Отдел №69

      — Ты говорил, что никогда не станешь мне врать!       Голос громко разносится по всей камере для заключенных, гулко отражаясь от стен и попадая точно в цель — сердце за решеткой. Светло-серые стены давят, нагнетают атмосферу, доводя до предела, а железные прутья разделяющие двух парней, наверное, единственное, что удерживало старшего от смачной пощечины по красивому лицу своего парня.       — Прости, прости Юнги-я! Я не хотел, я думал, что просто расслаблюсь!       Парень за решеткой буквально пытается выбраться сквозь железную преграду к начальнику полицейского отделения, в котором его заперли. До коликов хочется сократить это расстояние до минимума, упасть на колени и прирасти к ним, лишь бы старший посмотрел как раньше, вместо того, чтоб отходить к противоположной стене. Как же тошно на сердце. «И нахрена я сунулся в тот бар? Неужели не мог подумать перед этим?!»       — Расслабился? — изумленно выгибая брови от почти что шока, сдерживая внутренне взвывших бесов, сквозь зубы проговорил брюнет. Его бывший повседневным покер-фейс давал трещину, нагло выдавая все эмоции. Бесит до жути то, что происходило сейчас. Бесило и пару часов назад от того, что пришлось тратить все многоголовые запасы нервов на единственный прокол со стороны Чима. И все еще бесит так, что в желудке язва на нервной почве так и грозится нарвать. — Ты понимаешь, что не только смог разрушить мое доверие, но и загремел в каталажку на двое суток! Ты ведь, блять, танцор! У тебя выступление через неделю, а на щеке синяк размером с мою руку!       — Юнги!..       — Что «Юнги»?! — Мин подлетает к преграде и хватает блондина за ворот белой майки, на которой красовался коричневатый след от выплеснутого коньяка. Юн злой, смотрит в глаза Паку, с болью для себя узнавая в любимых зеркальцах раскаяние и мольбу. Это заставляет его немного смягчиться, прикусив себе язык. — На кой хрен ты полез драться с этим ублюдком, а? Тебе приключений на свою задницу не хватает?! — кипит старший.       — Это и твоя задница между прочим…       — О, не волнуйся! — с издевкой протянул брюнет. — О ней-то я позабочусь!       Щелчок замка на решетке для Пака кажется словом прощения, сейчас это самый прекрасный, божественный звук, и в его глазах горят огоньки радости, пока старший медленно входит в камеру. Мин знает что делает, знает и то, что сегодня дежурит в участке один, предварительно сослав всех подчиненных домой, потому что отодрать этого «непутевого придурка» хотелось до спазмов, а два дня ждать было не в силах Юнги.       Он закрывает решетку, незаметно для Чима, и подходит к тому вплотную, не прерывая контакта шоколадных глаз. Сколько всего он уже видел в них — перечесть не получится, ибо памяти мало будет, но теперь желание у Юна было лишь одно, да такое сильное, что тот нетерпеливо закусывает собственную губу, чего обычно никогда не делает — растоптать эту мнимую надежду на столь быстрое прощение.       Разворот на сто восемьдесят градусов и лишь короткий вдох на всю камеру. Шеф не церемонится и резко нагибает Чимина вниз, к небольшой скамейке у одной из стен, прикладывая щекой к холодной поверхности дерева одним точным, отработанным годами на службе, приемом. Младший и понять не успевает, что это сейчас происходит, он чувствует как саднит губа, которая попала под слегка не рассчитанную подачу, а после лишь слышит пробирающий до костей треск.       Чиминовская футболка неистово трещит под напором длинных пальцев Юнги и младшего это нереально пугает, но куда больше заводит. Такая перемена для блондина — слишком неожиданная, так что он и ухватиться в ответ не успевает, висит куклой и боится вздохнуть лишний раз. Юн чертовски зол, так зол, что выжимать можно, но вместо того, чтоб выжимать что-либо из себя самого, Мин выжимает стоны из Пака. Младший скулит, чувствуя, как больно старший давит руками, уже на голые лопатки, опуская ниже, лишая Чимина опоры в виде собственных рук. Придавливая к холодному, почти ледяному, кафелю камеры, шеф приподнимает паковсковский зад.       — Юн!.. — дрожащим голосом молит блондин, наконец приходя в сомнительное чувство.       В конечном итоге, пол настолько холодный, что заставляет карамельную кожу Мина гореть тысячами искорок. Пак прикрывает глаза, смаргивая застилающую пелену возбуждения. Он псих. Неадекватный, потому что у него стоит на открыто садистские действия, и он противится лишь отчасти. Но потом Пак ойкает, стоит запястьям коснуться чего-то прохладного и жесткого.       — Юнги, что ты?.. А!       Руки туго затягивает ремнем, прямо из рабочих брюк Мина, и Чимин охает без звука, глупо двигая ртом — совершенно забывая о боли в разбитой губе — точно рыба, хватая небольшие порции воздуха. Плечи пиздецки болят, их просто выкручивает наизнанку и плевать тут на развитую мускулатуру, мышцы едва-едва не сводит.       — Как думаешь, — подает голос Юнги, проводя пальцами по коже между скрученных за спиной рук, — у тебя выйдет расслабиться в таком положении, а, Чим-ми?       И после этого Пак понимает, что это полное фиаско. Он проебался настолько, что теперь страшно по-настоящему. Таким голосом Юнги говорит, когда не шутит. Таким голосом Юн говорит, когда очень зол и не будет слушать ровным счетом никого. От такого Чимин боялся не пошевелить завтра ни мускулой.       — Юнги, прости, прости меня, пожалуйста! — начинает верещать Чимин, слыша, как за спиной Мин расстегивает свою одежду. — Я никогда больше не буду тебе врать! Прости, прости, что не сказал про бар, прости, что соврал насчет поездки к матери, пожалуйста, Юнги-я!       Старший слышит лежащего Чимина, но выставленная кверху задница, только и делает, что перенимает все внимание на себя. Как маячок, она, то и дело, виляет из стороны в сторону, стоит Паку попытаться принять более удобное положение, но это лишь сильнее раззадоривает Юнги. Злость, затуманивающая разум шефа, постепенно сменялась дурманящей похотью. Эта поза, невинный скулёж и иногда срывающиеся с губ хрипы и стоны, от постепенно нарастающей боли в спине и плечах — красная тряпка на арене с быком, коим сейчас приходился Юн. Чимин и не представляет, как он просчитался, когда решил не говорить парню о том, что хочет выпить в баре, еще больше он просчитался, когда сказал совершенно иное. В его планах не было драки с каким-то наглым ублюдком, напившимся в дрова, так что стоять не мог, и дважды вешался на Пака в моменты «слабости», собственно тогда блондин и сорвался, приложив неизвестного рожей к столешнице. Если бы не его визгливая баба, которая и позвонила в участок, то Мин так бы и не узнал о маленькой чиминовской шалости, да только теперь две светлые половинки грозятся получить хороший урок. На будущее, так сказать.       Юнги шлепает Чимина по заднице и слышит шипение в ответ. Улыбается половинчатой улыбкой, а после резко стягивает свое нижнее, уже немного мокрое белье и входит без подготовки, грубо прихватив Пака за бедра. Младшего пробирает жгучая боль, вместе с диким наслаждением, потому что Юн вошел без смазки и попал сразу по простате. Его спина выгибается еще сильнее, а ноги уже давно бы разъехались, если бы не держащие их джинсы оставленные чуть выше колен. Он стонет, сжимается всем телом, заставляя самого Мина морщиться от тугости, смаргивает слезы, капающие на пол. Чим забывает про связанные ремнем руки — все внимание остается на ощущениях от члена Юнги у него в заднице. Старшего забавляет слышать, как хрипит блондин, как тот пытается не показать, что ему не только жутко больно, но и пиздецки хорошо, но забавляет ровно настолько, чтобы не забыть толкнуться еще раз, только грубее.       Старший срывается на четкий и быстрый темп, стоит Чимину попытаться развернуть к нему свое лицо. Юнги припадает к нему и почти наваливается всем своим корпусом, давя на и без того ноющее от положения связанное тело. Болят суставы и ноют от растяжения мышцы, а с каждым толчком боль все отчетливее отпечатывается в мозгу Пака, заставляя того от стонов перейти к несдержанному крику.       — Юн-ги! — разбивая по слогам от толчков, пробует сказать Чим. — Я!       Голос срывается, он хватает ртом воздух, потому что Мину от чего-то недостаточно такой пытки — старший хватается за ремень между запястий и тянет на себя. Пака тут же скручивает от судорог пробирающих все тело разом. Ему больно, хорошо, страшно и не понятно: руки кажется выломали, а тело размякло после оргазма. Псих, псих, псих! Чимин кончил именно тогда, когда шеф дернул его руки назад, так и не притронувшись к себе.       Юнги долбится еще пару минут, выслушивая более тихие, на придыхании стоны, а потом выходит, издавая характерное хлюпание, и изливается прямо на спину и завязанные руки Чимина, пачкая заодно его волосы и свой темный кожаный ремень. Блондин падает на пол. Его тело полностью обмякло, ему не просто не хочется двигаться, ему чисто физически больно. Когда Юн развязывает руки, Паку хочется двинуть старшему в челюсть, но даже пальцы не двигаются. Мин видит заплаканное лицо своего парня, покусанную и разбитую губу, от которой на полу остался небольшой кровавый след, и ему хочется самому себе надавать пару тумаков за то, что не рассчитал степень наказания. Он наклоняется к Паку и вытирает брызги семени с любимого тела, опускается к запястьям младшего и аккуратно целует места, где расцвели красные отметины. Загладить вину хочется, хоть внутри все и протестует, ведь это Чим виноват в своей лжи, но Юнги понимает — перегнул палку. Он натягивает на блондина белье и штаны, морщась, выслушивая недовольные постанывания от боли, накрывает плечи своим пиджаком.       — Прости, — шепчет он на ухо Чимину, когда приподнимает того и сажает к себе на колени. — Не хотел быть настолько грубым.       У Пака чувства точно не на месте. Он неожиданно начинает плакать, скрывая собственное лицо у Юнги на плече. Мин целует своего маленького щеночка в висок и медленно поглаживает по спине, помогая успокоиться. На душе скребутся кошки, Юнги противно от самого себя, но сделанного не вернуть.       — Это ты прости. Зря я так верчу твоим доверием, — хлюпая носом говорит Чим. — Обещаю, больше так не поступлю.       Брюнет заглядывает Паку в глаза, а потом улыбается, склоняясь к любимым пухлым губам целуя, аккуратно проводя языком по свежей ранке.       Прощение, такая сладко-горькая штука, которую приятно смаковать, когда партнеры как инь и ян — садист и мазохист. Здорово, что им повезло.       «Даже не знаю, стоит сказать ему, что я был бы не против повторить, только на мягкой кровати у нас дома или же нет?» — думает Чимин, сидя в кабинете шефа полиции, попивая приготовленный Юнги чай с печеньем, пока не начался новый рабочий день за решеткой.