Technicolour life

Adele — Hello

Спустя ровно десять лет я вновь прихожу сюда, сдерживая судорожные всхлипы еще около разрушенной на две трети калитки. Дрожащей рукой провожу по тому, что раньше считалось моим домом. Нет. Нашим домом. Я прихожу сюда, получив письмо Гарри из Хогвартса. Он подружился с мальчишками Уизли, всеми четырьмя, а их маленькая сестричка — Джинни зацепила его своими рыжими волосами. Да, у Поттеров в роду выбирать рыжеволосых.

Но ты выбрал не ту, Джеймс.

Мои губы подрагивают в улыбке, заметив памятник, посвященный тебе. Конечно, Джеймс Поттер не может умереть тихо, без сенсаций, не оставив после себя ничего.

Ты оставил нас. И как же я ненавижу тебя за это.

Только вот себя самого ты забрал с собой. Как так, Джеймс? Ты же всегда хотел быть затычкой в каждой бочке? Куда ты делся, остановив Волан-де-Морта? Почему мне не на что было посмотреть на похоронах, кроме как на пустой гроб? Куда делось тело несравненного и непобедимого Джеймса Карлуса Поттера? Мертвое тело? Спустя десять лет я всё еще не могу сказать это слово, не заикаясь. Никогда не думала, что стану такой сентиментальной и плаксивой дурой. Но даже после смерти тебе удаётся заставлять меня улыбаться или плакать. Ты невыносим, Поттер. Пыль, что скопилась на разрушенных останках дома прилипает к холодным, но потным ладошкам. Здесь была гостиная.

Здесь мы виделись в последний раз.

Тут висели наши колдографии. До появления Гарри — только мы вдвоём, кое-где вся компания, не распавшаяся даже после Хогвартса, а кое-где мои рисунки, которые ты называл произведениями искусства. После рождения — Гарри, только что привезенный из больницы св. Мунго, Гарри, летающий на метле, ты и Гарри в оленьих рогах, мы втроём в свитерах, что подарила нам хохотушка Молли Уизли на наше последнее совместное рождество. Половицы скрипят под ногами. Тут когда-то, десять лет назад, была кухня. Ровно десять лет назад ты заходил сюда, уложив Гарри в кроватку, чтобы закончить с лицом последней тыквы, когда я обернулась и случайно опрокинула на тебя миску с тестом для хэллоуинского печенья. По телу проносится наш смех, тихий, чтобы не разбудить олененка, губы дрожат, вспоминая быстрые нежные поцелуи сквозь смех, сердце перестаёт биться, чувствуя ту любовь, что исчезла со взмахом палочки и зеленым светом. Тушь растекается по щекам, не говоря уже о подводке, но знаешь, мне как-то всё равно. Я ударяюсь головой о что-то и тихо смеюсь, поняв, что это бумажные журавлики, что мы делали в…вшестером. Когда половина из нас еще не ушла на тот свет. Это лестница.

Рядом с которой до сих пор не смылся кроваво-красный след, оставшийся после твоего падения.

А ведь эта кровь — единственное, что осталось тут после тебя, Джеймс. Единственное, до чего я могу докоснуться, чтобы хоть как-то удостовериться в том, что ты был тут. Пол грязный, пыльный, в осенних листьях, но пятно от твоего затылка настолько манит, что мне все равно на своё новое пальто. А слезы-то нескончаемым потоком катятся вниз. Моё лицо уже десять лет омывается ими. Ток пробегает по пальцам, и я вспоминаю все твои стычки со слизеринцами, заканчивающиеся в Крыле у мадам Помфри. Все твои разбитые носы и коленки после квиддичных матчей, которые ты приходил залечить ко мне, все твои чертовски маленькие ранения, что ты получал на рейдах, всё же сочившиеся кровью, которую мне всегда приходилось останавливать. Самое страшное на стычке с Пожирателями, что было у тебя — рассеченный живот. Так куда подевалась твоя удача, когда к нам в дом пришел Он. Я силой заставляю себя подняться и идти дальше. Лестница обвалилась практически вся, и идти по ней чертовски опасно. Справа на втором этаже сразу наша спальня. Кровать уже превратилось в что-то подобное лежаку из досок, но докоснувшись до матраса, я вздрагиваю, невольно вспоминая ночи, проведенные вместе. Наши ночи, наполненные нежностью и любовью, грубостью и страстью, счастьем и ссорами. Как мы спали вместе, будто что-то одно целое. Как ты меня обнимал, словно я — любимая мягкая игрушка, как зарывался в мои волосы, где после рейдов нередко можно было отыскать веточки и листочки. Как приносил мне завтраки в постель, которые стали получаться раза с десятого, но даже подгорелые тосты с соленым кофе были лучшим, что могло произойти со мной. Я прохожу дальше, и начинаю трястись, будто сижу на электрическом стуле. Это спальня Гарри, ставшая для меня адом, чертовым местом. И события, произошедшие ночью тридцать первого октября, перекрывают все счастливые, что были раньше. Быстро, словно в короткометражном фильме я вижу картины, заставлявшие меня кричать во сне на протяжение трех лет. Будто это произошло вчера, я вижу, как бегу с Гарри в руках, пытаясь загородить чем-либо выход. Как материнские инстинкты превосходят страх. Я помню, как готовилась к смерти, как боялась, что Гарри испугается. Как услышала звук падения тела, как мне хотелось закричать на весь мир, спуститься вниз, чтобы узнать — это Он, не ты. Как истерично улыбалась, понимая, что все лучшие люди из мой жизни уходят, один за другим. Я чертовски хорошо, до дрожи во всём теле, до истерических всхлипов помню, как умоляла не трогать Гарри, убить сначала меня. Как понимала, что без вас двоих моя жизнь бесцельна и бессмысленна. И как увидела зеленый поток света, проткнувший меня насквозь. С удивлением вспоминаю, как очнулась спустя несколько секунд, понимая, что жива. Как заранее начала рыдать, понимая, что в кроватке лежит мертвое тело Гарри. И как шептала слова благодарности Мерлину, Богу, всем на свете, сжимая его живого с шрамом на лбу в виде молнии в объятиях. Я помню, как счастлива я была, спускаясь с чего-то, похожего на лестницу, по которой поднималась сегодня, думая, что ты жив. Ведь мы с Гарри отделались лишь небольшими шрамами. А дальше — лишь отрывки. Как Сириус пытался успокоить, прижав к своей вздрагивающей от слез груди, как Ремус тихо утирал слезы, укачивая плачущего Гарри на руках, как они все искали твоё чертово тело, пока мы лежали в Мунго. Я помню, как мне вкалывали идиотское успокоительное после того, как мне сказали, что, вероятно, заклятие стерло тебя с лица земли. Джеймс, я отдала бы всё, чтобы стереть эти воспоминания из своей головы. И те, где я хоронила пустой гроб, и те, где мне приносили совсем ненужные соболезнования сотни людей, хотя мне нужно было лишь одно — живой ты. Я помню те кошмары, из-за которых я просыпалась в холодном поту, а сонный четырехлетний Гарри бормотал во сне «Мам, спи, все хорошо» и слабо тянул на себя маленькой ручонкой, пытаясь успокоить. И впервые я тут на десять лет твоей смерти. Если бы ты был жив, я уверена, ты бы сейчас прижал мне к себе, пытаясь успокоить. Ну, или испугался бы это всхлипывающее чудовище.

Привет с другой стороны, Джеймс. Как тебе в раю?

***

— Лилс? — Ну вот, у меня уже галлюцинации. Твой голос вновь повсюду. Или это я сама говорю его, пытаясь представить тебя живого? Да хрен его знает, но успокоительное мне бы сейчас не помешало, — рыжеволосая утирает трясущимися руками скатившуюся тушь по щекам, пытаясь привести себя в порядок, но разрывается еще более громкими рыданиями, переходящими в нечто, похожее на крик. Слишком больно. Слишком невыносимо. — Лилс, это я, — голос отражается в пустых стенах, заставляя её закричать еще громче, зажмурив глаза. — Прекрати! Прекрати издеваться надо мной! Джеймс, прошу, пожалуйста. Уйди. Спустя десять лет уйди наконец из моей головы. Я была бы счастлива умереть, оказаться на твоём месте, чем выносить такие муки. Прошу, оставь меня. Она трясётся, всхлипывает, жмурит глаза, будто пытаясь представить, что всё это — сон, который вот-вот должен закончиться. Поднимает веки и последнее, что видит, перед тем, как упасть в обморок на две минуты — обросшее щетиной, постаревшее ровно на десять лет, такое же родное лицо Джеймса, тянувшего к ней руку. - Я не мираж. Я живой, Лили. Это я. Джеймс… — Поттер, — слабо всхлипывает, расплываясь в легкой улыбке и буквально падает в руки мертвого мужа, успевшего подхватить её.

Не такого уж и мертвого, судя по всему…