Восемнадцатое июня

— Вы сошли с ума, — хрипло сказала Цунаде. У нее больше не было сил ни кричать, ни удивляться, ни возмущаться, ни попросту хоть как-то реагировать на все, что происходило вокруг. — Вы что, решили с братом по очереди убивать шиноби нашей деревни? Вы хотите меня окончательно добить? Итачи? Итачи, Наруто, Какаши и Шикамару стояли перед Цунаде и молчали. Сказать им было нечего, тем более все уже было сказано и объяснено сотню раз. Сил ни у кого из них тоже не было, тем более они только что вернулись в деревню после абсолютно провалившейся миссии. Они четверо чувствовали только одно: странное ощущение, будто снова стали студентами — паскудными студентами — Академии, которых отчитывают за очередное прегрешение. Отчитывает уставший, почти безразличный к вашим проступкам учитель. А, может быть, вы просто уже слишком безнадежны, чтобы вас в который раз отчитывали по-настоящему, поэтому учитель делает это автоматически, потому что это всего лишь его работа. Ему поебать. Вам, возможно, тоже. Потому что вы тоже устали. — Выйдите все, кроме Итачи, — сухо и тихо приказала Цунаде. Те, кого попросили удалиться, молча поклонились и тут же ушли, закрыв за собой дверь. Итачи стоял по-прежнему прямо и бесцветно смотрел на Цунаде, в ее карие и такие же безразличные, угасшие глаза. Вдруг она громко, раздраженно и небрежно вздохнула на весь кабинет, наклоняясь вниз, к столу, с грохотом закопалась в его ящиках и шкафчиках. Потом Цунаде резко выпрямилась, и в ее руках появилась непрозрачная бутылка, о содержимом которой Итачи догадывался с огромным изумлением. — Не хочешь выпить? — совершенно серьезно предложила Цунаде, встряхивая бутылку. Алкоголь в ней звякнул с глухим плеском. — Нет, благодарю, — отказался Итачи: несмотря на то, что он старался выглядеть как можно более невозмутимым, его удивлению не было предела. — Как хочешь. А я выпью, — неожиданно просто и безразлично сказала Цунаде и в подтверждении своим словам вытащила пробку из бутылки, ободрав лак на ногтях, пока вынимала ее, подняла бутылку, крепко приложилась к ее горлышку, как это делают бывалые грязные шиноби в барах, сделала три крупных шумных глотка и глубоко вздохнула, снова засовывая пробку обратно. Оттерла красные губы, едва ли не размазывая помаду, хрипло прокашлялась, прочистила горло, поставила бутылку на стол рядом с собой, звякнула каблуками по полу и села в кресло, скрещивая руки на столешнице и наконец-то смотря на Итачи по-настоящему усталым и тупым взглядом. — Я чертовски устала от тебя и твоего брата, — честно призналась Цунаде, не стесняясь своей прямоты и грубости. Но Итачи был ей благодарен и воспринимал ее слова спокойно: он сам смертельно устал от себя и Саске, каково им, чужим, кто вынужден решать их с братом проблемы, в которых они же и виноваты. — Вы оба сидите у меня в глотке, — продолжала Цунаде. — Никто и никогда не будет так возиться с одним шиноби, как я вожусь с твоим братом, ты меня понимаешь? — Да, — ответил Итачи. — Я не его родственница, — продолжала Цунаде монотонным, спокойным, немного хриплым голосом, — не его подружка, не его любовница. Я его Хокаге, которая должна занести его имя в книгу Бинго, а не нянчиться с ним, как будто твой брат для меня что-то значит. Он ничего для меня не значит. Ничего абсолютно. Твой брат не особенный, Итачи. Для тебя он, может, и особенный, а для меня — нет. Он один из сотен других шиноби. Он не более достойный из всех вас, не лучший. Он не заслуживает тех сил, нервов и внимания, которые я трачу на него столько времени в ущерб другим. Не заслуживает всех тех скандалов, которые я устраивала ради него. Да и того, что я подставляла свою голову, чтобы решить его проблемы. А ты после этого только подливаешь масла в огонь. Ты знаешь, что меня останавливает от того, чтобы я не присвоила твоему брату класс S и не позволила всему миру шиноби убить его при первой возможности? — Нет, — снова ответил Итачи. — Привязанность к Наруто, жалость к тебе и ненависть к Шимуре Данзо, — отчеканила Цунаде и замолчала. Итачи тоже молчал, все еще смотря в пол как провинившийся студент Академии. Сказать ему было нечего. Возразить нечем, потому что все это — правда, и никто не обязан решать чужие проблемы за них и тем более рисковать, страдать и подвергать себя опасности. Все эти люди и так сделали слишком многое, и Итачи был по-настоящему, искренне благодарен и больше не желал, чтобы те, кто невиноват, тяготились всей этой историей. Цунаде, пустым взглядом смотрящей на бутылку, тоже было нечего добавить к сказанному ей. У них у всех закончились слова уже очень давно, очень и очень. Как и силы, как и терпение, как и надежда. Они все жили и говорили на автомате, без цели и чувств. — Ладно, вы сделали все, что могли, — наконец, сказала после затянувшейся паузы Цунаде и выпрямилась, уверенно положив руки на стол. — Все, что я теперь от вас попрошу, это рассказать все то же на Совете через три дня. После этого история с Саске закончится для вас раз и навсегда. Мы лишим господина Шимуру полномочий, распустим Корень Анбу уже окончательно, и я занесу Саске в книгу Бинго. Я не собираюсь больше посылать за ним отряды и просить с твоим отцом за него Совет. Вами жертвовать я тоже больше не собираюсь. У вас свои жизни и судьбы. Это надо принять. Особенно тебе. Мы не всесильны. Либо Саске вернется для правосудия сам, либо его жизнь будет в его руках, но пусть он знает, что теперь его могут убить не только члены Корня Анбу, которые скоро лишатся этой возможности, но и каждый из шиноби всех стран. При всем моем понимании его положения я больше не могу с ним возиться. Не имею права. Да я и не хочу, неблагодарная это работа, да? Мы еще подумаем об этом на Совете. Но если Саске сам не желает спастись, то никто его уже не сможет спасти. Ни ты, ни Наруто, ни Какаши, ни ваши родители, ни я. Прости, Итачи, но это правда. Нам надо было смириться с ней еще в тот день, когда Саске попал в госпиталь. — Да, — кивнул Итачи. Казалось, что из всех слов, что он знает, остались только «да» и «нет», а из всех движений и действий, что у него были, он был способен только изображать кивки головой. — Завтра в полдень тебе нужно зайти к господину Шимуре, он ждет объяснений по поводу того, кого ты убил. Можешь быть свободен, — все так же сухо приказала Цунаде и потянулась за одной из папок, как будто собираясь погрузиться в работу, однако ее остановившиеся глаза просто буравили раскрытые белые листы перед собой, изо всех сил пытаясь изобразить занятость. Итачи поклонился на прощание. Промолчал. Подошел к двери, как Цунаде снова сказала, но уже мягко и с сожалением: — Мне очень жаль, Итачи, — горько улыбалась она накрашенными губами и сжимала пальцами с такими же красными ногтями, как и губы, кисть с чернилами на ней. Ее улыбка была полна извинений и почти слабости. — Я сделала все, что могла. Я хотела бороться за твоего брата до последнего. Но ты должен понять, что дальше это продолжаться не может. Он не ребенок. Это его жизнь, и его проблема, что он не может довериться нам. Я поговорю с Советом о нем еще раз, но я не уверена, что у меня будут терпение и силы продолжать делать что-то дальше. У Совета — тем более. Прости. Мне очень жаль. И очень, — Цунаде прикусила нижнюю губу, нагибаясь к столу, чтобы скрыть это, — больно, что я не смогла помочь вам. Итачи, выслушав все молча и держа руку на ручке приоткрытой двери, только горько и по-настоящему благодарно улыбнулся в ответ. — Спасибо, — твердо ответил он. — Я благодарен за ваши усилия и терпение. Как шиноби, Хокаге и человек вы сделали для нас больше, чем должны были. Мне жаль, что мы принесли столько проблем. Простите. Такого больше не повторится. Простите и знайте, что я за все вам благодарен и буду благодарен всегда. После этих слов Итачи отвернулся, не желая смотреть на блеснувшие глаза Цунаде и на ее вспыхнувшие от растерянности щеки, наконец-то вышел и закрыл за собой дверь. Рядом с ней слева стоял, прислонившись к стене, Наруто и терпеливо ожидал, когда закончится их с Цунаде разговор. На самом деле он не произвел на Итачи ровно никакого впечатления. На него уже ничто не произведет никакого впечатления. Что бы они ни сказали. Что бы они ни сделали. Он останется так же спокоен, с теми же «да» и «нет» на губах, с теми же взглядом и лицом. Только сейчас Итачи начал понимать своего брата. Понимать ту странную остывающую улыбку-усмешку, что была на его губах, когда Итачи с серьезным, ответственным и непреклонным лицом уговаривал его сдаться и довериться Хокаге. Довериться им всем. Каким же он был тогда идиотом, слепцом и глупцом в глазах своего младшего брата, каким же наивным и непонимающим при всем своем понимании и прозорливости, при всем четком видении мира и осознании его. Нет, Саске тогда, да и всегда не был легкомыслен, в чем раз за разом упрекал его Итачи все это время. Не смеялся над их бесплодными усилиями, в чем они его обвиняли. Не был неблагодарным, из-за чего они обижались. Не вел себя безрассудно и незрело, как им казалось с их стороны. Саске лишь не хотел волновать их и все решил для себя. Очень давно. Окончательно и бесповоротно, потому что в отличие от них всех, он умел и не боялся делать выборы и принимать решения и потом не жалел о них, какими бы они ни были. Саске был сильным, чтобы бороться с неудачами и сомнениями, и по-настоящему взрослым и зрелым, чтобы принимать себя и перешагивать через свои страхи. Он был уверен в себе и в своем выборе. Он уже был не с ними и слушал их просьбы, наблюдал за их усилиями как будто с другого края земли. Саске уже был по другую сторону реки жизни. Теперь там оказался Итачи, и он наконец-то услышал, как далеко и тихо шумят слова людей вокруг, какими размытыми кажутся их действия, как смешно, бесполезно и глупо выглядит все со стороны, когда ты уже во вне, когда ты уже по другую сторону — и видишь ты отсюда не так, как раньше: четче, яснее, беспристрастнее, потому ты уже не один из них, ты уже оторван от них, ты уже переплыл реку Смерти и Жизни, и ты освободился от того, что не давало тебе видеть, слышать и понимать. Вот, что тогда было с Саске. Вот, что он заставлял понять Итачи. Да, теперь тот все понимал. Теперь он был таким же, как и его младший брат. — Ну, что? — с нетерпением поинтересовался Наруто, переступая с ноги на ногу. — Все, как я и думал, — просто ответил Итачи. — Завтра в полдень. — Тогда пойдем, не будем терять времени. Итачи кивнул. — Да. *** Наруто сглотнул. Ему было все еще чертовски неловко. Он очень редко бывал в доме Саске, большее, что он себе позволял, это стоять около крыльца. В последний раз он был под этой крышей три года назад, и в тот последний раз ему было как всегда неловко, хотя они с Саске находились исключительно в его комнате, и им никто не мешал. Его дом был очень тихим, прохладным, большим, с царствующим в нем абсолютным строгим порядком, начиная от чистых полов и аккуратно разложенных вещей и заканчивая идеальным садом: Наруто каждый раз ощущал себя чужим в этом океане выдержки и тишины в своем оранжевом комбинезоне, с пачками только что купленного рамена в рюкзаке за спиной, со следами пыли и царапинами на щеках. А еще Наруто не хотел стеснять семью Саске. А еще он опасался его родителей, хотя Микото всегда была мила, а вот Фугаку и даже, может быть, постоянно занятой и уставший Итачи… — Начнем? — вдруг поинтересовался тот. Наруто вздрогнул и кивнул. — Ну да. В комнате Итачи он был впервые. До этого Наруто близко не подходил к ней. Насколько он знал, даже Саске не имел обыкновения часто заходить сюда в последние годы. Комната Итачи была такой же небольшой, как и комната его младшего брата, и очень похожей на нее: такой же порядок, такая же тишина, такой же минимализм, те же тона — все то же. Только комната Итачи была со своей странной, неповторимой аурой: холодной, бесчувственной, прозрачной и бесцветной. От нее становилось неуютно, колко и даже жутко. Они сидели на пятках на татами друг напротив друга. Пришли сюда сразу же из резиденции Хокаге, Наруто даже не заходил домой, а Итачи по приходу лишь снял жилет, протектор и теперь сидел в черной водолазке и черных штанах — ему прекрасно шла эта униформа. Как и всем Учиха с их бледной кожей, темными глазами и черными волосами, но Итачи она шла особенно: она ложилась так, как будто была выкроена по каждому сантиметру его тела. — Поверни голову, как я, — попросил Итачи, повернув шею влево: его характерный жест — тягучий, мягкий, но волевой и почти ледяной. Наруто неуклюже повторил его. Но у него ничего не получилось. Он с самого начала считал это бесполезным занятием: ему никогда не повторить грацию Итачи, его движения и мимику. Он может перевоплощаться сколько угодно, но кроме внешности и голоса они ничем не будут походить друг на друга. А это очень печально — любой, кто знает Итачи, сразу же раскусит Наруто еще до того, как он откроет рот и ляпнет глупость, которую никогда бы не ляпнул Итачи. — Подними руку, как я, — снова попросил тот, приподняв правую руку на уровне груди: еще один его характерный жест — медленный, плавный, но в то же время уверенный и твердый. Наруто опять попытался поднять руку так же, но у него ничего не получилось и в этот раз. — Нет, у меня же нет шарингана, я не скопирую твои повадки, — со вздохом неловко почесал он затылок, смущенно хмурясь. Наруто отчего-то считал себя полным идиотом: Итачи попросил его о помощи и дал ему очень важное поручение, а он ни на что не способен, он не может оказать эту помощь. Вернее, может, но это выйдет боком для них обоих. — Ничего, — невозмутимо возразил Итачи, — по-настоящему перевоплощаться способен любой шиноби. Даже не имея шарингана. Просто слушай мой голос. Смотри в мои глаза. Слушай меня и позволь твоему телу делать так, как делаю я. Просто позволь ему. Не старайся. Не прикладывай усилий. Только слушай. Дай себе волю. Ты ведь шиноби, ты сможешь, у тебя получится. Наруто глубоко вздохнул, вымученно кивая головой. Он знал, что у него должно получиться. Получиться, как получалось всегда, когда он изо всех сил старался. Наруто приложит все усилия, чтобы быть полезным для Итачи и для Саске. Сейчас он может только это. Он смотрел прямо в спокойные и прохладные глаза Итачи, хотя ему было ужасно неловко и неуютно, и каждую секунду хотелось провалиться сквозь землю, убежать от этих глаз или отвести свой взгляд куда угодно, но Наруто вопреки всему послушно вслушивался в чужой низкий голос, мягкий, обволакивающий — он вдруг отчетливо вспомнил, как Саске когда-то говорил ему, что знает один прекрасный голос, и нет на свете ничего более завораживающего, чем он. Что можно закрыть глаза и слушать его вечно, и это будет лучшее, что произойдет с тобой в этой жизни. Наруто тогда спорил с ним и утверждал, что лучший голос у Сакуры-тян, а Саске лишь пренебрежительно фыркал. Теперь ясно, о каком голосе он тогда говорил. Он был прав. Голос Итачи воистину вводит в транс. Обезоруживает. Связывает. Расслабляет. Обволакивает. Усыпляет. Заставляет плыть по его течению. И только после этого убивает. — Как тебя зовут? — плывет в тишине этот голос. — Меня зовут Учиха Итачи, — сказал Наруто, и сам вздрогнул от того, как вдруг прозвучал его голос: низко, мягко, тягуче, бархатно, из самой глубины его груди. Он только сейчас обнаружил, что сидит с закрытыми глазами и в этой темноте слышит только Итачи. — Почему ты убил Сая? — прошептал тот. Наруто с болью сглотнул. — Потому что он хотел убить моего брата. Где-то впереди, в темноте раздалась колючая усмешка Итачи — не его усмешка, не его роль. Он тоже сейчас не он, а тот, кто будет допрашивать Наруто вместо него самого. Они как старательные ученики готовятся к завтрашнему дню и учат свои роли. — Но разве ты не знаешь, что это предательство? Предательство — убивать своего шиноби, чтобы спасти другого предателя? Наруто глубоко вздохнул после этих слов. — Я знаю, и мне… мне очень жаль, — буквально по слову выдавливал он из себя. В его голове была звенящая, оглушающая пустота, и он не мог сказать ни слова. Даже не знал, что ему сказать, а тем более, что сказал бы Итачи на его месте. — Я… я готов понести наказание, я… я… — Я знаю, что деревня делает все ради мира в ней, — мягко подсказывает голос из темноты. — Я знаю, что мы — шиноби, и мы живем ради нее. Я поддался на эмоции, я не идеален, но я понимаю, что совершил. Я не собираюсь оправдываться. Я верю, что деревня лучше знает, как разрешить сложившуюся ситуацию, и мы можем положиться только на нее, потому что мы… — Но они не смогут нам помочь, — вдруг вырвалось у Наруто уже его голосом: напряженным, ломким, отчаянным, злым. Что-то булькнуло в его груди, как будто надулся и с треском лопнул огромный пузырь: тот самый пузырь боли и непонимания, который копился у него все это время к людям, что вытирают о них всех ноги — об их мечты, жизни, сердца, привязанности. — Это уже не нашего ума дело, — все так же тихо, плавно и медленно говорил Итачи. — Наше дело подчиняться. Наше дело переступать через себя. Наше дело принимать мир таким, какой он есть, и бороться против тех, кто с нами не согласен. Кого мы боимся. Наше дело через боль, смерть и ненависть нести мир. Через свою боль и свою ненависть. Мы — никто. Никто, чтобы думать о том, как надо или не надо делать. Мы просто шиноби. Мы подчиняемся, убиваем то, что любим, и умираем ради того, что убивает нас и любовь в нас. Наруто раскрыл глаза и глубоко, с хрипом вздохнул, словно вынырнул из-под воды. На секунду ему точно показалось, что он перестал по какой-то причине дышать, потому что другого объяснения боли в груди и тому, что она так часто и высоко поднимается, не было. Итачи, как оказалось, тоже сидел с закрытыми глазами все это время и теперь также открыл их, когда услышал, что Наруто часто задышал и зашевелился. Его взгляд был мутным, нездорово блестящим и как будто расфокусированным: похоже, Итачи, пока говорил, невольно отвлекся на нечто, что вызвали в нем его же слова. — Итачи… — неуверенно прохрипел Наруто, сам не понимая, что он хочет сказать или сделать, но он ощущал себя ужасно тревожно, однако Итачи только покачал головой, заставляя его замолчать: — Помни об этих словах и думай о них весь день. Тогда ты будешь таким, как я. Никто не узнает, что это ты, а не я. Приходи туда в полдень и делай все, что они скажут. Все будет хорошо. Просто жди меня. Наруто натянуто кивнул и встал с пола. Он все еще ощущал себя потерянным от всего, что услышал и пропустил через себя. Его сердце колотилось почти с болью неприятия, отчаяния и возмущения, повторяя эти странные слова, о которых Наруто даже никогда не думал — он знал этот мир достаточно хорошо, чтобы понимать, как он жесток, опасен и несправедлив, но знать, что все живут в этой паутине, которая опутывает все их надежды на нечто лучшее, — страшно. Нет, в тот день, когда Наруто станет Хокаге, он разорвет эту паутину в клочья любой ценой. Любой. Потому что это — долг любого Каге: разорвать паутину ненависти и недоверия, из-за которой страдают они все, из-за которой когда-то страдал и сам Наруто. И никто из его шиноби, его друзей и близких больше не повторит тех ужасных слов, которые сейчас сказал Итачи, потому что они все будут беречь то, что любят, и умирать ради того, что любит их. Ведь так и должно быть в правильном мире. Ведь для этого создан их мир и их деревня. — До завтра? — неуверенно спросил Наруто. Итачи промолчал, поднимая голову. По глазам друг друга они поняли, что провожать и говорить лишних слов не надо. Им нужно побыть наедине с самими собой и тщательно подготовиться к тому, что каждый из них должен сделать завтра: Наруто — всего лишь прийти к господину Шимуре в облике Итачи, а тому… Что будет делать он, Наруто искренне не знал и не стал интересоваться, хотя ему было безумно любопытно. Итачи почему-то не делился с ним своими планами, он только сказал, что теперь знает, что делать, и попросил о помощи. А Наруто согласился без лишних расспросов, потому что доверял старшему брату своего друга. Все-таки этот человек был одним из единственных, кто никогда не причинит вреда Саске. Ведь он всегда знает, что делать, и… ведь он не сделает ничего, о чем потом можно сожалеть, не так ли? Правда? Наконец, Наруто ушел, а Итачи поднялся с пола, подхватывая с собой домашнюю одежду: футболку и серые штаны. Ему надо было смыть грязь и пот после дороги и переодеться. Дальше все шло так, как шло всегда. Изо дня в день. Из недели в неделю. Из месяца в месяц. Из года в год. Итачи знал все наизусть. Делал это каждый раз, каждый день. Но сегодня ему все казалось особенным — чужим и ненастоящим. Почти потусторонним, но потусторонним было не все вокруг, а был только он один — сам Итачи. Как когда-то был и Саске. Конечно, теперь Итачи так хорошо его понимал. Так хорошо, и ему казалось, что именно сейчас он был близок к брату, как никогда. В ванной Итачи разделся, снял резинку с волос, автоматически бросил униформу в корзину с грязным бельем. Набрал полную ванну и опустился в чуть теплую воду. Тщательно вымыл свое тело и волосы. Встал, спустил воду, вытерся большим полотенцем. Отжал волосы, откинул их назад, поправил, чтобы они не мешались и высыхали быстрее. Оделся в домашнюю одежду, убрался в ванной комнате, повесил сушиться полотенце. Вернулся обратно в свою комнату и заперся в ней. Выложил из походной сумки вещи и оружие. А затем сделал то, что отличалось от его привычных занятий: открыл старый шкаф и достал большую коричневую коробку, покрытую пылью, где хранилась его старая форма Анбу. Обычно после того, как шиноби уходили из отдела, они отдавали свою униформу и снаряжение обратно, однако Итачи разрешили оставить их на время у себя — думали, что он вдруг передумает и вернется обратно, а эта форма должна была напоминать ему о том месте, где он был нужен и откуда его не хотели отпускать. Но Итачи убрал ее в коробку и забыл о ней, не намереваясь никогда уже брать все это в руки: он ненавидел свою работу в Анбу, и тот день, когда он ушел оттуда, был одним из самых счастливых в его жизни. А в отделе про униформу в итоге также забыли. Теперь Итачи, не ожидавший того, что вновь будет заниматься этим, впервые за много лет по очереди доставал каждую вещь и раскладывал их на кровати: черную униформу — штаны и безрукавку под горло, черные перчатки до локтей, металлические накладки на руки, сандалии с шипами на подошве, затупившийся меч, белую звериную маску с красными поперечными линиями, серый бронежилет и глухой длинный бесформенный плащ черного цвета с глубоким капюшоном. Одежда была в хорошем состоянии, почти в идеальном, чистая и новая — Микото ее успела выстирать и зашить. Осталось только отполировать накладки на руки и наточить катану, а также оружие, которое Итачи брал с собой на последнюю миссию. Этим он и занимался весь остаток дня до вечера. Чистил и точил оружие, сидя за низким столиком в ожидании, когда волосы высохнут окончательно. Итачи ни о чем не думал в этот особенный для него вечер. Совсем ни о чем. Даже о бытовых вещах. Даже о завтрашнем дне. В его голове было пусто и спокойно. Жутко, ужасающе, почти мертвенно спокойно. Так же, как было и Саске тогда, когда он кунаем перечеркивал знак Листа на своем протекторе — Итачи был в этом уверен. Ему было уже все равно, хотя ему было сложно и страшно оставлять их всех и свою жизнь, но Саске все решил к тому дню, пережил все ужасы последствий своего шага, он знал, что будет дальше, что ждет его через пару часов, но он не боялся, потому что ему уже было все равно. Итачи тоже сейчас все равно. Совсем все равно. Никогда в этой жизни ему еще не было так все равно. Так спокойно. Так ясно. Так просто. Так легко. Так чисто и… И счастливо. Никогда в этой жизни он еще не был так счастлив, как сейчас, избавившись от мучений сомнений и страхов. Сегодня было семнадцатое сентября, к слову. Уже собрали всю переспелую сливу и коричневые дикие яблоки. Уже начинали увядать белые и желтые хризантемы и последние флоксы. Уже становилось по-настоящему, по-осеннему холодно и сыро по ночам. Уже сильнее пахло развороченной землей, жухлой травой, свежестью после мелкого дождя, сухими тихими осенними тропами в лесах, освещенными поблекшим солнцем. Сегодня было семнадцатое сентября, вечер, почти восемь часов. Завтра будет восемнадцатое сентября — ровно три месяца спустя восемнадцатого июня. Завтра этот долгий день, затянувшийся на три месяца, наконец-то закончится. И это счастье. Невероятное, непередаваемое счастье — ах, если бы вы только знали, какое счастье это долгожданное исцеление и облегчение. Около половины девятого вечера, когда Итачи заканчивал с работой над мечом, к нему постучалась мать и позвала на ужин: наконец-то пришел отец, и она подала на стол. Итачи задержался еще на десять минут, убирая готовое снаряжение и приготовленную на завтра одежду, и только потом вышел к столу. Родители были такими же, как и всегда. Они уже все знали, разумеется, отец теперь должен был присутствовать на совете через три дня. Они с Итачи так и не говорили после той ссоры, что была перед его уходом на миссию, но оба вели себя так, будто ничего и не было: негласное правило в их семье, которым пренебрегал только Саске — ему было можно. Ему было можно все. Даже безраздельно властвовать над своим братом, которого ничто больше не могло сломить на этом свете. Никто из родителей ничего не расспрашивал о случившемся на миссии: либо решили не давить на Итачи, как тогда просила мужа Микото, либо хотели дать сегодня отдохнуть ему и расспросить у него все завтра. А может, причина была в другом, Итачи действительно не знал. Но и ладно, какая разница. Все равно он уже никогда не узнает причину их безмолвия сегодня. Он и не хочет ее знать на самом деле. Они ужинали молча, перекинувшись лишь парой ничтожных слов — формальных и ничего не значащих. Но в этот раз атмосфера за столом и эта тишина были мирными и домашними — это была атмосферой их дома. Их семьи. Их уклада. Их мира. Их отношений. Их младшего ребенка, чье место пустовало наяву. Но не в их жизнях. В них его место всегда будет только его, и это всегда будет греть их троих и делать одной семьей, потому что мать была права: они с отцом всегда будут любить их двоих. Эта мысль была единственной, которой за этот день искренне и тепло улыбнулся Итачи, ощущая, как к горлу подкатил тяжелый, давящий комок почти болезненной благодарности и жалости ко всем ним. Наверное, он никогда так сильно не любил родителей, как в этот особенный, последний вечер своей жизни. Из-за стола он встал первым, съев все до конца, до последней крошки — Микото очень вкусно готовила. Перед уходом Итачи кратко поблагодарил мать за ужин. Пожелал обоим родителям доброй ночи. Встретил на прощание внимательный, понимающий и теплый взгляд матери, тяжелый, пристальный, но, тем не менее, родной — отца. Сам Итачи уже не мог на них смотреть. Комок, которого у него не должно было быть сегодня вечером, давил все сильнее, и ему пришлось уйти как можно скорее, чтобы вернуть себе равновесие и хладнокровие. Итачи вышел из кухни со странным чувством, которое постепенно растворялось в ноющем животе. Медленно прошел по пустому полутемному коридору, вслушиваясь в босое шлепанье своих ног — а ведь раньше он его никогда не слышал, и это было так странно. Мимо комнаты Саске, где мать уже наверняка свернула матрас, сложила все его вещи в коробки, поставила их в шкафы, Итачи прошел, не останавливаясь. Там ему делать уже нечего. Там брата нет. Брат в нем. Его решимость, сила и воля теперь в Итачи. Наконец, он зашел к себе и снова закрылся. Еще раз осмотрел, в каком состоянии все то, что ему пригодится завтра. Как-то странно, почти пусто оглянулся по сторонам, внезапно не узнавая свою комнату: она казалась такой же чужой, как и все вокруг, как и сам Итачи. После этого он все-таки разделся, переоделся в свою пижаму и лег под одеяло, замирая в ворохе его кладок. Посмотрев с минуту в темноту, закрыл глаза, обрывая этим последний вечер своей жизни. Сегодня семнадцатое сентября. Сегодня семнадцатое сентября, угасающим голосом повторил про себя Итачи. Почти половина десятого вечера. Я засыпаю. Я засыпаю умиротворенным человеком. Я засыпаю новым человеком, который уже не здесь. Я засыпаю человеком, который больше ничего не боится и все решил. Я засыпаю человеком, который ничем не дорожит в этом мире так, как своим младшим братом, и я засыпаю человеком, который счастлив от этой мысли. Будь я проклят. Будь я проклят всеми и самим собой — но я счастлив, что восемнадцатое июня было в моей жизни. Что я так могу любить живого человека — человека из моих плоти и крови. *** Восемнадцатое сентября пришло незаметно. Оно наступило с мягким рассветом — желто-сизым. Оно наступило с тишиной осеннего утра и осевшим в лесах и полях туманом. Да. Этот день мог быть очень приятным. Таким же приятным, как и острый запах росы и свежести. Восемнадцатое сентября было солнечным и очень теплым днем — на самом деле этого стоило ожидать. Он был по-настоящему теплым, особенно для осени в самом ее разгаре. И, наверное, это уже традиция — все хорошие, искрящиеся и ароматные по свежим утрам дни превращаются в сумасшествие. К этому давно пора было привыкнуть. Густые ветви клена, в которых притаился Итачи, настолько плотно сплелись между собой, что сквозь них не смог бы даже пробиться луч солнца. Листы были прохладными, большими, жесткими и темно-зелеными — очень старыми, еще с отголосками прошлой весны. Но постепенно с дыханием осени клен краснел, пока еще только с верхушки, однако алый пожар или всего лишь даже его зарево медленно пробирался вглубь дерева, опаляя его. Итачи рукой в перчатке поправил маску Анбу, все так же плотно сидящую на его лице. Все это вызывало в нем почти ностальгию: Итачи не мог счесть тех раз, когда так же в форме Анбу в течение многих часов прятался в густых деревьях, безмолвно, жестами отдавая приказы своему отряду из десяти человек. Все считали его хорошим капитаном: он старался не жертвовать лишний раз своими людьми, у него всегда был четкий план, и каждый знал, что ему делать, а в случае непредвиденных ситуаций все понимали, что их капитан поступит правильным образом, и полагались на него и его интуицию. Сейчас все как будто бы повторялось, только с той разницей, что Итачи выполнял одиночную миссию ранга S: такие миссии всегда удавались у него лучше всего, ведь на себя положиться проще и надежнее, чем на отряд, чья судьба и жизнь целиком в твоих руках. Отряд знает, что ему делать. Отряд знает, что он может погибнуть. Но Итачи тяжело переживал потери своих людей и всегда оглядывался на них, а это мешало полностью и без оглядки отдаться миссии. Но сегодня все было проще. Сегодня Итачи был полностью погружен в задание, которое сам себе дал как шиноби Скрытого Листа и как старший брат одного ребенка, которого у него отобрали. Плащ все так же скрывал его в своих темных складках, а глухой капюшон по-прежнему отбрасывал такую густую тень, что в прорези маски при дневном свете не сразу можно было заметить мягкий, мерцающий блеск шарингана. Итачи всегда считал форму Анбу намного более удобной, чем униформу штатских шиноби: последняя была слишком толстой, плотной, стесняла движения, и к ней приходилось долго привыкать, чтобы она сидела как влитая. Наверное, поэтому многие шиноби предпочитают ее гражданской одежде: чтобы не отвыкнуть. Итачи перехватил рукой написанный им утром свиток, все еще сидя на ветке клена и смотря сквозь его ветви на скалу, где были высечены лица Хокаге. Он знал каждую их черту, и того, сколько раз он смотрел на них ребенком и разглядывал их суровые лики, тоже нельзя было перечесть. Итачи казалось, что каждого из Хокаге он знал лично. Не только потому, что внимательно слушал учителя в Академии, не только потому, что читал о них сам, изучал в теории их техники, интересовался историей деревни и вкладом каждого из Хокаге в их судьбы. Нет, ему казалось, что он видел и знал, что было в их сердцах, почему они делали то, что делали. Это странное понимание сквозь годы и десятилетия между ними и Итачи всегда удивляло его. Внизу, под скалой и ликами Хокаге, возвышалась резиденция Цунаде с яркой, кроваво-красной крышей, которая, казалось, тоже была сплетена из лучей летнего заката. Частично резиденция была высечена в этой же скале, что и лица Хокаге, а слева, далеко-далеко слева, едва ли не на другой стороне располагался корпус Корня, куда только что зашел Наруто. Наруто в облике Итачи, если сказать точнее. С этого момента Итачи больше не смотрел на лица Хокаге и на резиденцию Цунаде. Они все продолжали рассматривать его сквозь ветви клена, может быть, они не одобряли его и как старые друзья просили одуматься. А может, кто-то из них его и понимал, но Итачи это не волновало. У него была миссия, и даже не он дал ее сам себе. Ему дал ее сам мир шиноби, который любил его за преданность ему, а Итачи лишь отозвался на этот зов, потому что он — шиноби-старший брат, а это намного более ответственно и важно, чем быть просто шиноби. Этот мир его понимает и дает ему шанс выполнить свою последнюю миссию без сожалений, с честью и с облегчением. В дневное время корпус Корня охраняли двое шиноби из отряда: один — у входа, другой — у кабинета господина Шимуры. Тот, что был у входа, скрылся с Наруто, и теперь Итачи терпеливо дожидался его возвращения, все еще сжимая в руке свиток. Его раньше удивляло, почему у корпуса Корня так мало шиноби, но Ямато потом рассказал, что он построен не по аналогии с отделением Анбу Хокаге, а используется исключительно как закрепленное годами место сбора всех членов Корня и для редких личных целей самого господина Шимуры, как, например, сегодня. В остальное время тот находился также в резиденции Хокаге в комнате Совета. Шиноби в бежевом плаще вернулся, снова встав под крутым сводом скалы, а Итачи выпрямился, поднимаясь на ноги и отодвигая рукой ветви клена и его мясистые, плотные листья. Его сердце билось медленно и спокойно, дыхание было ровным и глубоким, пальцы — цепкими и горячими, голова — ясной и свежей. Настолько головокружительно ясной и свежей, как никогда прежде в жизни. Оттолкнувшись от ветви клена, Итачи быстро перепрыгнул по соседним деревьям ближе к скале и, снова оттолкнувшись правой ногой, полетел вниз с грохочущим в капюшоне ветром, раздувающим полы его плаща и широкие рукава. Теплый воздух, пробравшись в них, опалил плечи под плащом, и наконец Итачи приземлился перед входом в корпус Корня, шурша по жесткому желтому песку и серой пыли. — Срочное послание от госпожи Хокаге! — с ходу крикнул он, выпрямляясь и высоко поднимая в черной перчатке свиток. Голос из-под маски звучал сдавленно и хрипло, Итачи даже сам не сразу узнал его: он и забыл, что маски созданы не только для того, чтобы скрыть их лица, но чтобы и изменить их голоса. С тем шиноби, что стоял в тени под каменным сводом, их разделяло двадцать шагов, и когда Итачи нырнул в прохладу скалы, все еще быстро шагая с поднятой рукой и пряча лицо в белой с красным маске в черной густоте капюшона, шиноби двинулся ему навстречу. — В чем дело? — с непониманием спросил он немного хриплым, но приятным голосом. — Госпожа Хокаге просила передать господину Шимуре лично в руки этот свиток, чтобы он ознакомился с ее приказом и подписал его, если это возможно, — пояснил Итачи, поравнявшись с незнакомым шиноби. Тот протянул руку в перчатке. — Можно ознакомиться? — просто и даже как будто дружелюбно попросил он. Итачи без возражений протянул свиток, наблюдая в прорези маски за тем, как его разворачивают, читают скопированный почерк Цунаде и снова сворачивают, протягивая обратно. — Лично в руки? — еще раз уточнил шиноби в маске. — Да, — подтвердил Итачи, наблюдая за тем, как его уже бывший товарищ вздыхает, словно с сомнениями раздумывая над его словами. Члены Корня Анбу не любили пускать к себе чужаков — шиноби из других подразделений, но не потому, что лично им того не хотелось. Не одобрял этого Данзо, который считал подозрительными и чужими всех, кроме самого себя и своих подчиненных. Однако приказ Хокаге и здесь был приказом Хокаге, а потому после минуты сомнений и колебаний Итачи все-таки получил утвердительный кивок. — Следуйте за мной, — кратко и по-прежнему просто попросил неизвестный шиноби в бежевом плаще и развернулся, зашагав в темноту и прохладу каменных сводов. Итачи молча последовал за ним, кончиками пальцев вытаскивая спрятанную в рукаве плаща веревку, которую еще через пять шагов накинет на шею этому неизвестному человеку, а может, и известному, но это мир шиноби — безжалостный и жестокий. Так же их учили всегда, правда? Об этом же им говорили в Академии, под присягой у Хокаге, в день вступления в Анбу, перед каждой миссией, да и каждый день, и тогда, когда каждый из них родился, правда? Правда. Более того — это истина их мира. Истина, которую должны познать на себе все: и кто ей учит, и кто ей научен. А пока пять шагов еще не пройдены, и Итачи пока только достает веревку кончиками пальцев. Пока они оба живы с этим знакомым-незнакомым шиноби, оба дышат и смотрят на мир, который их любит и ненавидит, и пока восемнадцатое сентября только-только началось. *** Наруто считал себя хорошим другом. Он знал, что далеко не идеален как человек, но как преданный до мозга костей друг он был идеален. Это заставляло его ни секунды не сомневаться в том, стоит ли помогать Итачи — старшему брату своего лучшего друга. Даже когда тот еще в гостинице предложил эту странную, до сих пор не до конца понятную, тревожную, сомнительную идею — даже тогда Наруто согласился сразу, не раздумывая. Потому что он готов был схватиться за что угодно, что могло бы помочь спасти Саске и остановить это безумие. Ведь он хороший друг. Только сейчас, когда дубовая дверь за ним плотно закрылась, и он остался наедине с этим странным, неизвестным ему человеком в темной каменной комнате, Наруто ощутил, что у него дрожат колени, потеют руки, а во рту пересыхает. Особенно отчетливо он это ощутил после того, как тот человек напротив, отрываясь от заполнения свитка, поднял лицо и тяжело взглянул на него. Было бы не так непонятно и страшно, если бы Наруто знал, что планирует Итачи. Но он ни черта не знал. Ни черта, мать вашу. Итачи имеет паршивое свойство быть себе на уме, делать то, что ясно только ему одному, и руководствоваться тем, что тоже ясно только ему одному — это были слова Саске, которого всегда раздражала эта черта его брата, хотя, к слову, она была и у него самого, но Саске упорно того не признавал. Сейчас Наруто с ним соглашался. Итачи что-то скрывал и явно не хотел впутывать Наруто больше, чем впутал уже. Он только обмолвился, что у него есть какой-то план, и ему нужна помощь: нужно лишь перевоплотиться в него на десять-пятнадцать минут, если его вызовут объясняться в корпус Корня. И его вызвали — Итачи как всегда практически точно предугадывал дальнейшее развитие событий. И Наруто пришел вместо него в его облике. И они даже вчера немного тренировались, чтобы быть похожими не только внешне и голосом — техника перевоплощения ничто, если внутри ты остаешься собой. Но Наруто не Итачи. Да, они в чем-то похожи. Похожи в желаниях и в представлениях о том, каким должен быть истинный мир. Наруто даже иногда думал о том, что если бы стал Хокаге, то Итачи был бы его советником: именно такой человек нужен был их деревне как один из ее глав. Но на этом их сходство заканчивалось. Итачи, например, знал бы, что говорить и не говорить сейчас, и у него не тряслись бы поджилки, как они трясутся у Наруто, потому что он знал, что если облажается хоть в чем-то, то этот старик, который как будто видит его насквозь единственным глазом, размажет его по стенке. Идиоту понятно, что этот старик — не просто старик. Идиоту понятно, что если Наруто раскроют, то его обман — это будет последнее, что случится с ним в жизни. Вашу мать. Скорее бы Итачи сделал то, что хотел. Блять, скорее бы. — Пришел-таки, — раздался тяжелый скрипучий голос, и Данзо с коротким и глухим стуком отложил на подставку кисть, властным движением кладя руки на подлокотники кресла. — Господин Шимура, — в свою очередь поздоровался Наруто и поклонился, едва ли не вздрогнув от своего голоса — вернее, не от своего. А потом снова взглянул на Данзо. Он ни разу в жизни не видел этого человека, даже не подозревал о его существовании до последних двух лет. Но теперь он видит его воочию — члена Совета, который управляет всеми ими, шиноби Скрытого Листа, и виновника всех несчастий Саске и каждого из них, кого коснулась эта неприятная история. Хотя она коснулась вообще всех на свете. Вскрыла все то несовершенное и мрачное, что есть в их мире и скрытых деревнях. Вскрыла то, что есть в каждой из них, и это просто им не повезло, что они испытали это на своей шкуре, а не услышали от кого-то и про кого-то. Однако вместо ожидаемой чистой ненависти Наруто испытывал к человеку напротив одновременно любопытство, страх и враждебность. Одно заслоняло собой другое и смешивалось между собой, и думать о чем-то одном было просто невозможно. Поэтому лучше не думать. Вдохнуть. Выдохнуть. Все будет хорошо. На Итачи можно положиться. Он всегда знает, что делать. Надо лишь заниматься тем, что поручили. Это просто еще одна миссия. Странная, но миссия. Очень важная для них. То, что может дать отпор тому, что изжило себя и продолжает губить их надежды. Итачи замечательный, и Наруто поэтому дорожил им. Итачи, как бы он ни любил Саске, всегда останется шиноби, и именно поэтому он поможет им всем. — Я не желаю спрашивать тебя о том, что произошло, — начал Данзо, все еще сверля холодным и тяжелым взглядом лицо Наруто, который стоял прямо и как будто спокойно — совсем как Итачи. — Хатаке Какаши уже объяснился вчера, слушать десять раз одно и то же я не намерен. Об этом мы поговорим на совете. Я желаю спросить тебя лишь об одной вещи: ты разве забыл, о чем мы говорили перед миссией у принцессы Цунаде? Я думал, ты взял себя в руки. Думал, мы поняли друг друга и договорились. — Мы не договаривались о том, что ваш человек убьет моего брата, — вдруг вырывается у Наруто быстрее, чем он вообще осознает, что сказал, и ему едва удается сдержать себя от выражения изумления на лице: он сам не понял, как у него получилось сказать эту фразу так, как это сделал бы сам Итачи. — Я сказал Саю, чтобы он избавился от угрозы, если она предстанет в лице твоего брата, — все так же невозмутимо отвечал Данзо, прямо и уверенно сидя в своем бамбуковом кресле. — Я полагаю, повод был. Также полагаю, что вы все остальные забыли о своем долге. «Чего?» — изумленно переспросил про себя Наруто, в непонимании смотря на Данзо и отказываясь верить его словам или своим ушам. Чего? Нет-нет. Все было не так. Совсем не так. Все совсем было не так, и об этом всем прекрасно известно, повторял про себя Наруто, постепенно все сильнее и сильнее закипая от гнева и почти оглушительной ярости. Сай мертв и ничем не докажет то, какой именно был дан ему приказ, но Итачи не стал бы нам лгать — этот ублюдок-дерьмовый-художник прямо сказал ему, что это — его миссия! Что ты, лжец, дал ее ему, черт бы тебя побрал! Из-за таких, как ты, этот мир такой дерьмовый и полон ненависти, недоверия и лжи! — Это ложь, — говорит вдруг вслух кто-то твердым, резким голосом, и Наруто едва ли не с ужасом закрывает собственный рот и давится своим же языком, когда вдруг понимает, что это сказал он. А еще он понимает, что Итачи такого бы никогда не сказал, потому что он умеет держать язык за зубами и свои эмоции при себе, а Наруто не может спокойно смотреть на это лицо, в эти глаза и слушать все это дерьмо, которым пытаются его обмануть, и его же в чем-то обвинить. — Ложь? — спокойно переспросил Данзо и тут же неприятно и громко усмехнулся, как будто бы находил весь этот разговор смешным и глупым, что вдруг бросило Наруто почти в дрожь ярости. — Ты ошибаешься, Итачи. Что же, по-твоему, ложь? Нет никакой лжи и нет никакой правды. Все это сказки для детей, но мы с тобой не дети. Есть одно — цель, к которой мы идем. Эта цель оправдывает все средства, и всю правду, и всю неправду. Правда одна — в цели защиты нашей деревни от любой, даже самой незначительной, потенциальной угрозы. Это и есть правда. Кроме нее ничего нет, в том числе и лжи. И другой правды. Я думал, что мне не нужно объяснять тебе такие вещи. Наруто молчал, опустив глаза к полу. Он молчал изо всех сил, из последних сил, стараясь выглядеть как можно более спокойным и отстраненным, но даже святой не сможет остаться равнодушным после такого дерьма. А если Наруто снова открыл бы рот, то то, что из него вылетело бы, было бы чем-то вроде: «Заткнись нахрен, придурок». Все это неправда. Глупость. И еще раз неправда. Может быть, когда-то давно, когда жил этот старик, его слова имели бы вес и смысл. Но сейчас все давно не так. Очень давно не так, и они все не те. Они не знают войн, голода, страданий, ненависти и несчастий. Они живут в другом мире — в мире, который как никогда близок к гармонии, надо лишь приложить немного усилий, и Наруто их обязательно приложит, когда станет Хокаге. Им всем, всем странам и шиноби, нужно как никогда быть вместе, отбросить прошлое и жить настоящим. Но о чем может идти речь, если в своей же деревне люди сеют раздор? Ведь этот человек, что сидит сейчас здесь, — их старейшина, он же тот, от кого зависят их жизни. От него зависит их мир, так зачем вместо того, чтобы беречь его и заботиться обо всех, даже о тех, кто действительно потерян для них, он делает врагами тех, кто никогда не был врагом? — Вы все ждете совета и надеетесь на него, — Данзо обреченно покачал головой. — Но вы не понимаете, что судить в итоге будут вас, а не меня. Вы провалили миссию. Вы снова упустили преступника. Вы опять ничего не сделали. Вы потеряли еще одного шиноби — моего, к слову. Ваша Хокаге опять выгораживает ваши неудачи и вашу нерешительность. А я только защищал деревню. Все, что я делаю, я делаю во благо Конохи. Всю свою жизнь. Я делаю то, что должны делать вы. Я защищаю Скрытый Лист. — И что же, по-вашему, защита Конохи? — вдруг спокойно спросил Наруто, не выдержав, и поднял голову. Данзо приподнял бровь. — А для тебя, Итачи? — вопросом на вопрос сухо ответил он. Наруто открыл рот и тут же невольно задохнулся, похолодев, когда понял, что никогда не сможет ответить на этот вопрос. Он знал, что для Узумаки Наруто есть деревня и ее защита. Это его друзья. Это все те люди, что наконец-то признали его. Это все те, кто сражается с ним бок о бок. И он защитит их, в первую очередь не бросив их, борясь за каждого из них до последнего. Но Наруто не Итачи. Он не знает, что Итачи ответил бы на этот вопрос, потому что Итачи себе на уме, и у него свои ценности. А этот старик знает, знает, что бы он ответил, догадался вдруг с ужасом Наруто, поймав его пристальный взгляд. Черт. Черт! Что бы он сейчас ни сказал, его сразу раскроют. Потом выпотрошат. Потом вывесят его голову на воротах деревни. Лиса зажарят. Сожрут. Твою мать. «Твою мать!» — в отчаянии взмолился Наруто, ощущая, как взмокла под одеждой его спина, а молчание затягивалось, и это было еще хуже, чем любой, самый идиотский ответ. Когда он готов был открыть рот и сказать что угодно, пусть даже то, как он подглядывал, какой лифчик покупает себе Сакура-тян, в дверь неожиданно постучались, и одновременно с тем ее открыли. В проеме появились два члена Корня Анбу в бежевых плащах с капюшонами и масками на лице — те самые, кто стоял на посту у входа и прямо за дверью. — Я же сказал, чтобы меня не беспокоили эти десять минут! — тут же прогремел Данзо. — Доставили срочное послание от госпожи Цунаде, господин Шимура! — сказал один из шиноби, а другой поднял руку в перчатке, которой сжимал свиток. Данзо, нахмуриваясь еще сильнее, сделал рукой неопределенный раздраженный жест, и тот шиноби, что держал свиток, зашел, плотно закрыв за собой дверь. Шурша своим длинным плащом, упирающимся в пол, он подошел к столу, опустился на одно колено и протянул послание, склонив голову. Данзо нетерпеливо взял его, даже не глядя: он продолжал пристально и хладнокровно смотреть на Наруто, но потом все-таки занялся свитком, пока Наруто невольно переводил дыхание. О, боже. Еще бы хорошо смахнуть холодный пот со лба, который скоро потечет ему за шиворот. Пока шиноби в плаще и маске встал и отошел к Данзо, покорно останавливаясь чуть позади него, Наруто судорожно думал о том, что ему сказать сейчас, когда на него вновь обратят внимание. О чем они вчера говорили с Итачи? Может быть, в тех словах, что были вчера произнесены, и кроется ответ на вопрос, который ему задали? Только вот проблема в другом: Наруто напрочь все забыл. Даже своё имя. Еще никогда в этой жизни он не был в таком ступоре, даже на экзамене чунина, где ни черта не знал на тесте, и перед которым Саске обещал набить ему лицо, если из-за него они сойдут с дистанции. Но страшнее было даже не то, что он сказал, а взгляд Сакуры, который обещал помочь Саске в этом деле. — Здесь нет ни одной подписи, кроме бессмыслицы этой девчонки. Пусть сначала со свитком ознакомятся другие члены Совета, — холодно отрезал Данзо, прочитав его, а Наруто в это время молился о том, чтобы все закончилось как можно скорее. За себя он не боится. Он не пропадет. Девятихвостый не даст ему сдохнуть при всем его желании. Он не должен подвести Итачи — того, кто доверился ему, того, кто доверил ему судьбу своего младшего брата. Не должен, не дол… То, что оборвало мысли Наруто на этой отчаянной ноте, через две секунды и вовсе заставило впасть в ступор. Потому что шиноби, все это время тихо стоявший позади Данзо, вдруг сделал нечто невообразимое здравым рассудком: молниеносно вскинул руку и ударил своего господина по основанию его шеи. Тот, не ожидав такого ровно, как и шокированный Наруто, словно подкошенный повалился на стол, ударившись об него лбом, и замер. Руки безвольно повисли, соскользнув со столешницы. Наруто круглыми глазами в отупении смотрел на все это, замерев как последний идиот. Все слова, которые могли бы сейчас вырваться из его рта, растворились как кусок сахара в горячем молоке. Наруто несколько раз моргнул, в его голове кто-то отдаленно крикнул: «Какого черта!», но в этот же момент этот самый шиноби в плаще бежевого цвета рукой в перчатке снял с себя маску, и Наруто впал в еще больший ступор, но на сей раз у него все-таки вырвалось потрясенное: — Итачи?.. Итачи промолчал и отвел свой взгляд. Положив маску на стол, он крепко взялся за плечи Данзо, поднял его и осторожно откинул его бессознательное тело на спинку кресла, положив руки обратно на подлокотник. После этого он выпрямился, перчаткой убрал со лба прядь волос и наконец-то посмотрел на постепенно приходящего в себя Наруто. — Все хорошо? — глухо поинтересовался Итачи. Наруто с усилием кивнул. — Да, — выдавил тот, сглатывая. — Точнее… точнее не очень. Я… сказал ему что-то не то, наверное. Я просто… он говорил… я… — растерянно мямлил Наруто, не понимая, что ему хочется сказать, а облегчение и осознание того, что все позади, заставляло его задыхаться от нервного спазма в легких. — Это уже неважно, — вдруг улыбнулся Итачи, и его мягкая улыбка немного успокоила Наруто. — Я уверен, что бы ты ни сказал, ты все сделал правильно. Спасибо. Ты отлично справился. Прости, что заставил тебя пройти через такое испытание. Это был большой риск. Наруто покачал головой. — Нет, что ты, — попытался улыбнуться он в ответ, но вместо этого у него вышла грустная усмешка. Его взгляд невольно коснулся расслабленного лица Данзо, и Наруто вдруг с отчаянием и непониманием взглянул на Итачи. — Он очень неприятный человек. В нем столько… столько… он ведь во всем неправ. Нельзя пытаться сохранить мир одной лишь ненавистью. Итачи по-прежнему улыбался, искренне, просто и открыто. Но его улыбка, несмотря на это, была не такой, какой она была у него обычно, и это сбивало Наруто с толку и заставляло его ощущать странную тревогу, которая все нарастала, чем сильнее он всматривался в спокойное, почти отрешенное лицо Итачи. В этом лице было что-то не так. Оно было слишком бесцветным. Слишком умиротворенным. Почти… почти мертвым от тени покоя на нем. — У каждого своя правда, — внезапно ответил Итачи и снова взял в руки маску. — Мы все в чем-то правы, а в чем-то неправы, даже когда думаем об одном и том же. Мы по-разному видим одно и то же. Но ты говоришь верные вещи: ненавистью ничего не создашь. Я уверен, что когда ты станешь Хокаге, ты покажешь нам, что такое настоящий мир. Да? Но при всех благих целях ты не должен забывать, каков настоящий мир вокруг тебя. Ты не должен отгораживаться от него и отрицать его. Ты должен принимать плохое так же, как и хорошее. Видеть все и быть со всем. Иначе та чистая иллюзия, которую ты создашь для себя и для остальных, будет отвратительнее самой ужасной и жестокой ненависти. Наруто, помедлив, кивнул, но эти слова, которые должны были бы его ободрить, только как-то странно кольнули, будто бы Итачи уже не собирался участвовать в дальнейшем будущем их деревни и наблюдать за тем, как она изменится и как сам Наруто возглавит ее. — Что теперь? Что ты сделал со стариком? — спросил тот после того, как Итачи снова надел маску Анбу. — Ты можешь идти, — просто и спокойно ответил он, игнорируя второй вопрос. Его голос из-под маски был совсем неузнаваем — глухой, низкий, глубокий и скрипучий. — Ты сделал все, о чем я тебя просил. С остальным я разберусь сам. Я не хочу, чтобы кто-то знал, что твоя нога ступала в это место. Что ты хоть что-то слышал от меня об этом дне. — Но что ты хочешь сделать со стариком, Итачи? — все еще не понимал Наруто, и это его пугало все сильнее. Как и лицо Итачи. И та его странная, почти прощальная улыбка. Похожая на улыбку Саске в последний день, когда он был с ними. — Все в порядке, тебе не о чем волноваться. Я просто оглушил его, — все так же невозмутимо и просто отвечал Итачи. — Чем меньше мы с тобой сегодня говорим, тем лучше для тебя. Не бойся и положись на меня. У меня лишь одна просьба, последняя, — Итачи засунул руку в карман своей сумки шиноби под плащом и достал оттуда сложенный в несколько раз лист. — Отдай это госпоже Цунаде в четыре дня. Лично ей в руки. До этого времени не читай сам. Я очень прошу тебя. Скажи, что встретил меня на улице и не обмолвился со мной и словом. Так безопаснее для тебя. — Хорошо, — ответил Наруто, пряча записку в кармане своих штанов. — Мне точно идти? — снова с неуверенностью уточнил он, отчего-то изо всех сил не желая уходить отсюда. Так же, как он отчаянно не хотел тогда оставлять Саске одного в своей квартире, откуда тот сбежал уже навсегда. Может быть, и в этот раз его интуиция не лжет? Но ведь Итачи не Саске, да? Ведь за него нет поводов переживать, так? Ведь что-то страшное, давящее, ужасное в его улыбке и в умиротворенном, отсутствующем лице только показалось, правда? — Да, иди, — коротко кивнул Итачи. Этот твердый кивок-приказ внезапно убедил Наруто в чем-то, чего он сам все еще не понимал, и он тут же вышел за дверь, ни разу не обернувшись. Итачи только кратко вздохнул, провожая его взглядом. Затем он снова активировал шаринган, подошел к все еще бессознательному Данзо и невольно задумался над тем, не обнаружит ли Наруто случайно по дороге обратно труп того самого шиноби, в чьих плаще и маске был сейчас Итачи. Иначе можно забыть обо всем. Нет. Случиться такого не может. Итачи отволок тело в самый дальний угол и накрыл своим черным плащом. Его можно будет найти только при целенаправленных поисках. А это будет еще нескоро, только после четырех часов дня, когда Наруто отдаст записку Цунаде, и сюда придет отряд Анбу и другие шиноби Скрытого Листа, возможно, сама Хокаге. Но об этом думать и не надо. Это уже неважно. Сейчас важнее другое. У всего есть свое слабое место, думал Итачи, сжимая руки в черных перчатках. У любой вещи, у любой техники. У каждого человека и шиноби есть свои слабые места. Очень удобно пользоваться чужими слабыми местами — это правило любого шиноби. Найти слабые места у техник и вещей иногда непросто, но у людей очень легко. Слабые места любого — это то, чем он дорожит. Чему доверяет. Что любит. Правда, господин Шимура? Саске был моим слабым местом всю мою жизнь. Это была единственная моя слабость, из-за которой меня можно было взять голыми руками. Я это отрицал, но это было так. Но теперь оказалось, что моя слабость является моей самой большой силой. А вашим слабым местом оказалось то, что всегда делало вас сильнее нас. Нагнувшись над Данзо, Итачи кончиками пальцев приподнял повязку, скрывающую его левый глаз. После этого оттянул указательным пальцем дряблое веко и разглядел мутный блеск чужого, наверняка украденного шарингана — чьего, интересно? Впрочем, что и следовало ожидать, подвел итог Итачи, снова копаясь в своей сумке и доставая оттуда крупный квадратный пластырь. Наверное, Данзо планировал после убийства Саске забрать его глаза, все-таки он единственный из ныне живущих Учиха обладал не простым шаринганом, а мангекье: пусть и у него не было способности управлять им по своей воле, его глаза все равно обрели новую, неизведанную силу и заключали в себе огромный потенциал, потому что не всякие глаза способны пробудиться от одной лишь иллюзии. Но думать об этом Итачи не хотелось, поэтому он на всякий случай заклеил пластырем веко, под которым мерцал чужой шаринган, поправил повязку и наконец-то сделал то, зачем нагнулся: ладонью в перчатке несколько раз похлопал Данзо по его дряблым и холодным щекам. Тот крупно вздрогнул, тут же приходя в себя, и вяло пошевелился, открывая единственный слезящийся глаз. Первую секунду он пытался мутным взглядом сфокусироваться на том, что окружает его, но не успел и избавиться от неясной пелены перед собой, как тут же замер под блеском шарингана, что пригвоздил его к месту. Данзо тихо прохрипел, как будто бы снова вздрогнув, но тут же обмяк в кресле, а Итачи выпрямился, безотрывно смотря в его глаз. — Сколько всего шиноби служат в Корне Анбу? — спокойно спросил он. — Тридцать один шиноби, — глухо и немного невнятно ответил Данзо. Его язык как будто с трудом шевелился во рту, но это всего лишь отголосок того, что его разум находится под контролем шарингана. Итачи никогда не пробовал использовать свои глаза так. Это было очень сложно: погрузить человека в гендзюцу, создать в этой иллюзии условия, которые заставили бы его отвечать честно и быстро, и сохранить при этом абсолютной контроль над ситуацией в реальности. Подобная техника не подходила для боя, отнимала много сил и являлась кратковременной, ведь у Итачи нет мангекье шарингана в любом его виде, для которого это не проблема. Его же глаза уже начало щипать, а череп как будто бы сжался от боли. — Сколько из них сейчас в деревне? — спросил Итачи, вкладывая в руку Данзо кисть с чернилами и аккуратно пододвигая его на стуле к столу. Кисть мягко уткнулась в свиток, а Итачи оправил свой плащ и обошел стол. — Двадцать семь шиноби, — снова прохрипел Данзо. — Хорошо. Сделайте вид, что пишите что-то, — обернувшись через плечо, приказал Итачи спокойным и мягким тоном. Когда Данзо вяло повел рукой по бумаге, он широко открыл дубовую дверь, и тот шиноби, что стоял за ней, тут же повернулся. — Господин Шимура приказал всем членам Корня прийти сюда в три часа дня, — громко и четко сказал Итачи. Данзо позади него продолжал склоняться над столом, словно заполнял свиток, и незнакомый шиноби, с удивлением взглянув на него, переспросил: — Всем? Это внеплановое собрание? — Да, — подтвердил Итачи. — После чего вам следует зайти в кабинет. Получив утвердительный кивок, он зашел обратно, снова закрывая за собой дверь. Вздохнув, Итачи уже окончательно снял с себя маску, расстегнул плащ, небрежно опустил его на каменный пол вслед за маской и остался в одном снаряжении Анбу. Подтянул черные перчатки — Саске они так нравились, и, наверное, они ему нравились именно на руках его брата, — поправил металлические накладки на них, вытащил из кармана униформы протектор Скрытого Листа, завязал его на своей голове и медленно вытащил из ножен на спине свой меч. Итачи твердо сжал его рукой, каждым своим пальцем, закрыл глаза, открыл их и после этого уверенно направился к Данзо, все еще бессмысленно водящему кистью по рисовой бумаге. *** Весь день восемнадцатого сентября Наруто провел дома. У него не было настроения и сил, поэтому по приходу он вяло сбросил обувь у порога и растянулся на постели прямо в одежде. Спать ему тоже не хотелось, да и заснуть не получилось бы. Почти полтора часа Наруто пролежал на боку, подтянув колени к груди, и из-под ресниц смотрел на записку, которую держал одними пальцами. Она ему ужасно не нравилась и с каждой минутой нравилась все меньше. Наруто казалось, что в этой записке заключено что-то, что убьет их всех, когда они ее раскроют. Внутренний голос почти молился о том, чтобы открыть ее и прочитать. Два раза Наруто решался сделать это и два раза передумывал, как будто кто-то каждый раз хватал его за руку и останавливал. Один раз он решил вернуться обратно, к Итачи, даже если его там не будет, и уже сел на постели, свесив ноги вниз, как опять с упавшим сердцем передумал. В итоге Наруто просто с усталостью отложил эту записку на постель рядом с собой, рассеянно прошелся ладонью по растрепанным волосам и встал, намереваясь заняться чем угодно, но только не мучительным ожиданием четырех часов дня. И почему все эти ужасные записки передают через него? Именно через него? Саске тогда оставил свою прощальную записку ему. Теперь Итачи. Что он мог написать того, что нельзя было сказать бабуле Цунаде лично? «Что?» — в сотый раз спрашивал себя Наруто, сидя у столика и издалека проглядывая на записку, лежавшую на его постели. Она как будто отравляла воздух в комнате, как будто само ее существование делало эту жизнь невыносимой. Что? Что в ней? Что кроется в глазах Итачи? А в его той улыбке? Наруто тряхнул головой, возвращаясь обратно к рюкзаку, который он решил разобрать со вчерашнего дня. Хорошо бы постирать свои вещи. Убраться в комнате: на комоде уже собралась пыль. Может быть, он даже поточит оружие, как они делали с Саске, когда волновались: они не говорили об этом друг другу, но это было так. Может быть, поест. Попьет молоко с медом и корицей. Может… Рука наткнулась на протектор Саске, скользнув пальцами по прямой полосе, перечеркивающей знак Листа. Наруто замер, вдруг до боли сжимая в рюкзаке протектор, потом взглянул на фотографию команды семь, в пыли стоявшую на комоде, потом — на записку. А потом Наруто и вовсе порывисто встал, подхватил ее, едва ли не скомкал, зло сунул в карман штанов и вышел из дома. На часах было два дня. Обед только что прошел, а это значит, что в Ичираку уже не готовили тот самый особый рамен, который подавали с полудня до часу дня. Восемнадцатое сентября было в самом своем разгаре. Не в разгаре были только ленивые послеобеденные улицы, залитые осенним солнцем и приятной полупрохладой, полутеплом, как это бывает в сухие и солнечные дни осени. Наруто бесцельно ходил по улицам, затем спустился к набережной, постоял на мостике, разглядывая прозрачную и неподвижную гладь воды — обычно Саске тренировал здесь огненные техники, а Наруто просто плавал и прыгал с деревянного настила в воду. Еще с минуту посмотрев на ее гладь, он повернул к Академии, где сел на качели — свое единственное пристанище в детстве, с которого он разглядывал их — своих одноклассников с их родителями и друзьями и едва ли не кусал губы от боли одиночества и отторжения. Сейчас занятия в Академии тоже подошли к концу. Из дверей сыпали дети и подростки, Наруто смотрел на них так, как смотрел когда-то на своих сверстников ребенком, и ему так же хотелось разрыдаться от чего-то обидного, безысходного и давящего. Громко, бессильно и зло. Но он так и просидел еще два часа на этих самых качелях и молча ненавидел себя за то, что просто сидит, когда должен делать что-нибудь, но только что? Что тут можно сделать? Да, они люди, и у них есть способность делать что-либо. Что-то предпринимать, что-то решать, находить выходы из сложных ситуаций и делать выборы при сомнениях. Но при всем при этом они иногда бессильны. Были бессильны восемнадцатого июня. Четвертого июля. Четырнадцатого сентября. И восемнадцатого сентября. Сейчас Наруто тоже бессилен, и он ненавидел себя за это. Но что ему делать? Итачи дал ему поручение. Это все, что сейчас есть. И было пора его выполнять. Это тоже было единственным, что Наруто мог сейчас делать. Поэтому, оставив качели одиноко покачиваться и глухо скрипеть, Наруто ушел со двора Академии, засунув руки в карманы, где снова нащупал злосчастную записку. К Цунаде он зашел ровно в четыре дня. Минуту в минуту, секунду в секунду — Наруто специально ждал, когда секундная стрелка сравняется с минутной на цифре двенадцать, как будто кто-то наблюдал за ним. Только после этого он открыл дверь и шагнул в ее высокий и широкий проем. Кабинет Цунаде как всегда был воздушным и полупустым, Наруто он всегда нравился, особенно вечером, когда солнце на закате заливало его сиянием, и вся Коноха со стаей вьющихся птиц над собой была словно на ладони — в розовато-оранжевом сиянии с далекими голубыми лесами на горизонте. Но в этот раз Наруто зашел сюда с тяжелым сердцем. Это напоминало тот день, когда он шел с Шикамару к Цунаде сказать, что Саске у него, и он придет до девяти вечера, чтобы избавить своего брата от унизительного и ненужного допроса. Тогда Наруто ощущал себя таким же потерянным, беспокойным и беспомощным, слабым, предательски опустошенным и полным горечи. Тогда его так же терзало что-то внутри. Болезненно. Отчаянно. И так же что-то жгло, но тогда это что-то было тяжестью в животе, а сейчас это клочок бумаги, который обугливал его пальцы. Происходящее все сильнее и сильнее не нравилось Наруто. Сначала он все списывал на то, что это его напрасные волнения и переживания, что он перенервничал, что теперь во всем ему видится подвох и нечто плохое, отвратительное. Но сейчас ему казалось, что все это не сказки. Не шутки. Не глупые предчувствия. Что-то не так. Что-то не так. И он не должен был ждать четырех часов, не должен был оставлять Итачи, не должен был смотреть на записку в руках. Что-то не так. С самого начала было не так, когда еще Итачи вернулся к ним от брата после двух дней пропажи. Так же не так, как было и с Саске, пока они стояли здесь и думали о том, что теперь делать, а он в одиночестве перечеркивал знак Листа на своем протекторе. О чем он тогда думал? Сожалел ли он? Было ли ему страшно? Или же уже все равно? Цунаде — как всегда занятая, с волевыми движениями сильной руки заполняющая бумаги — была не одна. Перед ней стояли Ямато и еще незнакомый Наруто шиноби: они с Ямато только что вернулись с миссии, а Цунаде подписывала отчеты, то и дело отбрасывая со лба золотистые волосы. Когда Наруто зашел к ней и как истукан встал на пороге, она взглянула на него быстрым взглядом исподлобья, все еще сгибаясь над бумагами и опираясь округлыми локтями о стол. — В чем дело? — сухо спросила Цунаде: в ее низком голосе скользнули напряженные холодные нотки. Наруто не сразу понял, почему она так его спрашивает, может быть потому, что она думает, что он снова начнет доставать ее с Саске, хотя она ясно сказала, что со вчерашнего дня для нее это закрытая тема? Но потом он догадался, что его глаза и лицо выдавали его мутные и липкие опасения и страхи с головой, а Цунаде всегда настораживалась в таких случаях: она симпатизировала Наруто и была к нему привязана, а он носил на шее кулон, который она подарила ему. Да, она волновалась. Да, Наруто хотелось, чтобы она успокоила его как их Хокаге, которая нужна им всем. — Я по просьбе Итачи, бабуля Цунаде, — сказал Наруто, подходя к столу и игнорируя Ямато с его неизвестным товарищем. — Он просил передать вам записку в четыре дня. — Не называй меня так, — еще более сухо и уже явно недовольно попросила Цунаде, хмурясь. — Что там? Прочитай. — Но, — замялся Наруто, во все глаза смотря на Цунаде. Записка была в его руках, в пальцах его рук. Он мог раскрыть ее одним движением так, как и хотел несколько часов назад. Теперь ему разрешали это сделать — и время, и тот человек, которому адресовалась записка. Но Наруто вдруг понял, почему так и не прочитал ее за все это время. Он не мог. Ему было страшно увидеть, что там, и что он упустил за то время, пока медлил. — Я должен отдать это вам, — хрипло сказал Наруто, твердо протягивая записку Цунаде. — Ты не видишь, что я занята? — недовольно отозвалась та и снова опустила глаза к отчетам, макая кисть в чернила. — Читай. Что там, государственная тайна? Читай. Наруто тяжело вздохнул, нехотя раскрывая в руках сложенную в четыре раза записку. В последний раз взглянув на Цунаде, как будто умоляя ее забрать этот лист из его рук, он все же с сомнениями и страхом опустил глаза к нему, находя ими пару каллиграфически выписанных строк — аккуратно, четко, твердо. И очень, очень красиво. Так красиво, как мог писать только Итачи. И только он способен красиво писать и говорить ужасные вещи, вдруг подумалось Наруто. Он уже открыл было рот, чтобы начать читать вслух, как внезапно замер, впиваясь взглядом в эти строки и читая их одну за другой. Его пальцы дрогнули, беспомощно и слабо сжимая лист. — Нет, — вдруг вырвалось у Наруто с внезапным громким, нервным, страшным смешком. Цунаде тут же подняла голову, нахмуриваясь. — Наруто? — осторожно позвала она. — Нет, — повторил тот, но уже более тихо и горько. — Нет. — Наруто, — еще раз громко и настойчиво позвала Цунаде, не выдержав. Но Наруто как будто бы вовсе ее не слышал и стоял все так же в ступоре, раз за разом перечитывая то, что оставил им Итачи. Наверное, он стоял бы так целую вечность, если бы Цунаде не встала, с лязгом чиркнув каблуками по полу, не перегнулась через весь стол и не выдернула из его ослабевших рук мятый листок размером с блокнотный лист. — Нет, — продолжал говорить Наруто, качая головой и отчего-то странно, неестественно улыбаясь, а Цунаде, отведя напряженный взгляд от него, также опустила глаза к записке, взмокнувшей от чужих потных рук. Она тоже прочитала ее несколько раз, как и Наруто. Также замерла с ней на секунду. А потом опустилась в кресло, все еще держа этот лист перед глазами. Если Вы читаете это, значит, сейчас четыре часа дня. Пока Вы читаете это, я убиваю в отделе Корня господина Шимуру и всех членов Корня Анбу, преследовавших моего младшего брата. Я не уйду от правосудия. Я готов понести свое наказание, каким бы оно ни было, более того: я намерен взять вину за проступки своего брата на себя. Я жду вас. Учиха Итачи, шиноби деревни Скрытого Листа страны Огня. *** Однажды три месяца назад над ними взошло солнце. В один теплый летний день, приятный, искристый, сияющий и пахнущий далеким океаном, полынью и дорогами, уходящими за горизонт. День, когда над ними было бескрайнее ясное небо лазурного оттенка с почти белым, сияющим диском солнца над головой. Это было восемнадцатого июня. С того дня солнце так и не заходило. Им казалось, что день раз за разом сменял ночь, но на самом деле нет. На самом деле, этот день закончился сегодня — восемнадцатого сентября в четыре часа дня. Сегодня село их июньское солнце, пропахшее ароматом тепла и еще зеленых, кислых слив. Сегодня Итачи увидел его в последний раз. Сегодня, бессильно засунув окровавленную руку в свои растрепанные грязные волосы и ожидая, когда за ним придут и заберут его с этого поля боя. Потому что Итачи больше не мог ее видеть. Его рвало от одного ее запаха — мерзкого, смрадного и невыносимого. Она была всюду. Кровь была всюду. Да, она была всюду. В этот раз по-настоящему всюду. В этот раз не только чужая, но и своя собственная. Она текла с царапин на пробитых руках, просачивалась сквозь порванный кем-то бронежилет, она выливалась багровым потоком изо рта. Итачи ощущал, как она капает с его подбородка, как она металлом наполняется под языком, под опухшей нижней губой, переливаясь через нее. Ее было слишком много. От нее невозможно было отплеваться. Она заполняла нос. Она была на руках. Она была на ногах. Она была на полу, и в этой луже сидел сам Итачи. Без сил. Без ощущения боли. Без понимания. Без чувств. Он не понимал, хоть убейте, но он не понимал, почему все еще сжимает в руках свой грязный меч. Почему держит зверски болящие глаза открытыми, ведь они все равно уже ничего не видят перед собой, лишь мутное, расплывчатое стекло. Стекло того, что отделяет его со вчерашнего вечера от них всех. От этого мира. Да и от себя самого. Кровь под губой снова переполнилась, вылилась, сбежала по подбородку, когда Итачи наконец-то услышал их. Их гул. Кого их — он не понимал и не знал, он ничего не видел и не слышал. Это были они — просто они. Без лиц, без голосов, без имен, без всего. Те, кого он ждал. Те, кто заберет его отсюда. Без лиц, без голосов, без имен, без всего. А было ли лицо у Итачи сейчас? Голос? Имя? Что-то, кроме крови на руках и во рту? Чужой — на руках. Своей — во рту. Кроме его страшного выбора. Его страшных сомнений, которые он все-таки преодолел ценой этого поля боя и собственного сумасшествия. Что-то еще существовало? Было ли что-то у него сейчас? Осталось ли что-то — да что угодно? Сейчас, когда все закончилось, как они все и молились. Было ли что-то у тех, кто наконец-то в ужасе и шоке зашел сюда, в эти темные своды, на очередное бесполезное кладбище их мира шиноби. Их ненависти. Их боли. Их надежд. Их метаний. Их сомнений. Их долга. Их любви. Господи, о чем тут можно думать и говорить после всего, что произошло и происходило все три месяца. Какая разница. Теперь у них разные миры. Их отделяет стекло — мутное, грязное, в крови. Каждый из них сделал свой выбор. Наконец-то они все сделали свой выбор — и как было бы проще, если бы они сделали это с начала, если бы набрались духу и сил! Но что об этом думать сейчас, когда все уже закончено. Когда солнце восемнадцатого июня зашло, и наконец-то наступил вечер, почти ночь, после которой для Итачи еще очень долго не наступит рассвет. Но ничего. Правда, ничего страшного. Главное, что все позади. Это главное. Да. Итачи встал им навстречу из лужи своей же крови, слабо, почти шатаясь от бессилия, боли и изнеможения. Он все еще держал в руках свой окровавленный меч, а они все — там, на другом конце зала, под каменными сводами корпуса Корня, сколько их? — смотрели на него. Они наконец-то пришли за ним, как он и просил в своей записке. Те, кто был его товарищем. Другом. Одноклассником. Может быть, там был Какаши. Может быть, там был Наруто. Может быть, там была сама Цунаде. Итачи не видел, его глаза болели и различали только размытые силуэты перед собой. Какая разница, кто они. Какая разница. Главное, что они тут. Они пришли за ним. Они арестуют его за то, что он только что оставил гору и океан в двадцать восемь тел. Они осудят его и бросят в тюрьму на много лет, поставив печать на глаза, связав его ремнями и заперев в темной камере, куда не достанет луч солнца. Но Итачи не будет сопротивляться. Он не убежит. Не будет больше лгать — ни себе, ни им. Он все еще их шиноби и все еще уважает их, любит их деревню и свой долг, ради которого здесь. Ему всего лишь все равно. Он уже по другую сторону. Он на той стороне, куда его толкнул младший брат, и он видит все со стороны, издалека, с мягкой улыбкой на губах, с пониманием, с осознанием, без злобы, без ненависти, с благодарностью. Они что-то говорили ему. Хором или по отдельности — непонятно. Итачи не слышал. Вернее, слышал, но не понимал, не мог понять, хотя пытался изо всех сил. Итачи не понимал их языка и их криков. Вдруг разучился делать это. Он не видел их лиц. Они были мутными — мутными лицами в униформе джоунинов и Анбу. Они что-то говорили. Говорили, говорили, говорили, но что? Что? Что они могут говорить? Черные перчатки были насквозь пропитаны холодной смрадной кровью и теперь намертво присохли к коже рук — Итачи внезапно с дрожью и ярким осознанием ощутил это, как и холод каменных сводов, в которых с эхо отражаются их голоса, как и крики умирающих до этого. Итачи взглянул на свои черные руки — на левую, которую поцеловал ему Саске. Она была грязная, мокрая, холодная, стянутая, корявая. В перчатке, пропитанной насквозь кровью. Дрожащая от усталости и боли. Рука, которую поцеловал Саске. Поцелуй, которым он его проклял. Нет, его проклял не этот поцелуй. И даже не тот, что был на кухне в день кровавого заката. Нет, Итачи прокляла его собственная одержимость. И тут внезапно он понял, о чем говорят те люди, которые пришли за ним, которых он ждал, к которым не испытывал ничего, кроме понимания и благодарности. Да, он внезапно, с чудовищным озарением понял. Понял, когда взглянул на них с изумлением и непониманием. Итачи вглядывался в каждое из лиц, в каждую пару глаз и с удивлением читал везде одно и то же. Одно и то же. Боже, одно и то же. Они же не понимали его. Они спрашивали, зачем он это сделал. Зачем он оставил им двадцать восемь трупов. «Зачем?» — самого себя спросил Итачи, все еще с изумлением смотря на них. Зачем? Они, правда, не понимают? Теперь я осознаю, почему Саске говорил мне, что я ничего не понимал, подумал Итачи, вдруг как никогда четко, ясно, ярко видя все вокруг во всех красках этого прекрасного мира, который всегда любил, несмотря ни на что. Теперь я осознаю, почему он мне это говорил. Я действительно не понимал. Я говорил ему то, что говорят мне они, а он уже был не здесь, а там, где ты все осознаешь. Теперь я стою здесь, на его месте, теперь я вижу, как это смешно и глупо. Теперь я вижу, что они не понимают и не поймут. Теперь я вижу. Я вижу. Я прозрел. Я вижу их. Ха… Итачи ощутил, как нечто внутри него треснуло, щелкнуло, хлестануло его по щекам и груди как хлыст, как пощечина, как корявый лед. Он глубоко вздохнул, захлебнувшись в смешке, потом еще раз. Еще раз. Ха. Еще раз. Ха-ха. Ха. Внезапно Итачи разразился громким, булькающим смехом. Его ненормальный смех заглушил даже их крики, даже их приказы и просьбы немедленно бросить оружие, закрыть глаза, встать на колени и сдаться им. Ха-ха-ха! Да-да-да, теперь он понимал, Господи, он все понимал, понимал, почему Саске тогда смеялся! Он понимал, почему Саске смеялся, сидя в луже той крови и утонув в своем плаще. Он тогда смеялся так громко, безумно, с бульканьем и хрипом, почти в истерике и бесслезном рыдании от отчаяния, счастья и боли, а теперь так же смеялся Итачи, и, боже мой, он все понимал. Да, он все, все понимал, наконец-то все понимал! Если бы он понял все раньше, он бы тогда так же сел рядом с Саске, смеялся бы с ним, но тогда он не понимал, а сейчас… Неужели им не ясно, что ему все равно, потому что он сделал свой выбор, все понял, принял себя и избавился от сомнений! Ему все равно, потому что все позади! Ему все равно, и поэтому он так безумно, радостно смеется как ребенок, стоя посреди океана мертвых тел, и да, он спятивший от своей любви и одержимости ею, вы разве не знали? Поэтому он задыхается от этого животного смеха, не видя ничего мутными, слезящимися от боли глазами. Ему все равно! Господи, что может быть прекраснее в этом мире! Все равно, когда он бросает свой окровавленный меч. Все равно, когда опускается на разбитые колени, закрывая глаза и послушно протягивая вперед ледяные дрожащие руки, которые через секунду заламывают сразу несколько человек, пригибая его к крови и холодному полу, почти впечатывая его туда, как будто он сейчас вырвется из их рук. Все равно, когда его глаза завязывают. Все равно, когда его с пола грубо поднимают несколько пар рук, когда на него смотрят остальные — в шоке, в ужасе, в непонимании, а он сам уже сорвал голос от смеха, и теперь только улыбается, когда его толкают, чтобы он шел. Нет-нет, им нечего бояться. Итачи ничего не будет от них скрывать. Он скажет, что, да, он сделал это добровольно. Нет, он не жалеет ни секунды. Нет, не раскаивается. Да, его решение было взвешено. Да, его решение было принято еще несколько дней назад. Да, Итачи сделал это ради брата, которого любит, и теперь Саске не угрожают смертью люди в плащах и масках, теперь он может жить спокойно. Да, Итачи сделал это ради их мира, в котором никогда и ни с кем не должно повториться то, что случилось со всеми ними, в котором никто не должен быть поставлен перед выбором, от которого мучился он сам — и он уничтожил то, что заставляло их, братьев, друзей, товарищей, грызться друг с другом, поэтому нет, он не жалеет, он сделал то, что должен сделать любой шиноби. А еще он понесет наказание за своего младшего брата, только не заносите его имя в книгу Бинго, умоляю. Да, Итачи сделал это в здравом рассудке. Потому что все это время он был тем самым единственным, кто мог что-то сделать для Саске, как-то спасти его, как-то остановить все это безумие, любой ценой, любыми путями, только бы все окончилось. И он сделал это. Пусть так. Пусть это не лучший способ. Да, ужасный. Да, он не хотел их смертей. Да, может быть, многие из них были достойными людьми и шиноби. Да, он не хотел быть предателем и сидеть в тюрьме Листа для особо опасных преступников. Да, у него не было выхода, потому что у него сердце старшего брата, которое не может дать своего младшего брата в обиду. Потому что он не мог позволить им дальше убивать его, просто не мог, поймите же. Поймите! Поэтому Итачи наконец-то сделал это, и, боже, он счастлив, да, счастлив, вы не поверите, никто не поверит, но он счастлив до безумия! Итачи знает, что он долго не увидит небо. Он знает, что долго не ощутит холод и запах дождя. Он знает, что долго не возьмет в руки оружия. Он знает, что долго не будет купаться в тепле солнечных лучей и вдыхать пыль лесов и сок скошенной травы. Итачи знает, что долго не сможет видеть тот самый шаринган, сплетенный из летних алых лучей солнца и запаха кровавого заката из душистого табака и полыни. Тот шаринган, которому он отдал свое сердце. Все, что у него было. Все. Но Итачи справится. Он знал и знает, на что идет. Как знал и Саске, кладя ему в тот день на колени окровавленную катану и перечеркнутый протектор Скрытого Листа. Они оба знали, на что идут. Но им было все равно, потому что они думали только об одном — друг о друге, и это было самым важным в их жизни. Как хорошо наконец-то это понять. Как хорошо, как же это хорошо. Сегодня было восемнадцатое сентября, к слову. Самый разгар осени. Отличный осенний день без колючей влажной прохлады, но с бескрайним бледно-голубым небом серебристого оттенка и с почти полупрозрачным, мерцающим диском солнца над головой. Итачи продолжал улыбаться, когда его вывели на улицу под шум и гулы всеобщего ужаса и непонимания. Ему все равно. Сегодня было восемнадцатое сентября — ровно три месяца с восемнадцатого июня. Сегодня восемнадцатое сентября, повторил про себя Итачи, счастливо и открыто улыбаясь разбитыми, окровавленными, дрожащими губами. Сегодня я исцелился. Сегодня в четыре часа дня я закончил эту историю в три месяца. Сегодня я сделал то, что должен был сделать восемнадцатого июня. Я спас своего брата. Я плюнул им в лицо, как ты хотел, Саске. Я вытер об них ноги. Я сказал им, что они не смеют скармливать нас друг другу. Я сказал им, что они не смеют заставлять меня отказываться от моего брата. Не смеют заставлять меня отвернуться от тебя и покинуть тебя. Не смеют заставлять меня смотреть на твою смерть и на то, как они мучают тебя. Потому что ты — мой младший брат. Не больше, не меньше. Ты — мой брат, и я безумно счастлив, что у меня есть мой брат. Я сделал это. Спустя три месяца борьбы я сдался тебе, и это исцелило меня. Я отдал тебе все, что у меня есть. Я вырвал свое сердце и отдал тебе, а ты съел его на моих глазах, и это оно горит в твоих глазах, из него сделан твой мангекье. Сегодня восемнадцатое сентября, и я счастлив как никогда в этой жизни. Я счастлив, что я сделал то, что должен был. Я счастлив, что ты — все, что у меня есть. Я счастлив, что сошел с ума. Я счастлив, что в моей жизни было это восемнадцатое июня. Я счастлив. Саске, я так счастлив. Конец части 2.