнетала и расстраивала. Замкнутый круг, как и всегда. Пока Саске смазывал мазью свою рану на груди, Итачи взглянул на наручные часы, лежавшие рядом с ним: они показывали почти три. Прошло уже восемь часов этого дня, и если еще утром казалось, что дальше будет легче, сейчас становилось ясно — не будет. Дальше будет только труднее. Особенно если Саске не прекратит сидеть с таким выражением лица: холодным, гордым и непроницаемым. В общем-то, обычное выражение лица для него. Но не сейчас — сейчас оно выглядело и было неестественным. Оно казалось задетым. Наверное, из-за того, что Итачи не выполнил его просьбы о том, чтобы провести весь день вместе — вместе, как это понимал Саске. Но он и не давал никакого обещания. — Выйдем в девять, когда полностью стемнеет, — сказал тем временем Итачи, смотря в лицо своего брата. — В восемь поедим и начнем собираться. Часа нам должно хватить. Сейчас нужно подготовить оружие и вещи. До восьми времени в обрез. — Да, — неопределенно кинул Саске: он был полностью поглощен обработкой ранения и слушал вполуха, а может, только делал вид, что не слушает. Потому что был зол на своего брата, и тот это знал, но упорно продолжал делать вид, что его это не волнует. С Саске можно только так. Он сразу заметит, если ты дашь слабину, и ударит по ней со всей силы, а противостоять ему очень сложно в этот момент. С ним надо быть жестким и твердым. Держать его самого и его эмоции в узде. Не позволять себе ни малейшей жалости — это Итачи и делал всю жизнь и до сегодняшнего дня справлялся. Но у него уже постепенно кончались силы делать это, не только сегодня, а вообще. Саске брал его другим оружием: измором, раздражением, надеждой на снисходительность и полной властью над его братским сердцем — как и обычно, как и делал это всю свою жизнь. Только раньше он был маленьким братом, а сейчас — сильным взрослым братом. Они снова сидели на постели как вчера, только уже почти лицом друг к другу: Итачи, согнув ноги в коленях, терпеливо ждал, когда Саске закончит и отдаст ему мазь, чтобы смазать мозоли на ступнях, а тот сидел боком в его ногах с холодным и мрачным видом. Сначала это утомляло. Итачи всегда утомляло, когда его брат раздражался. Он считал это детским поведением. Когда утомление достигало своего порога, раздражаться уже начинал сам Итачи, потому что его терпение постепенно кончалось. Он резко осаживал Саске и отправлял его в другую комнату, позволяя подойти к нему только тогда, когда тот уже успокоится и будет готов разговаривать и вести себя нормально. Сегодня Итачи мог поступить бы так же. Но внезапно он понял, что это уже не в его власти. Брат уже не в его власти. Наконец, Саске закончил, приклеив к ране пластырь. После этого он быстро натянул на себя растянутую водолазку. — Ты должен быть осторожен, — назидательно продолжал Итачи, протягивая руку за мазью. — Будь начеку каждую секунду и всегда следи за тем, что происходит в нашей деревне и в других странах, это важно. — Да-да, — все тем же натянутым голосом небрежно отозвался Саске, раздраженно встряхивая головой и поправляя взъерошенные и спутанные волосы. Он весь сегодняшний день был нервным и взвинченным, и Итачи постепенно начинал все сильнее уставать от его дурного настроения. Беспокойным должен быть только он после того, как не спал всю сегодняшнюю ночь, раз за разом обдумывая ту мысль, что пришла к нему вчера перед сном. Но сегодня утром, встав с постели, Итачи обнаружил себя спокойным, решительным, уверенным, понял, что сможет все и что это будет правильно со стороны не только как старшего брата, но и как шиноби, и теперь хотел обратиться к Наруто. Об этом он хотел думать весь сегодняшний день. У него было мало времени, поэтому до того, как обратиться к Наруто, ему нужно было определиться со своими действиями самому, а для этого нужно было собрать все свое хладнокровие и самообладание. Но Саске с утра не давал ему это сделать — и это он еще злится? — Куда ты теперь пойдешь? Есть идеи? — продолжал расспрашивать Итачи, все еще держа руку протянутой. — Не знаю, какая разница. Здесь множество городов и деревень, куда ни плюнь, — Саске, наконец, повернул голову и приподнял бровь, увидев протянутую руку. — Что? — Мазь, — напомнил Итачи, и Саске снова взглянул на баночку, которую все еще держал в руках. Он посмотрел на нее так, как будто она только что каким-то неведомым ему образом появилась в ладони, а потом молча взял ногу брата и положил ее себе на колени. — Я сам, — резко сказал Саске, снова открывая баночку и черпая пальцами прохладную мазь. Итачи дернул было ногу обратно, но чужая рука намертво вцепилась в него. Он обреченно вздохнул и откинулся назад, опираясь на локти. Ладно. Хорошо. Пусть, если Саске так хочется. Пусть, он настойчив и чертовски упрям, невероятно упрям, и эта настойчивость только растет в нем из года в год. Если Итачи сейчас откажет ему хотя бы в этом, то тот точно взорвется. А это будет еще более невыносимо, чем его задетое ледяное выражение лица. Да, он берет измором в прямом смысле слова. Саске с самого утра был странным. Итачи заметил это, когда брат пришел к нему в ванную, пока он умывался, и аккуратно собрал его рассыпающиеся волосы, завязывая их в хвост. Потом он стоял рядом все то время, пока его старший брат вытирал полотенцем лицо и руки. Но Итачи обратил внимание на глаза Саске только тогда, когда пальцы того коснулись обнаженного плеча старшего брата. Эти глаза просили нагнуться к ним и заглянуть в них поближе. Они просили пойти за ними и сесть на все еще разобранную постель. Они просили о внимании, просили забыть о том, где они, и кто они. Они просили этого весь день, каждым случайным и неслучайным прикосновением, говорили, что это последний раз, когда они рядом, когда они могут делать все, что хотят, что они должны посвятить последние часы друг другу, а не сборам и мыслям об одном и том же. Итачи мог поклясться, что в его груди что-то дрогнуло, когда он увидел эти глаза. Он был бесстрастен все утро, но стоило Саске заглянуть в его лицо и коснуться его, как в Итачи что-то задрожало, и он забыл, что секунду назад был холоден как лед. Прежде такого с ним не случалось. Он всегда был старшим братом, способным держать себя в руках. Он всегда умел сдерживать порывы Саске, его эмоции и силы своими собственными силой, выдержкой и характером. Но сегодня Итачи с изумлением обнаружил, что уже не способен делать этого. Его контроль и безграничная, холодная власть над братом уже давно и навсегда потеряны. Очень давно, раз Саске одним взглядом и прикосновением способен заставить его забыть обо всем, задрожать и потерять голову от их общего сумасшествия. И это просто ужасно. Ужасно. Но еще ужаснее, что Саске об этом прекрасно известно — Итачи видел это по его глазам, и они говорили, что он давно в руках своего младшего брата. Что это Саске обрел власть и контроль над ним, что Итачи принадлежит только ему, и так будет уже всегда. Поэтому, невозмутимо оставив полотенце в ванной и рядом с ним удивленного брата, Итачи сбежал, как бежал от своей слабости к Саске всегда. Однако спустя полдня бегства он понимал, что все это давно бесполезно: он целиком и полностью в чужих руках, и эти руки уже манипулируют им, а не он — ими, как это было всегда. Саске не ребенок, его не так просто сбить с толку и заставить развернуться и уйти, отступить. Теперь он невероятно упрямый, самоуверенный, сильный, он давно стал сильнее, чем Итачи. А еще он знает главную тайну своего старшего брата, его ахиллесовую пяту — и давит на нее, почти не затрудняя себя тем. А Итачи медленно отступает, шаг за шагом — он тоже уже давно не тот взрослый старший брат, способный с легкостью отшвырнуть от себя младшего брата щелчком по лбу. Он давно потерял контроль над Саске, силу управлять им, но заметил это слишком поздно — только сейчас. — Ты должен знать, что ты будешь делать дальше, а не идти наугад неизвестно куда, — все еще сухо говорил Итачи, пока Саске тщательно смазывал каждую его мозоль. Его пальцы двигались настойчиво и уверенно — как всегда. На сей раз он был по-настоящему с головой в этом процессе. — И… — Хватит уже, — вдруг отрезал Саске, поднимая голову. Его голос был ледяным и острым. — Я все знаю лучше тебя. Я живу так уже два месяца. Прекрати поучать меня как ребенка. Итачи замолчал, но все еще смотрел на младшего брата назидательно и серьезно. Он делал это из последних сил, почти на автомате. Они должны сейчас, в этот день, не заниматься любовью, как хочет этого Саске — естественно, именно этого он хочет с самого утра, об этом он говорил вчера перед сном, этого он хочет, а не сборов и прочего, что считает глупостью, а Итачи — идиотом, не понимающим ни черта; этого хочет его сердце, оно хочет потешить себя иллюзией перед разлукой, еще чуть-чуть потянуть время, еще чуть-чуть побыть вместе, — но сейчас они должны обсуждать то, как Саске жить дальше, потому что сегодня последний раз, когда Итачи может это делать, потом у него начнется иная жизнь. А Саске только раздраженно вздыхает и отворачивается. — Лучше скажи, что ты надумал делать, когда вернешься домой, — уже мягче попросил он. — Ты ведь что-то надумал вчера вечером после нашего разговора? Я это заметил. — Ничего, — отозвался Итачи. — И все же? — Узнаешь потом, — в свою очередь отрезал Итачи. — Это не твое дело. Саске только фыркнул. Как будто бы окончательно смирился. А Итачи подавил вздох, но уже мягче смотря в лицо своего брата. Хорошо. Хорошо. Он тоже уже давно не каменный. Сложно оставаться таким, когда ты настолько безрассудно отдался своему безумию, что чужие руки управляют тобой так, как они того хотят. Итачи все понимает. Понимает, что Саске уже не ребенок, и что они уже давно равны, и что должен был давно дать ему волю и прекратить пытаться взять в руки его жизнь и судьбу. Саске вырос, и Саске нужен он — его старший брат. Итачи это понимает, но поэтому ему так странно и почти страшно. Пальцы Саске продолжали втирать мазь в кожу твердыми, глубокими, сильными движениями. Итачи смотрел на брата из-под ресниц и знал, что Саске чувствует это, но не показывает того. Он смотрел не просто так — он впервые пытался изучить и запомнить каждую черту лица своего младшего брата. Итачи никогда не делал этого, а вот Саске — да. Он часто украдкой смотрел на него, когда они еще жили вместе в Конохе, а тот делал вид, что не замечает, и не придавал значения этим взглядам. А теперь Итачи разглядывает лицо Саске с мыслью, что он нескоро увидит его. Очень нескоро — Итачи-то это знает. Он сам будет тем, кто в этом виноват. А если даже увидит, это лицо уже будет не тем. Все будет не тем. Пальцы скользнули чуть выше, обхватив щиколотку, и губы Итачи дрогнули в едва заметной улыбке-судороге: он вспомнил о том, как представлял пальцы Саске на своих ногах тогда в ванной. Теперь они действительно касаются его, и они именно такие, какими он их представлял. Саске не сдается — он просто ждет. Он уже восемь часов терпеливо и упорно ждет Итачи, ведь он ждал почти всю жизнь, подождать пару часов — это такая мелочь. Саске знает, что брат — его, а тот больше не может рядом с ним быть твердым и жестоким до конца. Не может, но боится. Это глупо отрицать — Итачи всегда боялся той самой беспомощности, что он испытывал, едва попадал под влияние Саске. Да, стоило попасть под один его взгляд, и решимость Итачи начинала колебаться — так было всегда, но раньше маленький брат был маленьким и слабым, и раньше ему не угрожала гибель, а сейчас он способен заставить Итачи убивать своих же шиноби ради него — нет, это невероятно абсолютная власть, пугающая и завораживающая. Да, Итачи всегда боялся того чувства, что связывало его по рукам и ногам, когда он чуть-чуть уступал Саске. Из-за этого чувства он всегда терял контроль над ситуацией — над братом, и тот мгновенно перехватывал все в свои руки, а Итачи к тому не привык. Да, ему сложно осознать то, что Саске, его маленький брат, которому нужны были защита и покровительство, вырос, и теперь они равные, теперь Итачи ничего не может: ни остановить его, ни уговорить, ни сдержать. А стоит дать Саске почувствовать себя главным, как он сам возьмет все в свои руки, особенно сердце своего старшего брата, которое как ничто слабо и беззащитно перед ним. Поэтому Итачи ему никогда не уступал. Раньше неосознанно, защищаясь от Саске, как мог, чтобы только его не поглотили эти проклятье и одержимость, которые разрушат все, как разрушили сейчас. А теперь, все эти восемь часов сегодня, намеренно не уступал. В Итачи до сих пор боролись два чувства — желание сдаться и страх сдаться, страх потерять последнее, что у него было — маску непреклонного старшего брата, что было его единственным пристанищем от Саске. После этого они уже не будут старшим и младшим братьями. Они будут просто братьями, а Итачи пугало это странное равенство. Саске уже растоптал Коноху в его сердце, и Итачи ничего не оставалось, как принять это. А теперь он хочет размазать по стенке последнее, за что держалась гордость его брата. Если это случится, у Итачи больше не будет ничего — что он всегда и боялся. Он сдастся в плен силе своего младшего брата. Он будет принадлежать только ей и будет жить только ей — чего Итачи боялся еще больше. Что может принести это полное сумасшествие? Эта жизнь друг другом и только друг ради друга? Да, Итачи всегда боялся любить Саске слишком сильно, он знал, что тогда брат отнимет у него все остальное. Но все равно тот это сделал — незаметно и осторожно отнял все, не оставив ничего, кроме себя. А Итачи все равно не смог любить его хоть немного меньше. Настолько немного, чтобы не позволять Саске овладевать им. В Саске всегда была скрыта чудовищная потусторонняя сила — не та, что у любого шиноби. Эта сила была черным огнем, и Итачи сейчас думал о том, что, возможно, только он один может видеть и ощущать его. Может, этот черный огонь горит только для него. Но он завораживал, как и мангекье шаринган; что-то внутри Итачи почти трепетало перед черным огнем и особенно ярко перед осознанием, что он принадлежит его младшему брату — его собственной крови, которая давно превзошла его и теперь пытается совсем сломить. Господи. Они действительно больны. И он действительно отвратительный старший брат, если в итоге поддался вместо того, чтобы не позволять ни малейшей жалости. Ведь он выдерживал это испытание всю жизнь. А теперь понял, что это его-то сердцем управляли всегда, как хотели, и лишь дарили иллюзию того, что это не так. Разве другой старший брат сидел бы сейчас вот так? Разве другой старший брат не сказал бы Саске прямо: «Нет»? Сказал бы. Итачи тоже должен был сказать это еще очень давно, еще в детстве. Громко и четко. Сказать, что никакого безумия между ними не будет и быть не может. Но вместо этого он говорит, что говорил и всегда: — Что ты хочешь от меня? Что тебя беспокоит? Зачем он это каждый раз говорит? Зачем он это каждый раз делает? Зачем он связывает руки себе и развязывает руки тому ребенку, кто был единственным, имеющим над ним власть? Наверное, потому, что вопреки своему страху больше Итачи не может не признавать Саске и его силу. Раньше мог. Много лет мог. Он был жесток много лет. Он был силен много лет. Но с восемнадцатого июня он уже не в силах делать этого. Он окончательно сошел с ума. Восемнадцатого июня прежний он лишился здравого рассудка, приютив брата у себя. Брата, который превзошел его и подчинил себе. Пальцы Саске застыли на его щиколотке, а он сам поднял глаза. — Беспокоит? Что меня может беспокоить? Я не люблю говорить очевидные вещи, — сказал Саске, проигнорировав первый вопрос. Итачи криво усмехнулся. «А как ты сбегал из Скрытого Листа? Кажется, тогда ты не был таким сентиментальным, тебя ничто не могло остановить, даже если бы мы все встали на колени», — хотел сказать он, но не успел: в этот момент Саске резко, неожиданно приподнял его ногу за щиколотку и поцеловал ее в голень. Итачи показалось, что в этот момент черный огонь по-настоящему коснулся его и обжег кожу. Иначе он бы так не вздрогнул, как от боли или обжигающей близости жара, а Саске не взглянул бы на него с удивлением, медленно отпуская его ногу обратно к себе на колени. Они молча смотрели друг на друга почти минуту. Но только Итачи знал, что Саске, чего бы он ни искал, ничего не сможет прочитать по его бесстрастному, всегда прохладному и сдержанному выражению лица. — Тебе нравится, когда я касаюсь твоих ног, — вдруг сказал тот, не отрывая от старшего брата своих глаз. Значит, Саске все-таки напал первым. Как и всегда. Саске не любил обороняться, он всегда нападал и всегда умел находить слабые места — отличный, первоклассный шиноби, между прочим. Чем ему ответить? Какой техникой? Каким приемом? Каким оружием отбросить его от себя? Как потушить его черный огонь? Запечатать? Наложить технику? Наложить иллюзию? Нет, уже ничего не сделаешь. Потому что Итачи опоздал. Безнадежно опоздал на три месяца. На всю жизнь, еще в тот день, когда стал старшим братом. Шиноби должен решать мгновенно и видеть возможный исход ситуации, а пока он думал, сомневался и не мог ничего разглядеть из-за собственной слепоты и страха признать, кто он на самом деле и что в нем, Саске — сильный, чтобы признать себя и свои слабости — снова напал первым: наклонился, обжигая дыханием чужую кожу, поцеловал косточку на щиколотке, поднялся выше, еще выше, выше, выше, проложил краткую цепочку по голени и остановился уже на твердом колене, где начинался шов подвернутых штанов. — Тебе нравится, — прошептал Саске. Он как будто смаковал эти слова на своем языке, пробовал их на вкус, наслаждался ими и тем, как они звучат. Как будто пытался поверить в них и что-то понять для самого себя. Но Итачи подтянул ногу к себе. — Перестань, — сухо попросил он. Но Саске, разумеется, не перестал, ему-то было все равно, как и всегда. Он шел к своей цели терпеливо, настойчиво, по головам и давно знал, кто прав во всем. Если он решил, что уйдет из Конохи, значит, уйдет. Если он решил, что брат будет его, значит, так и будет. Если он сказал вчера, что хочет быть с Итачи, он сделает для этого все. Поэтому Саске смело двинулся вперед, скользнув между колен своего брата, нагнулся и дотянулся до его губ своими, крепко целуя их. Итачи едва удержался на локтях под тяжестью чужого тела, но его голову вовремя схватили под затылок прохладные пальцы, впиваясь в кожу и волосы. Саске целовал медленно, тягуче, сильно, но при этом спокойно и трезво, не так, как раньше. Это был не просто поцелуй. Это был поцелуй-ответ. Поцелуй-признание. Поцелуй-просьба-о-добровольной-сдаче. Поцелуй-знание. Поцелуй-восхищение-его-силой. А еще его поцелуй говорил об отчаянии и тоске, которая сжирала его с момента, когда он проснулся и понял, что-то драгоценное время, которое он провел с братом так, как хотел всегда, закончилось. Все заканчивается рано или поздно, и они это знали. Они оба все всегда знали с самого начала. Но это не помешало им обоим сдаться своему сумасшествию. — Саске, перестань, — еще раз попросил Итачи — боже, теперь все, что он мог, это лишь просить, — когда они разорвали поцелуй. Их губы были мокрыми, особенно у Саске: Итачи ощутил это, когда они прижались к его шее. — Я всегда готов остановиться, ты меня надрессировал за столько лет. Но это твоя нога вздрагивает от того, что я касаюсь ее пальцами. Твоя нога хочет, чтобы я ее касался, — четко прошептал Саске, медленно и тяжело касаясь чужой кожи: он как будто скользил по ней своими губами, избегая целовать по-настоящему, и только мягко и приглушенно дышал на ухо Итачи. — Когда я снова увижу тебя? Через месяц? Через десять лет? Никогда? Я не хочу весь день прособираться, как будто ничего не было. Мы не просто братья. Сегодня последний день. Ты разрешишь мне? — Ты смеешься, — невольно улыбнулся Итачи, когда Саске снова посмотрел в его лицо, приподнявшись. — У нас нет времени. Нам надо собираться. — Я не займу много времени, — все еще спокойно настаивал на своем Саске, хотя он не выглядел так, словно сгорает от желания. Наоборот, он был сдержан и невозмутим, он и правда выглядел так, словно готов был отступиться. Но его рука, соскользнув с затылка брата, уже незаметно опустилась вниз, к его штанам, залезая под их резинку как позавчера, и Итачи невольно напрягся от этого движения. — Не больше двадцати минут. Я никогда не занимал твоего времени. Хотя хотел, чтобы оно было только моим до последней секунды. О, черт. Черт. Он серьезно? Серьезно? — Ты безумец, — невольно выдавил Итачи, когда ощутил, как чужая рука опустилась и под его белье. — Да, — кивнул Саске, снова нагибаясь к его шее. — Да. И буду еще безумнее от того, что ты продолжишь меня держать на цепи как пса. Что оттолкнешь меня, как отталкивал всегда. Влажные губы снова коснулись Итачи, и тот только усмехнулся, бессильно покачав головой. А потом они, эти губы, резко оторвались от него, холодный воздух опалил шею, и Саске приподнялся. Итачи ожидал увидеть что угодно, но не его ясный, спокойный и абсолютно чистый взгляд. Брат даже дышал тихо, не так, как уже сам Итачи — едва сдерживая тяжесть и боль в груди при каждом глубоком вздохе. Саске смотрел очень спокойно и даже понимающе. Он как будто видел все, что было в его брате, как будто знал обо всем всегда и просил довериться, обещал, что все будет хорошо. Ведь он сам прошел через то же, сам не мог сдаться себе и принять себя, но принял, получил силу, получил мангекье, получил меня, начал новую жизнь, и теперь хочет помочь мне, подарить новую силу и дать что-то, ради чего я могу жить дальше, вдруг с изумлением понял Итачи. Он любит меня, и ему плохо от того, что он не может быть рядом со мной, и что я не даю ему последнее, что поможет нам окончательно понять друг друга — впервые в жизни. Разумеется, ему плохо. Ему всегда было тяжело расставаться и подолгу не видеться — Саске тщательно скрывал это, но ему было чертовски тяжело, досадно и зло от этого. Но сейчас они расстаются не на день-два. Не уходят на миссию, после которой вернутся в отчий дом. Не уходят на тренировку. Саске понимал, что будет дальше. Но еще яснее понимал это Итачи, потому что он-то прекрасно знал, что будет дальше, и сколько он еще не увидит своего брата. Брата, который сейчас просит поверить в него. Наконец-то поверить в него и его силы. Да, Саске уже не ребенок, вдруг подумал Итачи, смотря в прохладные и темные глаза Саске. Он взрослый и сильный. Он — мужчина, от чьей силы я прихожу в восхищение. Я вырастил в нем эту силу. Давно пора довериться ей. Давно пора сделать так, как хочет он. Как хочет моя единственная слабость. Моя любовь к нему. Как я хотел всю жизнь и не мог этого позволить себе, потому что боялся. Потому что я был шиноби, я был замкнут в этом кругу. Пора признать себя, я все равно потерял все, что было у меня. Я всегда иду наперекор своему брату, всегда настаиваю только на своем и держусь за это до последнего. Я не вижу его и не хочу видеть. Я не желаю видеть ту реальность, что он увидел и пытается мне показать, пытается спасти меня и дать новый свет моим глазам. Я боюсь его силы, сопротивляюсь и поэтому ничего не вижу. Я действительно держу его на цепи как пса. Действительно сдерживаю каждый его порыв ко мне и каждый свой — к нему. А потом удивляюсь, что он убивает отряд Анбу и бежит из деревни. Удивляюсь, что он желает меня, а не сборов в дорогу. Может, хватит? Может, как раз сегодня и хватит? Ведь я уже сошел с ума. Я сошел с ума еще тринадцатого сентября. Нет, восемнадцатого июня. Я отдал себя ему восемнадцатого июня, в день, когда кругом цвели жасмины и светило яркое летнее солнце. — Это не похоть, если ты так думаешь, — вдруг сказал Саске, как будто прочитав мысли своего брата. Его пальцы мягко, легко коснулись лица Итачи, его влажных губ, подбородка, скользя по ним так, будто они были стеклянными. И это прикосновение было успокаивающим. — Я не просто хочу тебя трахнуть. Я не для этого проснулся сегодня, если ты так думаешь. Я всего лишь хочу, чтобы ты знал, как я тебя люблю. Чтобы ты помнил об этом все то время, пока ты не увидишь меня. А ты не увидишь меня очень долго. Я это знаю. Я дам тебе сил жить дальше вопреки им всем. Я хочу любить тебя хотя бы один раз так, как мне хочется. Я уже не тот, кому нужно только твое внимание и улыбка. Я стал старше, и мне нужно больше. Я дал тебе позавчера возможность любить меня так, как ты хотел. Я тоже этого хочу. Я тоже хочу не бояться того, что ты уйдешь, и я уйду, а все вокруг будет таким же еще много лет. Два месяца как двадцать лет — ты тоже думал об этом, да? Ты мне разрешишь? Или мне остановиться? Итачи сдавленно улыбнулся. Ладно. Кого он обманывает? За что он держится, за пустоту? Он уже давно сделал свой выбор. Он уже давно понял, что из него получился ужасный старший брат. — С тобой невозможно, ты дьявольски упрям, — со вздохом сказал Итачи, ощущая чужие прохладные пальцы на своих губах. — Делай, что хочешь. — Не горячись, — усмехнулся Саске и грудью толкнул брата назад, заставляя его упасть на постель. Итачи пару раз моргнул, сглатывая и смотря в деревянный потолок. Теперь, когда он окончательно сдался, он ощутил, что словно опьянен. Давно опьянен, может быть, всю жизнь. Или с момента, когда взглянул в мангекье брата. Да, сейчас его поглотило оно — это самое непередаваемое чувство перед чужими кровавыми глазами, которое оглушало его. Но пусть так. Пусть так. Потому что ему это нравится. Пусть он будет проклят, но ему это нравится. Он отрицал это всю жизнь, но ему нравится то, что Саске — единственный, кто заставляет его ощущать себя человеком со слабостями. Саске навис над ним, его волосы мазнули по щеке Итачи как осколки льда. Медленным и спокойным движением он стянул красную резинку с волос своего брата — ту самую, которую он же утром и надел. Потом так же медленно и уверенно поднялся, его руки опять скользнули по животу Итачи, коснулись его штанов и спустили их, откладывая на пол. Сам Саске следом снял свою водолазку, встряхивая головой. — Зря надевал, — с неожиданной улыбкой прошептал он и нагнулся к Итачи. В движениях его младшего брата было что-то тягучее, почти липкое, тяжелое вместе с чем-то нервным, сдержанно-порывистым, с тем, от чего Итачи замирал, смея только смотреть на него и тихо дышать приоткрытым ртом — Саске был сейчас так прекрасен с холодом и черным пламенем в своих словах, в каждом движении своего мускула. Он был слишком взрослым, слишком сильным, и Итачи почти задыхался, когда эта сила обжигала его и сливалась с его собственной — его сила, сила его же крови, его же брата, его же плоти. Губы Саске сначала касались подбородка, затем опустились ниже — к шее, потом еще ниже — к ключице, груди, животу, потом Саске поцеловал его бедро, внутреннюю часть — прохладную и очень нежную. — Саске, — сипло вырвалось у Итачи. Он сам не знал, почему у него вырвалось имя его брата, но он должен был его произнести, должен был его услышать от самого себя же. Его голос был низким и хриплым, почти горловым. — Я помню, что у нас нет времени, — отозвался Саске. Он еще раз поцеловал бедро своего брата, там, где синели его вены — он знал, что Итачи это нравится, и это вызывало в нем почти детский восторг. Саске снова выпрямился, по-прежнему сидя между коленей своего брата — могли ли они представить, что когда-нибудь дойдут до такого? Не только сегодня, а вообще. Что будут заниматься любовью в какой-то грязной и дешевой гостинице на отшибе вшивого городка, пока их ищут и ждут. Пока за них переживают и волнуются, а они, как два преступника, тайком спрятались здесь. Этого не мог представить даже Саске. Облизывая сейчас свои пальцы, он не мог до сих пор поверить в то, что Итачи в его руках. Окончательно на этот раз. Бесповоротно. В тот раз он сдался самому себе. А сейчас — сейчас он сдался своему младшему брату. Тело Саске было горячим, когда он лег сверху, всей тяжестью вдавливая Итачи в простынь. А еще оно было родным, знакомым и своим, со всеми шрамами и порезами — Итачи узнавал его запах, его тепло, его мускулистость, почти завороженно смотря в глаза своего брата. Его взгляд не изменился даже тогда, когда мокрые пальцы Саске мазнули его по низу живота и потом по ягодицам. Итачи все смотрел на него зачарованным взглядом и не мог оторвать своих глаз. Это ведь его младший брат. Младший брат, которого он помнил с младенчества. Которого держал на руках. Который распахнул ему свои глаза, когда его принесли домой. Которого учил, которого отчитывал, которого защищал, из-за которого страдал и радовался, после смерти которого потеряет все. Его младший брат ему не просто брат, это все, что у него есть. И Итачи ему не просто брат. Он его любит. Саске его любит так же сильно, поэтому он… Ахх! Итачи приподнялся выше, зажмурившись и сминая под собой простынь и волосы, и ахнул, закусывая губу. Пальцы Саске толкнулись в него слишком сильно и несдержанно, почти с болью, и голова сползла к краю постели под их давлением. Итачи снова открыл глаза, всматриваясь в нависшее над собой лицо, в глаза, в которых отражался он сам. Саске выглядел чуть прохладным, сдержанным, но его приоткрытые дрожащие губы были признаком того, что он будет таким недолго. — Саске, — снова прошептал Итачи, смотря в глаза того и дыша в полог чужих волос, что накрыли его лицо. Он хорошо помнил эти волосы и мог узнать их из миллиона других. Он любил их. Любил, сколько себя помнил. Это же его младший брат. Его младший брат. Брат, ради которого он отдаст все. И он отдаст все. Совсем скоро. Саске ведь того даже не подозревает. Он не подозревает, что Итачи еще больше сумасшедший, чем он сам. Потому что только сумасшедший будет часто дышать от мысли, что простынь под ним сминается от того, что его растягивает его же младший брат. Только сумасшедший будет кусать губу от того, что вместо пальцев по его бедрам уже скользнул член его младшего брата — твердый, горячий и влажный от слюны. Только сумасшедший будет в восторге от того, что те сильные и крепкие руки, сейчас обхватывающее его ноги, принадлежат его младшему брату. О, Господи. Его крови и плоти. Его плоти, которая есть то единственное, что имеет над ним власть в этом мире. Его… Саске резко и размашисто толкнулся в него. Настолько резко и неожиданно, что голова Итачи упала с постели, повиснув вниз, а спутанные волосы рассыпались по полу, собирая своими концами пыль и грязь. Саске, выждав секунду, с усилием толкнулся снова. Уже медленно и не так страшно болезненно, но они — шиноби, они привыкли к боли. Снова толкнулся, размашисто и быстрее. Снова и снова. Снова и снова. Снова и снова. Теперь он уже не сдерживался. «О, боже. Боже. Мой младший брат спит со мной. Мой младший брат спит со мной. Мой младший брат, мой младший брат, мой родной младший брат», — повторял Итачи про себя как безумец, а его волосы вздрагивали при каждом толчке. — Что мы делаем, — прошептал он: комната в его полузакрытых глазах была кверху ногами, шея затекла, волосы все еще касались грязного пола, и касались они его все быстрее и судорожнее. Что мы делаем, почти с беззвучным смехом подумал Итачи, зарываясь пальцами в свои же волосы. Нет, он тяжело дышал не от того, что от движений Саске под ним дьявольски скрипела кровать. Не от того, что ему было больно. Не от того, что ему казалось, что он никогда в жизни не испытывал такого наслаждения, морального и физического. Не от того, что ему казалось, что он сойдет с ума от него. Сойдет, но не потому, что Саске сейчас наклонился над ним, скользя раскаленными пальцами по его ходящему кадыку. Он сойдет с ума от мысли, что его трахает его же младший брат. От понимания, что эта мысль приносит ему эйфорию. От понимания, что он всегда хотел того — чтобы Саске превзошел его и поверг в грязь и пыль. Рука Саске вдруг грубо схватила его за горло, едва ли не заставляя задохнуться. Итачи зажмурился, хрипло и сипло вздыхая широко раскрытым ртом. Боже, ах! — Я думал, что ты холоден как лед, — сдавленно прошептал Саске, и его бедра сильно, с хлопком ударились о бедра его брата. — Я думал, что никогда не смогу заставить тебя вздрагивать от прикосновения. Но ты еще более безумен, чем я. Ты еще более, — Саске сильнее сдавил его горло, толкаясь быстрее, так, что булькал и задыхался своими словами уже он сам, — ты еще более развязен, чем я. Ты постоянно обманываешь себя. Ты боишься признать то, что можешь безрассудно любить человека. Ты пытаешься убедить себя в том, у тебя есть высшие цели, хотя их нет. Ты бы с радостью манипулировал мною до конца жизни, потому что ты болен. Ты хочешь обладать властью надо мной, хотя прикрываешься тем, что делаешь это ради меня. Нет. Тебе нужна власть надо мной. Но я имею ее тоже над тобой. И ты боялся подпустить меня и признать меня, потому что боялся ощутить ее. Ощутить, что все, на чем ты строил свою жизнь, — самообман. Да, — усмехнулся Саске, до режущей боли надавливая большим пальцем на кадык своего брата, — да? Я прав же? Прав? — прохрипел Саске сорвавшимся голосом. — Да, — вырвалось у Итачи. Да, да, да, это все так! Он просто жалкий человек, который упивается своей зависимостью от брата, жалкий человек, который боится, что она поглотит его, жалкий человек, которому легче держать Саске на привязи и наслаждаться властью над ним, чем понять, какое он ничтожество на самом деле. — Черт! — выдохнул Саске и грубо схватил Итачи за запястье, которое хотел бы раздавить в кровь — оно не имеет права быть таким узким и ломким, не имеет права сводить его с ума! — рывком возвращая его на постель. Тот перевернулся на бок, волосы упали на его лицо спутанным комом. Итачи прерывисто дышал в простынь, когда его толкнули, переворачивая на живот. Мой младший брат. Мой младший брат. Мой Саске. Боже, черт! Он не мог поверить, что все это происходит с ним, что он может вот так лежать обнаженным на постели, что вот так его холод, сдержанность втопчут в грязь, схватят за запястье и горло; что его приподнимут за бедра, прижимая их к чужому твердому члену, а он не будет сопротивляться — нет, он будет вот так держаться руками за простынь, дышать в нее и в свои спутанные волосы и думать о том, что он, черт побери, хочет, чтобы Саске окончательно сломал его. Он должен это сделать, чтобы Итачи пришел в себя и принял себя. Саске вошел в него опять. Медленно, тягуче, до конца, полностью, придавливая собой к постели и ложась сверху сам. Он тяжело дышал и уже сдержаннее двигался, наслаждаясь каждой секундой, как будто желал прочувствовать ее вплоть до мельчайшей частицы. Его часто поднимающаяся твердая грудь почти касалась лопаток Итачи, их жар обжигал его, но Саске только кусал свои губы, входя вновь и вновь, вновь и вновь, вновь и вновь. — Черт, Итачи, — с бульканьем выдавил он, почти слепо нашаривая свободной рукой его волосы: другой он упирался в перевернутую постель. Его пальцы впились в этот густой и перепутанный комок волос и резко дернули его на себя. Итачи ахнул от боли и болезненно поморщился, невольно приподнимаясь на локтях. С его губ сорвался полувздох, низкий, бархатный, от которого кипела кровь. — Как я давно мечтал об этом, — прошептал Саске, грубо держась за его волосы, почти наматывая их на кулак, дергая их на себя, когда входил особенно глубоко и резко. Итачи откинул голову назад, и в этот момент его волосы потянули еще сильнее, одновременно входя в него до конца и замирая так. — Давно мечтал, — с дрожью прошептал Саске, не шевелясь, — чтобы ты был со мной настоящим. Сейчас ты настоящий. Итачи только сдавленно улыбнулся, нервно пошевелив распухшими, прокусанными губами. Он хотел что-то сказать, но не мог. За него говорил брат. Младший брат говорил те слова, которые вертелись у него на языке, он доставал эти слова из самого его нутра. — Я иногда тебя ненавижу, — продолжал Саске, внезапно отпуская волосы брата, и тот от неожиданности упал на постель прямо лицом в простынь, хрипло дыша в свои же волосы, вслед за ним упавшие каскадом на спину, лицо и плечи. Саске мягко нагнулся к нему, ложась на него полностью и нагибаясь над самым ухом. — Я иногда тебя безумно ненавижу за то, что я одержим тобой. За то, что я могу говорить все эти вещи тебе в лицо, только когда трахаю тебя или убиваю людей на твоих глазах. В другом случае ты не услышишь меня. Скажешь себе, что я не прав, а прав только ты. Я ненавижу тебя за то, что ты можешь понять простые вещи только тогда, когда мне приходится хватать тебя за волосы как девчонку. Итачи, — Саске обхватил его узкий подбородок рукой, рывком приподнял его голову и крепко поцеловал в скулу. Итачи ничего не видел сквозь свои спутанные волосы и ничего не понимал, кроме того, что Саске снова вгоняет в него клинок за клинком. Словесный клинок. — Итачи, Итачи, че-ерт бы тебя побрал, — снова прошептал Саске, отпуская его подбородок. Итачи опустился обратно, повернув голову в сторону. Он глубоко дышал в свои волосы — он теперь их долго не расчешет, — они были везде, а Саске медленно вышел из него, задержался на секунду и опять вошел. Итачи уже ни о чем не думал. Ничего не понимал. Ничего не желал видеть и слышать. Саске вбивал его в постель, напрочь потеряв голову, Итачи видел только то, как быстро и несдержанно вздрагивали его же длинные спутанные волосы перед лицом, чувствовал то, как ему сводит ноги и как трется о мнущуюся простынь его член. Потом за его волосы снова схватились, смяли их в кучу, прижимая его голову к постели, и толкнулись так, что Итачи прикусил свои же пальцы, давясь в беззвучном стоне. В этот момент он кончил, не в силах терпеть ни секунды больше. Вслед за ним, поняв это, прекратил сдерживаться и Саске: его сильные бедра часто и громко забились о брата, а потом замерли в судороге. Саске до крови прикусил губу, наконец хрипло выдыхая через рот, почти захлебываясь в странном звуке, что рвался из него. А потом, еще несколько раз спокойно и глубоко вздохнув, медленно опустился на своего замершего брата, выходя из него и целуя в основание мокрой шеи. Итачи дышал в постель, уткнувшись в нее носом. Зубы по-прежнему закусывали средний и указательный пальцы правой руки, а левая лежала на простыни, ухватившись за нее. Его тело продолжало как будто вибрировать, и он никак не мог прийти в себя. Даже позавчера он был не так пьян своим братом, что не мог пошевелиться, не мог восстановить дыхание, не мог стряхнуть с себя это оцепенение. Саске сломал его. Саске раздавил его. Итачи ничего не мог сделать, кроме как вымученно улыбаться этой мысли и тому, что его маленький брат стал очень сильным. Им можно гордиться, раз он размазал по грязи своего же собственного брата — неприступного и сильного. Он отобрал и безжалостно сжег в своем черном пламени все, что было у Итачи. Но дал взамен намного больше — он дал своему брату его же самого, настоящего. Саске все еще целовал его шею, сжимая своими пальцами его левую руку, а потом поцеловал лопатки. Саске всегда любил спину своего брата — белую, прямую, с осанкой, с острыми лопатками, в которые ему всегда хотелось вгрызться зубами, с прогнутой поясницей, с крепкими мышцами на боках и плечах. Он всегда любовался ею, даже когда Итачи был в одежде. Всегда хотел прикоснуться к ней — на самом деле его так много восторгало в его старшем брате. Всего не перечесть. А теперь Саске целует эту спину губами, которые дрожали от ненормальной восторженной улыбки или от смеха, Саске сам не знал. Он целует эту спину. Ее позвонки. Ее ребра. Ее лопатки. Ее кожу. Ее мышцы. Вдыхает ее запах. Жар. Жизнь. Саске сглотнул, прикрывая глаза дрожащими веками. Черт побери. Черт побери, он стал хуже брата, который вздрагивает от прикосновения к своей ноге. — Я одержим тобой, — глухо прошептал Саске, но Итачи ощущал, что его губы дрожали в улыбке. — Я тоже, — низким трескучим голосом отозвался он, а Саске усмехнулся, зарываясь носом в его шею. — Неужели? — ломко прошептал он, скользя руками под его грудь и живот. Обхватил их. Впитал в себя их тепло. — Неужели, — прохрипел он, мягко переворачивая Итачи на бок, спиной к себе, вжимаясь в него своим твердым членом — да, да, да, он просто сведен с ума своим старшим братом. Невероятно. Это просто невероятно. Этого всего не может быть. — Никто никогда не будет любить тебя так, как я, — продолжал шептать Саске, хотя не хотел ничего этого говорить, пошел Итачи к черту, но его язык сам по себе выдавал слово за словом, и он не мог это контролировать — Саске был невменяем сейчас. Он мог только положить голову брата на свое плечо, аккуратно убирая с его лица спутанные волосы. — Я никого не буду любить сильнее, чем тебя. Ты же знаешь это? Знаешь? — Знаю, — снова хриплым голосом отозвался Итачи. В ответ его поцеловали в затылок, потом обхватили его ногу, сгибая ее в колене, задышали на ухо — нетерпеливо, горячо, медленно, и Итачи бессильно выдохнул, скользнув рукой назад, в волосы своего брата. Он был без сил, физических и эмоциональных. Он не мог уже ни думать, ни дышать, ни как-то реагировать на то, что происходило. Руки Саске обнимали его со спины и впивались пальцами в его ногу, а сам он снова, приподнявшись, скользнул в него, сдавленно вздыхая. — Че-еерт, — вырвалось у Саске. Черт. Это невозможно. Невозможно. Его брат был горячим и влажным — разумеется, он же сам кончил в него, — и член постоянно выскальзывал. Саске казалось, что он окончательно рехнулся. Окончательно свихнулся, когда рывком перевернул Итачи на спину. Может быть, даже снова за запястье. Или за волосы. Или за ногу. Или за шею. Или за плечо — но мягко и аккуратно. Саске никогда не удовлетворял себя два раза подряд — никогда не было желания. Но сейчас он знал — ему хватит еще двух-трех движений, и он снова кончит. Впервые в жизни ему не хватает одного раза. Ему не хватает Итачи. Всегда не хватало. Но теперь он хочет видеть его лицо. Видеть его живое, порозовевшее лицо, прикрытые мутные глаза, приоткрытые красные подранные губы. Он хочет дышать в них. Он хочет целовать их. Он уже это делает, нагнувшись над ним, обхватив его руками и быстро, сумасшедше толкаясь в него. Итачи улыбался ему в губы. Улыбался все той же улыбкой, что и всегда — теплой, ласковой, родной. Той улыбкой, которой он улыбался только ему одному. И он думал сейчас о том, что с ним его кровь, его плоть, его младший брат. Он думал об этом. Это приносило ему удовольствие. Как и Саске думает о том, что он сейчас со своим старшим братом. С тем, кем он был одержим всю свою жизнь. Кажется, он что-то говорил ему. Что никто и никогда не будет восхищаться им так, как Саске? Что никто и никогда не будет восторгаться им так, как Саске? Что он горд и счастлив тем, что у него такой старший брат? Что его жизнь была бы дерьмом, если бы у него никогда не было старшего брата? Блять, зачем, зачем он ему это говорил, зачем Итачи это знать? А может, Саске говорил что-то другое? Или вообще молчал? Или смеялся? Весело? Безумно? Горько? Но как бы то ни было, Итачи продолжал ему улыбаться прямо в губы, даже когда они целовались, и Саске приходил в восторг от этой улыбки. Он даже не помнил, когда кончил. Кто из них был первым. Он пришел в себя только тогда, когда понял, что больше не шевелится, лежа на Итачи и вплетя свои пальцы в его порванные волосы, и они уже даже не целуются — просто прижимаются друг к другу губами, а старший брат дышит ему в рот. А еще он наконец-то ощутил прохладу комнаты — мягкую, приятную, обволакивающую. Она окончательно привела его в чувство. Саске мягко перекатился вправо, ложась на бок лицом к Итачи. Тот все еще лежал на спине, пытаясь отдышаться и прийти в себя. Он слишком устал и не мог держать глаза открытыми. Саске только улыбался, глядя на него: да, наверное, он немного перестарался. Итачи выглядел так, как будто его трепали на тренировке десять часов подряд. Но кто же знал, что он может быть таким, что он, холодная красная луна, тоже может быть темным огнем, что от него невозможно отказаться лишний раз. Тем более в последний раз. — Смотри, прошло только двадцать пять минут, — сказал Саске спустя некоторое время. С лица Итачи уже сошла краска, дыхание восстановилось, и глаза уже были все такими же спокойными, внимательными и матовыми, как и всегда. Саске тоже выглядел успокоившимся, и голос его больше не хрипел и был чистым. — Теперь я очень счастлив и не боюсь девяти вечера, — продолжал говорить Саске с улыбкой. Его улыбка была тоже все такой же: мягкой и открытой. И он как идиот не мог убрать ее со своих губ. Хотя от нее уже начинал болеть рот. — А ты боялся? — тихо спросил Итачи: он смотрел на брата, повернув голову и рассматривая его лицо как в первый раз. У них обоих было ощущение, что-то, что произошло только что, было не менее чем в прошлой жизни, а они как будто незнакомцы, с удивлением рассматривающие друг друга. Но так оно и было. — Немного, — признался Саске, а потом виновато усмехнулся: — Я опять был слишком? — спросил он, протягивая руку и касаясь пальцами спутанных волос своего брата. — Все нормально, — спокойно отозвался Итачи, а Саске все еще пропускал сквозь пальцы его волосы, задумчиво смотря на них. — Это все потому, что ты мой старший брат, — вдруг сказал он. — Я знаю, — ответил Итачи и внезапно улыбнулся. Саске перевел взгляд на его улыбку и, с секунду непонимающе посмотрев на нее, вдруг моргнул: его глаза мягко блеснули, и Саске не выдержал, снова в восторге и восхищении нагнувшись к своему брату. *** Как они и думали, в девять вечера на окраине не было ни души. Надвигалась густая и плотная ночь, небо на востоке, к которому они стояли лицом, было глубокого синего цвета, почти черного. Воздух казался сырым, плотным, неподвижным, колючим и свежим, в низины медленно наползал туман, а леса на горизонте и деревья вокруг темнели кривыми пятнами. Саске в своем длинном бесформенном плаще с капюшоном на голове снова сливался с тьмой и растворялся в ночи: его руки были спрятаны под длинные рукава, а лица почти не было видно в тени капюшона, и только кровавый шаринган ярко горел в этой черноте. Саске стоял на дороге, ведущей из города. Сам город темнел и мягко горел постепенно угасающими огнями за спиной Итачи. Саске сказал, что не пойдет по дороге: в стороне, в десяти метрах от тропы начинался густой лес, и передвигаться по нему, придерживаясь дороги, было лучшим решением. Итачи не стал спорить. Его брат — опытный шиноби, он сам разберется, что для него лучше. — Тебе хватит этих денег? — спросил Итачи. Он жалел, что у него не было с собой больше. Брату нужно не только есть и снимать гостиницу, но еще и купить лекарства, одежду, оружие, а на все это не хватит. Он может попросить у родителей в крайнем случае, но Итачи знал, что Саске не сделает этого. Он постыдится просить их об этом. И еще он слишком уверен в себе и своих силах, чтобы зависеть сейчас от родителей. — Да, на две недели. Учитывая, что я привык к экономии, — заверил брата Саске. Быстро и коротко вдохнув холодный воздух, он добавил: — Я помню обо всем, что ты мне говорил. Я буду связываться с вами. Я напишу тебе и родителям. А Наруто скажи… нет, я ему напишу сам. Только передай ему, чтобы он жил своей жизнью. Он вроде как хочет стать Хокаге, я надеюсь на его снисхождение ко мне в будущем, — усмехнулся Саске. — Хорошо. Но не надо пока писать мне, — попросил Итачи. Он тоже был собран, полностью в своей экипировке: в протекторе, в жилете, в униформе, в сандалиях, с походной сумкой для оружия на поясе. — Почему? — с удивлением спросил Саске. — Я сам свяжусь с тобой, — уклончиво ответил Итачи. Саске, явно поколебавшись, все же не решился дальше расспрашивать его: обычно этот тон говорил ему о том, что расспросы бесполезны. А если расспросы бесполезны, то Итачи только будет раздражен тем, что Саске этого не понимает. Что ж. Пусть так. Вряд ли тут есть, о чем волноваться. — Ничего, — все еще улыбаясь — колко, гордо и уверенно, сказал Саске. — Ничего. Все равно нас теперь ничто не разорвет. — Конечно, — заверил его Итачи. Конечно — хотелось ему заверить и самого себя, но заверять себя было уже не в чем. Себя не обманешь. Итачи было отчего-то горько сейчас, в эту надвигающуюся на него ночь. Может быть, чуть-чуть. Или он только так думал, что чуть-чуть. Хотел думать, что чуть-чуть. Но Саске этого не надо знать. Итачи нужно поддержать своего младшего брата и его гордую, самоуверенную улыбку-ухмылку. Нужно поддержать его перед дальней дорогой в никуда, потому что ему всегда была нужна поддержка, хотя бы твердая уверенность в ней. Сейчас Итачи, в отличие от прошлого июня и июля, ее мог дать и давал. А ему самому хватит и того мертвого, решительного и необратимого холода, что креп в нем с каждой проходящей минутой. — Ладно, — наконец, вздохнул Итачи. Из его рта вырвался мягкий и полупрозрачный клубок влажного пара. — Тебе пора. Будь осторожен. Всегда будь очень осторожен. Саске глубже натянул на себя капюшон, снисходительно смотря на брата. — Не надо поучать меня, — прохладно попросил он, но глаза его смотрели тепло и даже понимающе. — Я всегда осторожен. Тебе не о… — Нет, Саске, — неожиданно строго возразил Итачи, и его брат удивленно умолк, не понимая, что на этот раз сказал не так. — Нет, — повторил Итачи, — мне не нужны твои «всегда». Я хочу, чтобы ты был осторожен. Если я для тебя и правда хоть что-то значу, то пообещай мне, что будешь осторожен. Саске, тут же убрав с лица выражение ухмылки, серьезно кивнул. — Я обещаю, — твердо и четко сказал он, и это было все их прощание на долгие годы вперед — краткое, скупое и достаточное для каждого из них. Перед тем как совсем разойтись, они мельком заглянули в глаза друг другу, где в каждых горел кровавый шаринган, как будто бы для того, чтобы убедиться, что говорить им больше не о чем. Саске, первым отведя взгляд, уже почти развернулся в сторону леса, как Итачи его вдруг остановил: — Дай мне свою левую руку, — внезапно попросил он, протягивая вперед свою. Саске сначала удивленно застыл, с непониманием смотря на брата и протянутую к нему ладонь: он был уверен, что никто из них уже ничего не скажет, и слова Итачи немного пошатнули равновесие, которое он едва смог найти. Но Саске все же сделал шаг вперед и с недоумением дал свою левую руку, почти всю скрытую под рукавом плаща, хотя до сих пор не понимал, в чем дело. Итачи взял его тяжелую кисть в свои пальцы, с секунду посмотрел на нее, как будто пытаясь что-то разглядеть на бледной, почти белой коже, а потом сделал то, что окончательно сбило Саске с толку, смутило и пригвоздило к месту: Итачи поцеловал его руку. Поцеловал туда, где сквозь кожу проступали голубые вены и жилки. Поцеловал то, что восемнадцатого июня в мольбе, отчаянии и благодарности в крови мазнуло его по ноге. То, что в страхе и безысходности сжало его ладонь на следующий вечер. То, что заставило его сойти с ума на диване однажды ночью и толкнуло в пропасть, которая привела их обоих сюда, в эту надвигающуюся на них сентябрьскую ночь. То, что положило ему на колени окровавленную катану и перечеркнутый протектор. То, что за волосы притянуло его сегодня к себе. А потом Итачи, выпрямившись, отпустил напряженную руку брата и кратко пояснил: — Вот мой выбор. Саске моргнул, все еще стоя в ступоре, а потом вспомнил, как когда-то это уже все было — только другая рука, другой поцелуй, но эти же слова, — и только уверенно кивнул, все еще пребывая в огромном смятении, неверии и невольно касаясь своей левой руки и сжимая ее другой ладонью. После этого они с братом, даже не глядя друг на друга, круто развернулись, и каждый пошел в свою сторону. Только после десяти шагов Итачи обернулся в последний раз. Он не хотел, даже не думал об этом. Ему и не надо было поворачиваться, никому из них, но какая-то потусторонняя сила, та самая, что тогда заставила его обернуться и спасти своего брата от гибели, заставила его это сделать и сейчас. Но Саске уже не было. Нигде. Совсем не было. На его месте серела пустая, уходящая вдаль дорога, тихая, одинокая и постепенно затягивающаяся непроглядным белым ночным туманом. Саске словно со щелчком пальцев растворился в воздухе или слился с темнотой, бесшумно и мгновенно, не оставив ни единого своего следа. Будто его и вовсе не было на этой земле десять секунд назад. Совсем никогда не было. Итачи снова отвернулся, продолжая идти туда, где два дня назад оставил свою команду. С этим последним взглядом в холодящее безмолвие темной тропы он снова ощутил, что к нему подступилась та пустота-в-два-месяца-двадцать-лет. Вернулась и будет с ним очень и очень долгое время — вечность-месяцев-в-вечности-лет. *** На улице становилось все холоднее, пар изо рта был уже густым, с молочным оттенком. Итачи продрог до самых костей, пока наконец-то нашел свою гостиницу. Он плохо помнил, где она была, ведь он был в ней только один раз и то, не более десяти-пятнадцати минут. Ноги вели его почти наугад, вслепую плутая по темным переулкам, но все-таки через сорок минут вывели туда, куда нужно. Хозяин гостиницы тоже как будто бы сразу узнал его, но на самом деле он просто увидел протектор Скрытого Листа и предположил, что Итачи — товарищ тех трех шиноби, что снимают номер на втором этаже. Тот сказал, что да, так и есть. Их блудный товарищ, пропахший сырым ночным сентябрем, ясным черным небом и оранжевыми хризантемами. У их блудного товарища нет никакого плана, которым он мог бы объяснить свое отсутствие и труп Сая, который нашли по его милости. Нет даже тогда, когда он поднимается по лестнице, намереваясь войти в номер так, как будто был там всего лишь полчаса назад — а что ему еще делать? Он не будет лгать — вот и весь план. Он расскажет все: о Сае, о том, что был эти два дня с Саске, о том, что отпустил его и проводил до окраины города, дав в дорогу все деньги, что у него были с собой на тот момент. Итачи нечего скрывать, он их товарищ и шиноби, преданный своей деревне, который поступил так, как должен был поступить любой человек и любой настоящий шиноби. Да и что ему скрывать — то, что их пыталась обмануть за их же спиной их же деревня? Что он больше не желает воевать со своей же кровью? Никто никому и ничего не должен объяснять. Все предельно ясно. Итачи на удивление отчетливо вспомнил номер, в котором они остановились. Да, вот этот, третья дверь слева. Теперь уже только нужно постучаться к ним. Пережить их взгляды. Их вопросы, их подозрительные лица. Но ему на самом деле все равно. Они даже не поймут, что ему уже внезапно стало все равно. Итачи и сам до конца того не понимает. Только вот постучаться он так и не успел: дверь распахнулась до того, как он даже приподнял руку, и на пороге застыли, едва ли не столкнувшись нос к носу с Итачи, Какаши и Шикамару в походных плащах. Они оба вздрогнули от неожиданности, словно увидели перед собой призрака, но только потому, что не ожидали увидеть вот так кого-то у своей двери. Как только прошла первая секунда их сумбурной встречи, Шикамару и Какаши уже спокойно и холодно взглянули на Итачи, а тот все так же бесстрастно — на них. Они знали, что я приду, догадался он. Не ожидали меня увидеть сейчас, но знали. Не знал и не ожидал, похоже, только один Наруто. Он стоял в глубине номера позади Шикамару и Какаши, собирая вещи в рюкзак и не собираясь никуда идти в отличие от тех двоих, и сначала не понял, в чем дело. А когда увидел на пороге Итачи, то внезапно побледнел и замер посреди комнаты, буквально впиваясь взглядом в темные глаза, даже не смотрящие на него. — Так, — наконец, ледяным и жестким тоном отчеканил Какаши, разрывая повисшую паузу. — Я так понимаю, что ты нагулялся? Лицо Итачи даже не дрогнуло от этого холода. — Моему брату была нужна помощь, — невозмутимо ответил он. — Да, мы так и поняли, — в том же тоне говорил Какаши. Конечно, он все понял. Они трое. Не понять что-либо очень трудно. — Нам надо встретиться в госпитале с отрядом, который прибыл за Саем. Заходи, — посторонился Какаши, пропуская Итачи вперед, и тот зашел в номер, снова оборачиваясь. — Пока нас не будет, тщательно подумай, что ты хочешь нам сказать. Потому что у нас к тебе много вопросов, Итачи. — Мне нечего скрывать, — по-прежнему спокойно отвечал тот. — Надеюсь, — недружелюбно проронил Какаши и, наконец, с глухим щелчком закрыл дверь, оставляя Итачи наедине с Наруто. Того привел в себя звук треснувшего металлического замка. Его глаза, сразу же потеряв выражение первого шока и изумления, странно потемнели, и он отвернулся, когда встретился взглядом с Итачи. На чайном столике лежали его оружие и его расстегнутый темно-зеленый рюкзак, какие-то еще мелкие вещи — кошелек в виде зеленой лягушки, набитый мятыми купюрами, свитки, поцарапанная мелочь, бумажки, протекторы — его и Саске, к слову. Наруто снова нагнулся вниз, продолжая молча собираться в дорогу, а Итачи смотрел в его спину. — Наруто… — вдруг начал было он, как тот его прервал неожиданно холодной и громкой усмешкой: — Если бы я встретил Саске, я бы сказал тебе, — отчеканил Наруто, даже не поворачиваясь. Итачи удивленно приподнял брови, не сразу находя, что на это ответить: он никогда не думал, что у этого человека может быть такой странный тон голоса. Наверное, Наруто ужасно обижен и задет. Но что поделать. В том двухдневном мире, в котором Итачи и Саске жили, он был лишним. Они все были лишними для них двоих. — Я не мог оставить его одного, — терпеливо возразил Итачи, хотя понимал, что его оправдание звучит более чем жалко и смешно. И то, что Наруто только на это фыркнул, наконец-то повернувшись к нему лицом, тому доказательство. Да, его глаза и правда были темными и полными горечи, непонимания и обиды — все то, что сидело в нем два дня, прорвалось. — Мог бы послать клона, написать письмо, что угодно, — Наруто покачал головой, грустно и неприятно улыбаясь. — Но ты бросил нас в незнании, как бросил нас твой брат. Я бы сказал тебе, если бы встретил его и был с ним два дня. Я бы сделал все, чтобы ты знал. Как ты мог, Итачи, датте байо! Итачи промолчал. Что ему сказать? Правду? Что он был слишком занят с Саске в ту ночь вещами, о которых Наруто знать нельзя, и которыми он не занимался бы с Саске, будь он там с ним? Что был слишком занят на другой день и на другой? Что они два раза, можно считать, что даже три занимались любовью на скрипящей постели — вернее, трахались как два спятивших, — пока остальные ломали головы над тем, где они, а им не нужен был никто в этот момент, сам мир? Войди в наше положение, Наруто, ведь тебе бы не хотелось, чтобы кто-то вмешивался в твою жизнь в такой момент, когда ты бы сходил с ума от осознания своей ненормальной любви и одержимости другим человеком, — это ему сказать? Конечно, он прав. Конечно, ему больно, гадко и неприятно. Конечно, он чувствует себя преданным, и любой бы чувствовал себя так на его месте. Конечно, Итачи ощущал себя виноватым перед ним. Но что он мог сделать, кроме как смотреть с пониманием и молчать? — Саске убил Сая, да? — вдруг тихо спросил Наруто своим обычным голосом и тоном: кажется, он уже успокоился. Немного, только чуть-чуть оттаял, может быть, даже устыдился того, что так вспыхнул, но Итачи его не винил: все хорошо. Все нормально. Когда-то ему тоже было странно слышать, что его брат поделился важными вещами не с ним, а со своим другом. — Нет, его убил я, — спокойно, так, как не говорят подобные вещи, сказал Итачи. — Он хотел убить Саске. У меня не было выбора. Наруто сжал кулаки, туго сглотнул, смотря в глаза напротив остановившимся взглядом, и вдруг с яростью развернулся и отбросил ногой свою же сумку со стола, с грохотом заставляя ее отлететь на пол и рассыпая все лежавшие в ней вещи. — Черт! — на весь номер крикнул он. — Черт! Ублюдки, как они могли! Они же обещали, как… как они могли! — Наруто прикусил губу, судорожно вздохнув и внезапно замерев посреди комнаты в нелепой, напряженной позе. Его плечи дрогнули и опустились. Итачи опять промолчал. И это он тоже понимал. Наруто ощущал себя преданным своей же деревней, как и Итачи два дня назад — тот так же ощущал себя обманутым, высмеянным, униженным, ведь его брата без всякого стеснения пытались убить в двух шагах от него, на его же глазах, за его же спиной, он бы просто повернулся, а Саске бы уже не было, но Итачи всегда понимал в каком мире живет, в отличие от Наруто. Для того произошедшее было ударом. Ударом по его миру, полному надежд. Но ничего. Все будет хорошо. У него еще будет это самое будущее, полное надежд, Итачи позаботится об этом, потому что никто не должен страдать так, как страдали все они. Никто не должен сеять недоверие и ненависть между братьями, друзьями, товарищами, как это происходило все это долгое и мучительное время. И с Саске все будет хорошо, обязательно, потому что Итачи действительно сделал бы все, чтобы его брата оставили в покое раз и навсегда. Он и сделает это. Не только ради брата, но и ради них всех. Ради их будущего и ради их спокойной жизни. А Наруто ему просто немного поможет, даст ему возможность сделать для Саске и них всех то, что он хотел бы, да? — Скажи, — тихо спросил Итачи, — Саске действительно тебе дорог? Наруто обернулся, с удивлением и непониманием смотря в его мягкие глаза. — Блять, чего?! Ты что, прикалываешься?! — вдруг окончательно взорвался Наруто. — Какого хрена я тут, по-твоему, делаю! Какого хрена! Но Итачи с доброй усмешкой покачал головой. — Я не об этом, — терпеливо пояснил он, а когда Наруто с искренним непониманием и любопытством взглянул на него, остыв, добавил: — Я знаю, как помочь Саске. Но и ты мне должен немного помочь. Что скажешь, наш будущий господин Хокаге? — Итачи не выдержал и по-настоящему улыбнулся, смотря на то, как с внезапными облегчением, пониманием и усталой, но добродушной усмешкой сверкнули глаза Узумаки Наруто, шумного, непредсказуемого ниндзя номер один, будущего Хокаге деревни Скрытого Листа. — Скажу, что подумаю над прощением тебя и Саске, когда встану на этот пост, — улыбаясь, пошутил он. Итачи кивнул. Вещие слова, хотелось бы надеяться. Вещие.